Известные слова В. И. Ленина о том, что Россия "выстрадала марксизм", могли бы послужить прекрасным эпиграфом к книге о Чернышевском. И они не должны быть трактованы в чисто биографическом плане, хотя трагичность личной участи великого писателя и революционера как раз подталкивает к такой точке зрения. Путь передовой России к марксизму был связан не только с огромными жертвами на виселицах, в казематах, ссылках; главное, что это был неслыханно трудный путь, которым пробивались к осознанию великих истин этого учения не только народные массы, опутанные всевозможными предрассудками, но даже лучшие из революционных деятелей. В книге А. Лебедева Чернышевский неотделим от времени, от общественного движения, от литературной борьбы. Автора интересует процесс идейной жизни страны в его живой динамике, в противоречиях, зачастую внешне парадоксальных, а на самом деле - глубоко закономерных. Поэтому анализ романов "Что делать?" и "Пролог" отходит от привычных литературоведческих канонов. Автору удается дать читателю ощутить и своеобразие эпохи, вызвавшей к жизни эти книги, и своеобразие того художественного отражения, которое получило в них "время больших ожиданий" - революционная ситуация 1859 - 1861 годов. В главе "О революционной романтике "Что делать?" А. Лебедев стремится выявить связь мировоззрения Чернышевского с его художественным творчеством в ее конкретном образном содержании, а не рассматривая роман как прямую иллюстрацию тех или иных философских и эстетических положений мыслителя. Он приходит к выводу, что "романтика Чернышевского была поэтическим открытием героики революционной борьбы в период первой революционной ситуации в России..." (стр. 128). Вместе с тем А. Лебедев показывает, что некоторые черты Рахметова, а в особенности - авторская поэтизация их, связаны и с незрелостью освободительного движения того периода, и с ограниченностью антропологической философии. По мысли исследователя, впоследствии, в "Прологе", в результате углубления исторического реализма Чернышевского изменились и характер типизации, и художественная манера писателя. Нам представляется, однако, что наибольшая удача автора - это анализ "Пролога" ("От Рахметова до Волгина" и "Левицкий"). Книга эта, далеко не пользующаяся такой известностью, как первый роман Черны- -------------------------------------------------------------------------------- А. Лебедев, Герои Чернышевского, "Советский писатель", М. 1962, 306 стр. стр. 200 -------------------------------------------------------------------------------- шевского, раскрыта критиком во всем ее идейно-художественном богатстве. С подлинной страстью и ядовитой иронией исследователь отвергает устоявшийся взгляд на героев "Пролога" как на чуть ли не фотографические снимки с реальных людей и убедительно развивает свою мысль, что в романе отразились признаки "серьезного кризиса утопического социализма самого Чернышевского" (стр. 233). А. Лебедев справедливо упрекает наше литературоведение и историческую науку в невнимании к тому периоду творчества Чернышевского, когда создавался роман, в отказе от попыток проследить эволюцию, которую претерпели взгляды Чернышевского за время ссылки и которая была связана с кризисом революционно-демократической идеологии вообще. Следует поддержать исследователя в его стремлении осветить сложную и трудную полосу в идейном и творческом развитии Чернышевского. Нет оснований пугаться самой постановки вопроса о кризисе революционно-демократической идеологии, объяснявшемся мучительным стремлением разобраться в слабостях освободительного движения 60-х годов. По верному замечанию А. Лебедева, этот кризис "был чреват обращением лучших людей России, передовых сил русского общества, русской освободительной мысли в целом к марксизму..." (стр. 244). Весьма поучительны размышления исследователя о том несомненном вреде, который принесло освободительному движению как раз эпигонское, догматическое истолкование некоторых заветов Чернышевского Антоновичем, Ткачевым, Шелгуновым. А. Лебедев подмечает черты идеологического сектантства у тех, кто считал себя "душеприказчиками" великого мыслителя и запальчиво преследовал все, что казалось им "отступлением" от традиций 60-х годов. Правда, автор книги излишне категорически относит иные воззрения Чернышевского лишь к периоду его жизни в ссылке и создания "Пролога". Так, А. Лебедев вспоминает следующее высказывание А. В. Луначарского: "Чернышевский понимал, что крестьянство разрыхлено, что крестьянские бунты могут быть подавлены поркой и всякого рода насилием. Чернышевский не думал, что вообще победы не будет. Но он чувствовал, что дело еще не созрело. И вот это понимание революционной ситуации, необходимости революции, страстная тоска по этой революции, готовность отдать по каплям всю кровь своих жил для этой революции и вместе с тем критический нюх, еще предмарксистский, но огромный по своей социологической силе, который подсказывает: еще не будет революции, еще нужны многие годы, пока она придет. Все это рисует в особенно трагическом виде тогдашнюю фигуру Чернышевского". "Совершенно ясно, - комментирует эти слова автор книги, - что подобное представление о взглядах Чернышевского на судьбы русской революции могло возникнуть не на основе "Что делать?", а на основе "Пролога"..." (стр. 193 - 194). Почему же, однако, только на основе "Пролога"? Известно, что в 1859 - 1862 годах Чернышевский вел в "Современнике" обозрение иностранных политических новостей, и это позволяло ему прозрачно касаться аналогичных событий в самой России, размышлять о сходных исторических процессах, подмечать их закономерности. Вряд ли разрозненность крестьянских бунтов весной 1861 года была такой уж совершенной неожиданностью для человека, стр. 201 -------------------------------------------------------------------------------- годом раньше специально привлекавшего внимание читателей к развитию итальянских событий. "Читатель помнит, - писал тогда Чернышевский, - переведенные нами рассказы о тысячах инсургентов, встречавшихся на каждом шагу... но велик ли оказался осадок действительной военной силы из этого безмерного брожения? ...7 или 8 тысяч человек - все силы, выставленные в течение нескольких недель сею южною Италиею на поддержку ее собственного дела. Остальные десятки тысяч вернулись домой, когда явилась надобность серьезно сражаться. Это - факт, способный охолодить самые горячие головы". А. Лебедев признает, что Чернышевский "временами тяжело задумывался над судьбами крестьянской революции", но тут же утверждает, будто "в момент наивысшего революционного напряжения в стране передовые деятели той эпохи были, несомненно, страшно далеки от всякой мысли о трагической обреченности движения, о неспособности русского крестьянства к самостоятельному широкому выступлению" (стр. 19). Но если даже оставить в стороне целый ряд мест из иностранных обозрений Чернышевского, явно направленных на русскую действительность, и обратится к "Письмам без адреса", то на первых же страницах этого произведения можно расслышать "голос Волгина", хотя еще не появились ни роман "Пролог", даже "Что делать?": "Не имеешь духа объяснить свою неудачу настоящею ее причиною - недостатком общности в понятиях между собою и людьми, для которых работаешь; признать эту причину было бы слишком тяжело, потому что отняло бы всякую надежду на успех всего того образа действий, которому следуешь; не хочешь признать эту настоящую причину в стараешься найти для неуспеха мелочные объяснения в маловажных, случайных обстоятельствах, изменить которые легче, чем переменить свой образ действий. Таким образом, вы (как известно, "Письма" обращены к Александру И. - А. Т.) сваливаете вину своих неудач на нас; некоторые из нас винят в своих неудачах вас. Как хорошо бы оно было, если б эти некоторые из нас или вы были правы в таком объяснении своих неуспехов! Тогда задача разрешилась бы очень легко устранением внешнего препятствия успеху дела". Любопытно было бы проследить, как зарождаются некоторые темы, мысли и даже отдельные места "Пролога" в более ранних статьях Чернышевского. Даже горчайшие слова Волгина о том, что "народ не способен поддерживать вступающихся за него", которые так и кажутся выводом из собственного страдальческого опыта автора, на самом деле вовсе не являются откровением, пришедшим только после ареста и ссылки. Еще в статье "Июльская монархия" (1860) Чернышевский размышлял о горькой судьбе провозвестников "новых политических и общественных идей": "Для массы эти новые идеи сами по себе, конечно, выгодны; но масса привыкла жить рутиною, привыкла быть апатична, привыкла доверять господствующим над нею людям; что ж удивительного, если масса выдает беззащитными своих защитников в руки их врагов... Каждый должен вперед знать, каковы будут для него натуральнейшие и вероятнейшие результаты дела, за которое он берется, и не должен удивляться или жаловаться, когда подвергается им..." Разумеется, на словах Волгина, выражающих примерно ту же мысль, стр. 202 -------------------------------------------------------------------------------- поистине "запеклась кровь событий" 1861 - 1862 годов, когда исторический опыт подтвердил многое, о чем Чернышевский прежде только догадывался. Представляется, однако, что утверждение, будто духовный кризис Чернышевского наступил исключительно в результате краха революционной ситуации, не согласуется со многими фактами. А. Лебедев трезво подходит к накопленному литературоведами опыту изучения художественного творчества Чернышевского. "Задача исследователя творчества Чернышевского-писателя... состоит, по всей видимости, не в амнистировании его недостатков и риторической "защите", а в конкретном анализе", - справедливо пишет он (стр. 113). Однако автор книги не всегда удерживается на этих позициях. Порой он начинает игнорировать возникающие в иных местах романов Чернышевского "зазоры" между верным, плодотворным замыслом и его художественным воплощением (излишне прямолинейное ироническое "снижение" образа Волгина, слащавость некоторых любовных сцен "Пролога", которые А. Лебедев воинственно защищает от ханжески настроенных критиков). Тогда в разговоре об образе Рахметова возникают туманные рассуждения о том, что "художественное новаторство в данном случае оказалось не вполне адекватно мере талантливости автора" (стр. 141). В целом же впечатление складывается в пользу книги. За исключением менее самостоятельной главы "О революционной романтике "Что делать?", все остальные - даже та, что названа "Наиболее скучной", - читаются с неослабевающим вниманием, потому что творчество Чернышевского является для автора предметом живых размышлений, часто выходящих за пределы "чистого" литературоведения и касающихся насущных проблем нашей сегодняшней жизни и современного искусства. стр. 203