© Л. И. РУБЛЕВА, кандидат филологических наук

В романах Василия Трофимовича Нарежного (1780 - 1825) вычленимы различные типы речи: от объективированных речевых структур, где нет прямых авторских оценок, до субъективных, где автор проявляет себя открыто. В его прозе повествователь, комментируя действия героев, описывая их чувства и состояния, создает некую "субъективную сферу автора", и очевидно стремление к включению ее на равных с "субъективной сферой персонажа".

Наиболее активно романист использует различные виды "описания". Согласно "Словарю древней и новой поэзии", "Descriptio - описание есть несовершенное и неточное определение, definitio. Оно показывает некоторые свойства предмета и обстоятельства вещи, достаточные для получения о ней понятия и отличения от других вещей, не разбирая, однако ж, состава ее и самой сущности" (Остолопов Н. Словарь древней и новой поэзии: В 3 ч. СПб., 1821. Ч. 2. С. 296).

стр. 12

Особый интерес представляют описания, в которых изображаются внешний вид и внутренние качества героев: в характеристиках положительных персонажей просматриваются приметы "нового слога" сентиментализма. Примером описания отрицательного героя может служить портрет князя Светлозарова, героя романа "Российский Жилблаз" (1814): "Он был одет великолепно и на три сажени простирал благоухание. На руке сиял дорогой перстень. Он сидел, развалившись в креслах, и левою рукою играл цепочкой от часов, а правою держал небольшую трость, которой золотым набалдашником щелкал себя по зубам" (Нарежный В. Т. Избранные сочинения: В 2 т. М., 1956. Т. 1. С. 70; далее только том и стр.).

В это объективированное описание, тем не менее, проникает авторская оценочность, окрашивая его тонкой иронией. Дальше она еще более усилена за счет включения прямого авторского слова "говорю я", повторения фразы "нельзя было, и подумать", а также сравнением героя с Аполлоном: "Нельзя было и подумать, чтоб князь Светлозаров, будучи в таких уже летах, когда мужчина невольным образом, без всякого намерения принимает вид важный; нельзя было подумать, говорю я, чтобы князь мог походить на молодого беспечного человека, упоенного лестною надеждою любви и счастия. Князя можно бы уподобить вечно юному Аполлону, если бы бог сей, когда-либо делал прыжки на Олимпе" (1,71).

В ином ключе описывается внешность и характер положительной героини Елизаветы: "В пасмурных взорах ее плавала кроткая чувствительность, нежность обнаруживалась в каждом ее движении, невинная простота души казалась иногда даже застенчивостью. Когда сестра ее рассказывала о феатре дедушки, о его торжествах и вздыхала, Елизавета уходила в сад, опиралась о вишневое дерево, смотрела на безоблачное небо, на игривые звезды и также вздыхала" (1,46). Здесь употребляется характерный набор языковых средств "нового слога" ("простота души", "кроткая чувствительность"), но еще слишком абстрактно, без жизненной конкретности, психологической глубины.

В "Аристионе, или Перевоспитании" (1822) эпизоды посещения главным героем соседей- помещиков содержательно значимы и соответствуют общей идее произведения. Сочными мазками создает Нарежный запоминающиеся образы-портреты невежественных и праздных помещиков. Это пан Сильвестр, страстный охотник, пустивший свое хозяйство по ветру, скупец пан Тарах, игрок и кутила пан Парамон и другие. Автор дает четкие моральные оценки. Каждый персонаж имеет уже сложившийся характер, свое устойчивое "ядро".

В характеристике Парамона писатель подчеркивает его развращающее влияние на окружающих: "Тунеядец, развратник, губящий себя, свое семейство, всех окружающих и готовящий себе проклятие от всех, коих благосостояние вверено его власти" (Нарежный В. Т. Ари-

стр. 13

стион, или Перевоспитание: в 2 ч. СПб., 1822. Ч. П. С. 61; далее - только часть и стр.). Деревня его превратилась в развалины, "самый дом помещичий близок к разрушению, дубовый лес вырублен, дети его крестьян бегают полуголыми и нищенствуют". Парамон ежечасно предается веселью и осуждает соседей за скупость и праздность. Сильвестр показан человеком, который не умеет управлять крестьянами, также ведет праздный образ жизни, все время проводит на охоте. "Хозяйствовать" для него - бить крестьян плеткой. Подобен Сильвестру и его сын - "лентяй, грубиян, охотник таскаться по лесам и болотам и теперь двадцати двух лет не знает грамоты" (II, 13).

В галерее персонажей особое место занимает пан Тарах. Он характеризуется автором и несколькими персонажами, что придает образу многогранность и сложность. Желанием дать объективное изображение объясняется включение в описание Тараха противоречащих друг другу суждений: "примерный муж в скромности и хозяйстве", а также "скаред", "несчастный человек", "гнусный скряга" (II, 28 - 30). Аристион слышит злые реплики крестьян, недовольных своим хозяином, сам знакомится с героем, затем видит примеры "бережливости". Дополняет "портрет" героя описание его "челядинцев", которые "состоят из парней, у коих, кроме лохмотьев на теле и отваги в душе ничего не осталось, и девок такого же покроя". В характеристике героя Нарежный подчеркивает типичность созданного характера: "Если бы можно было из десяти скряг слепить одного, то вышел бы пан Тарах"; "Благодарю тебя, господи, что не все - паны Тарахи" (II, 30).

В соответствии с дидактической задачей, гротескно представленным невежественным помещикам противостоит положительный пан Герман, призванный убеждать в том, что счастье - в "трудолюбивой, умеренной жизни". Это закреплено "значащим" именем героя: в южнославянской мифологии так называли персонажа, воплощающего плодородие (Мифологический словарь. М., 1991. С. 151). Для Нарежного важно подчеркнуть, что Герман испытал нужду, а она "есть превосходный учитель правилам житейским" (II, 80).

Характерная черта прозы Нарежного - описание переживаний и эмоций героев в критических ситуациях. Например, состояние аффекта чаще всего описывается при помощи литературных штампов того времени: чувства гиперболизированы, в их передаче ощущается наигранность и неестественность, автор многословен. Излишний пафос возникает от изобилия метафор со стертым значением. Нередко используется прием амплификации, то есть нагнетания чувств путем последовательного их описания во все возрастающей степени: "Кто опишет положение князя Гаврилы Симоновича по прочтении письма сего! Волосы его стали дыбом; крутящиеся глаза налились кровью, на щеках выступил гнев в синебагровых пятнах. Он обратил к небу взоры, хотел что-то сказать, но губы его дрожали. Он скрежетал зубами

стр. 14

и трепетал всем телом. Природа его не выдержала такого сильного борения, он застонал и пал на пол" (I, 254); "Кто опишет поражение Аристионово? Он едва не лишился чувств; дрожа во всем теле, опустился в кресла, уставя мутные глаза на прибежавшего Макара. Тяжелая гора легла на сердце его, кровь в жилах то кипела, то леденела, он едва дышал, и холодный пот струился по лицу отчаянного. Сколько Макар ни прилагал старания успокоить его, тщетно! Ни одно слово не вырвалось из уст его. Ни одна капля не прохладила его гортани; он едва в силах был указать пальцем на постель; рыдающий дядька уложил его и, видя, что господина бьет лихорадка, спросил со стоном: "Не позвать ли доктора? - Не надобно", - отвечал тот со скрежетом зубов и дал знак - удалиться" (I, 44 - 45).

Часто встречаются однотипные языковые средства: "дрожа во всем теле", "глаза налились кровью", "с воплем пал", "с воплем терзал", "произнес дикий вопль", "поднял вопль". Эмоциональность и экспрессивность усиливается за счет употребления слов со сниженной стилистической окраской: "Все оторопели" (I, 68); "Простаков пялил глаза и сам себе не верил" (I,247). В "Аристионе" подобных словоупотреблений значительно меньше.

Нарежному удается уйти от литературных шаблонов, описывая чувства героев просто и естественно: "Так провел всю ночь Иван Ефремович; то садился, то вставал, то опять садился, но все не мог ни на минуту успокоиться" (I, 244). Используется простая синтаксическая конструкция с однородными сказуемыми, последовательно передающими состояние взволнованности героя.

Авторское "я" обнаруживает себя в комментариях, которые включаются в текст: "Иван Ефремович поражен был письмом сим. Всякий отец, разумеется, добрый и нежный, поставь себя на его место, и легко увидит, как побледнел старец, и сердце его окаменело. Закрыв глаза и опустя голову на стол, он был несколько времени в страдальческом положении" (I, 221); "Ход учения Аристионова был обыкновенный. Довольно сказать, что по десятилетнем пребывании в сем хране мудрости, на двух употребительнейших иностранных языках говорил он, как на природном; из географии знал, что Вена стоит на реке Дунае, а Париж на Сене... может быть, таковые познания иным, пасмурного нрава людям, покажутся недостаточными для богатого светского человека, так мы к чести его скажем, что он не худо рисовал, хорошо играл на скрипке..." (I, 4 - 5).

Интересно используется Нарежным портретное описание. Рассмотрим это на примере создания образа Людмилы, который занимает особое место в нравственном воспитании героя. Первое знакомство происходит при рассматривании ее портрета, то есть через восприятие героя: "Аристион смотрел долго на сие изображение. Грудь его высоко поднималась, глаза пламенели. "Небесное создание! - сказал

стр. 15

он вполголоса. - Сколько видно ума из сего возвышенного чела, сколько чувства в больших, черных, огненных глазах, которые куда ни обратятся, все побеждают, но, стыдясь своей победы, склоняются долу. На полных румяных щеках покоятся довольство, здоровье и невинность"" (I, 121).

Автору важно выдвинуть на первый план те черты, которые помогают, в соответствии с его дидактической установкой, характеризовать нравственно совершенную личность. Подспудно звучит мотив богатства-бедности, с этой целью в описание внешности вводится противопоставление: "...иначе в этих пламенных глазах вместо небесной кротости и невинности блистали бы тусклым огнем гордость и бесстыдство! На сих щеках, вместо расцветающих роз, роскошь и нега рассыпали бы бледножелтую тень, призрак усталости от пресыщения забавами" (I, 122).

Внимание Нарежного сосредоточено на описании чела, волос, глаз (взгляда), улыбки (смеха). Но он отказывается от типичного изображения, свойственного романтикам (чело, как правило, бледное, прорезанное морщинами, нахмуренное; волосы черные, густые, контрастирующие с бледностью чела; взгляд гордый, огненный, властный, проницательный; улыбка язвительная, надменная). Приметы романтического портрета автор использует в своих целях. Примером может служить образ развращенной Фионы: "Дверь тихо отворились и перед Аристионом предстала прекрасная, величественная женщина, одетая просто, но с величайшим вкусом. Она ласково улыбнулась, бросила быстрый, огненный взгляд на изумленного Аристиона, и, обратясь к графу, спросила голосом томным, сладостным, проницающим до глубины сердца: "Какому счастию обязана я вашим посещением?"" (I, 10 - 11).

Но в сердце героя царит Людмила. Ежедневно, в течение полугода "общается" Аристион с ее портретом в кабинете Горгония: образ "прелестной Людмилы в белом платье, опоясанном лиловою лентою, с розой на груди, беспрестанно представлялся его воображению" (II, 93). Заметим, что образ невинности, по аналогии с традицией переводной литературы, в прозе Нарежного всегда соотнесен с белым цветом.

В сатирических целях Нарежный использует контрастное портретирование. Колоритны образы "первых в городе ученых" - Ефросина, "маленького и толстого", и Полихрония, "высокого и худого". Их гротескность усилена несколькими неожиданными деталями: "Голова его (Ефросина. - Л. Р.) опрокидывалась назад, глаза закатывались под лоб, и нередко брызги, сыпавшиеся из уст его, орошали лежащих перед ним Вольфа, Лейбница, Декарта, Локка, Невтона. Разбирая свойства душ и духов, он, казалось, их видел, отличал каждый состав их, ощупывал, измерял, весил, и ни одна возможная из сих способностей не оставалась незамеченной, неисследованной"; Полихроний "был

стр. 16

уныл и робок. Губы его бледнели, пальцы невольным образом дрожали, голос его был, дребезжат, прерывист; он казался осужденным грешником, сидящим на эшафоте" (I, 132 - 133). Подобные сравнения героев будут использоваться Нарежным в романе "Два Ивана, или Страсть к тяжбам".

Индивидуально-авторский тип художественного сознания Нарежного проявляется и в использовании различных приемов комизма, характерных для сатирической прозы XVIII века. Одним из них является прием зоологизации. (В XIX веке описание персонажей, построенное на сравнении с животными, станет широко применяться в жанре "физиологического очерка".) Нарежный плодотворно использует эту живописную манеру: "Один как дикий волк рыщет по полям и лесам, а другой как летучая мышь сидит в гнезде своем безвылазно"; "они росли и жили, как дикие звери, имеющие острые зубы и длинные когти и с помощью сих орудий доставляли себе пропитание" (II, 57).

Описания состояний природы чаще всего краткие и лаконичные, выражены одним или двумя предложениями: "настал месяц май" (I, 243); "вечер прошел, и настала ночь" (I, 244). Как видим, они ограничены констатацией времени года или дня. Иногда показ природы перекликается с описанием состояния и чувств героев: "Настало утро. Оно хотя было не самое прекрасное, но казалось таковым для хозяев и их гостя" (1,52).

В описании природы очевидна сентиментальная манера: "Настал месяц май. Сады и леса опушились прелестною зеленью; цветы благоухали, поля волновались подобно морю, вся природа обновилась, блистая прелестью юныя невесты, идущей к алтарю с женихом" (I, 243).

Нарежный уделяет внимание и миру вещей, окружающих героев. Использование "вещного" образа можно встретить во всех произведениях писателя. Воссоздавая материальное окружение героя, он раскрывает особенности его характера. Так, при описании дома богатого откупщика питейных сборов Куроумова в "Российском Жилблазе" через деталь дается критическая оценка героя: "Дом его снаружи походил на дворец, а внутри был хуже сарая. Передняя в сем доме была обширная комната, увешанная кнутьями и пуками лоз; ибо Куроумов слыхал, что знатные отличаются, между прочим, от других и тем, что жестоко наказывают людей своих за маловажные вины, а часто и невинно, по одной прихоти... Господин Куроумов хотел доказать, что он - помещик, хоть и недавний, и в его доме раздавались стоны. Зала дома того была богато расписанная комната с позолоченными карнизами; зато вместо люстры висел мешок копченых окороков, а взамен жирандолей стояли бураки с икрою разных родов. Все комнаты были убраны подобным сему образом. Где стояли кадки с салом, где кучами лежали говяжьи сырые туши" (1,343).

стр. 17

Изображение Тараха напоминает Плюшкина: "Бледный, иссохший, с тусклыми взорами старик сидел на скамеечке у непокрытого испачканного стола. Перед ним стояла миса яшной кашицы, в которую он наливал по каплям льняное масло. Подле него сидела такая же старуха и считала капли" (II, 21). Автор неоднократно подчеркивает, что герой носит маску несчастного человека. В сцене приезда доктора, напоминающего о необходимости уплатить за визит, писатель указывает: Тарах "вскричал голосом здорового рассерженного дворянина" (II, 24) и т.п. Это единственный персонаж, данный во времени. Автор отмечает, что пан Тарах был некогда только бережливым хозяином, "но достоинство это простер до того, что сделался гнусным скрягою" (II, 30).

Характеристика помещиков дополнена описанием господского дома и крестьянских изб. Однотипное построение описания позволяет дать оценку: положительные герои живут благополучно, отрицательные - убого. Например, еще до встречи Аристиона с Парамоном автор фиксирует внимание читателя на картинах разрушения: "По правую руку увидели развалины довольно обширной деревни, а по левую - господский дом, также довольно обширный и также близкий к разрушению".

Иначе дано описание владений Германа: "Подошли к хутору, который состоял из небольшого, но красивого господского дома и двух крестьянских хат. Хутор расположен был на холме, по покатости коего зеленел сад, покрытый цветом. В подножии холма протекал широкий ручей. Прочный мост соединял поле с поместьем" (II, 64). Использование этого приема принципиально важно для авторской позиции. Это сформулировал Кассиан: "Наружность двора, дома, сада, слуг и служанок достаточно дают нам знать о свойстве хозяина" (II, 85). Поэтому, например, слуги Тараха, Парамона, Сильверста всегда "босые", "в лохмотьях", а слуги добродетельной Зинаиды - "опрятно одеты", их платья "простого фасона".

Заметим, что в романе Нарежного "Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова", связанном с сатирической линией русской литературы XVIII века, описание места действия (дом, беседка, сад) имеет только обличительный смысл, как, например, место встречи Чистякова с Харитиной призвано подготовить читателя к последующим драматическим событиям: "Я не мог судить о нраве хозяина по его саду. Тут у какого-нибудь болота стояли кусты прекрасных роз и лилей, а вокруг их возвышалась крапива. Превосходной работы мраморный купидон, привязанный к дубу, висел вверх ногами. Что за аллегория? Тут был бюст Сократа, представлявший, по- видимому, ту минуту. Когда сей языческий праведник отворяет рот для принятия смертоносной цикуры. Светлый взор, обращенный к небу, спокойные черты лица заставили меня остановиться; но я не мог

стр. 18

не улыбнуться, видя, что рот его напихан, был грязью. Одним словом, где я ни ходил, везде удивлялся и, наконец, заключил, что хозяин мой, если не совсем сумасшедший, то, по крайней мере, полоумный" (I, 595).

Особо можно выделить мотив сада, неоднократно повторяющийся в описаниях. Сад понимается автором как возделанная и украшенная человеком природа, то есть имеет характеризующее значение. С другой стороны, сад символизирует мир в целом: "Сад всегда выражает некую философию, представление о мире, отношение человека к природе, это микромир в его идеальном выражении" (Лихачев Д. С. Поэзия садов. К семантике садово-парковых стилей. Сад как текст. СПб., 1991. С. 8). Именно по саду водит Кассиан Аристиона в момент знакомства: "После взаимных учтивостей Кассиан повел гостя в сад, изобилующий плодами и цветами, приличными времени года. Оранжереи были обширны и полны редких растений. Кассиан описывал свойство каждого из них, и пользу, какую они приносят" (I, 105). В саду, за которым ухаживает Людмила, встречаются молодые герои.

Таким образом, все отмеченные нами особенности воплощения авторской идеи: усложнение сюжетно-композиционной организации текста, введение ярких бытовых зарисовок, отказ от формы рассказа от первого лица - все это свидетельствует о высоком уровне писательского мастерства Нарежного.

Южно-Сахалинск

стр. 19