Все чаще героем художественного произведения оказывается ученый, а темой - проблемы науки. Все явственнее звучат голоса представителей новых профессий, рожденных наукой и техникой XX века. "Физика" входит в "лирику" целым миром новых проблем и характеров, новых аспектов восприятия окружающей действительности, наконец, новым художественным языком. Нередки уже и сегодня попытки проследить взаимосвязь между новым героем литературы и теми изменениями в ней самой, в ее стилистике и языке, что продиктованы его приходом. В ряде теоретических работ все это выглядит подчас как чисто внешний процесс замещения прежнего героя - финансиста, дворянина или разночинца - ученым, инженером или художником, причем подразумевается, что и генеральная ("извечная") проблематика, и художественные приемы и формы ее изложения остаются вроде бы неизменными, традиционными. Так, в своей интересной статье об Уэллсе и Жюле Берне ("Вопросы литературы", 1962, N6) Ю. Кагарлицкий приходит к следующему - для этих двух писателей совершенно справедливому - выводу: "Вопросы чести и совести, свободного выбора между душевным величием и житейским преуспеянием, которые прежде так часто решались на примере семейных отношений героя или истории его вхождения в общество, теперь все чаще решаются на примере истории ученого... Образ ученого неизбежно должен был из сравнительно узкой сферы научно-фантастического романа перейти в большой реалистический роман, имеющий длительную традицию, занять в ней то положение, на которое он лишь изредка мог претендовать раньше, и в свою очередь подчиниться этой традиции". А почему, собственно, он должен был подчиниться? Точнее: если даже герои Верна и Уэллса подчинялись определенным традиционным формам сюжетосложения, построения конфликта и т. п., стр. 48 -------------------------------------------------------------------------------- то обречены ли на это и новейшие герои литературы? Что же касается так называемого традиционного семейного романа - с присущими ему приемами композиции, построения конфликта, образной характеристикой и прочими типическими чертами, - то и семейный роман возник ведь в результате революции, состоявшей в приходе в литературу... нового героя! А мы совершаем ту ошибку, что уподобляем традицию - окаменелости, забывая подчас, что все на свете течет и движется и стремится к совершенствованию... Повторяю: для Уэллса и Жюля Верна - все верно, все правомерно. Для них введение нового героя в достигшую своего апогея форму реалистического романа было уже достаточным новаторством. Но как быть нынешнему писателю с сегодняшним героем? * * * Думается, что разговору о форме и стиле, способных достойно и убедительно выразить современного героя - скажем, ученого, - следует предпослать попытку уяснения "психологического конфликта" этого человека в реальной жизни, так сказать до его вхождения в литературу. О небывалости, масштабе и трагедийности конфликта, причем конфликта вполне типического, говорят многие зарубежные ученые. К середине XX века наука продемонстрировала свою безграничную мощь - и устрашающее бессилие. Подготовленные тысячелетиями развития древних наук и стремительным прогрессом техники, новые отрасли знания поставили ученых перед фактом иллюзорности или по меньшей мере относительности многих истин, представлявшихся еще их отцам истинами конечными и нерушимыми. "Это была драма, драма идей", - говорит Эйнштейн. Новые науки ставили перед учеными небывалые нравственные проблемы. Кибернетика... Космонавтика... Химия полимеров... Физика атомного ядра... Остановимся на последней в качестве наиболее актуального примера. Высвобождение гигантской энергии, таящейся в атомах вещества, задумано и выполнено было первоначально с самыми благими намерениями. "Человечество нуждается в новом источнике энергии, который мы открыли и разработали. И мы должны позаботиться о том, чтобы в будущем он использовался для мирных целей, а не для разрушения", - писал Нильс Бор. Однако впервые эта энергия дала себя знать в виде атомной бомбы. Японский физик Нишина, потрясенный масштабами ее испепеляющего действия, 10 августа 1945 года "рассказывал в одном из уцелевших зданий в предместьях Хиросимы членам специальной комиссии, расследовавшей "ход событий ужасного бедствия", как осуществлялись атомные исследования в довоенное время. Свое сообщение Нишина заключил словами: "Я сам принимал участие в них". И это звучало, по свидетельству Р. Юнга, "как самообвинение, как стр. 49 -------------------------------------------------------------------------------- будто бы он сам чувствовал, что его поведение не могло быть оправдано". Его мучил страх, что "если сверхоружие такого сорта действительно создано и пущено в ход, то ученые Запада, его многолетние друзья, в глазах японского народа должны были выглядеть бесчеловечными чудовищами". Это самообвинение Нишина едва ли соотносимо с каким бы то ни было психологическим конфликтом XIX века. Но этот внутренний конфликт не мог бы претендовать ни на какое художническое исследование, если б он был явлением единичным, случайным. Крупнейший немецкий исследователь Отто Ган также "не мог примириться с мыслью, что его открытие деления урана, сделанное им без малейшего представления о практическом применении, привело в конечном счете к смерти десятков тысяч мужчин, женщин и детей". Шестое августа 1945 года стало черным днем для многих великих умов - Эйнштейна, Франка, Сцилларда и их соратников. После Хиросимы многие ученые познали чувство, незнакомое ни легендарному Фаусту, ни вполне реальным Копернику, или Ньютону, или Фарадею: чувство горечи и мучительного стыда за свои достижения. "Я ни капли не горжусь проделанной нами работой, - писал своей матери Вилли Хиггинботэм, специалист по электронике, принимавший участие в разработке и создании американской атомной бомбы. - ...Единственный смысл ее состоит в том, чтобы заставить человечество быть миролюбивым. Теперь невозможно представить себе что-нибудь другое, кроме мира. Но, к несчастью, всегда находится некто, кто не раздумывает". Или, добавим, - и это еще страшнее, - кто сознательно уклоняется от моральной ответственности. "Не надоедайте мне с вашими терзаниями совести! В конце концов это - превосходная физика!" - заявил крупнейший итальянский физик Энрико Ферми. Даже в таком вот беглом обзоре высказываний нескольких зарубежных ученых наших дней явственно обнаруживается очевидная трансформация традиционного конфликта XIX века - конфликта, противопоставлявшего "душевное величие" всего лишь "житейскому преуспеянию". Сегодня перед ученым стоит уже совсем иная альтернатива - не столько личного характера, сколько социального, политического, мировоззренческого. Если обратиться к внешнебиографическому ("событийному") аспекту, то и здесь достаточно вспомнить два-три мировых имени, чтобы убедиться, что судьба ученого наших дней - совсем не то, что судьба его предшественника в прошлые века, как ни трагедийны были иные биографии... Альберта Эйнштейна берлинские студенты-нацисты улюлюканьем изгоняют из аудитории. В Гёттингене аналогичная участь постигает лауреата Нобелевской премии Джемса Франка. Датчанина Нильса Бора, одного из крупнейших физиков мира, транспортируют из страны в страну в бомбовом отсеке самолета, чтобы в случае атаки противника сбросить в океан. Энрико Ферми бежит из фашистской Италии... стр. 50 -------------------------------------------------------------------------------- Самый характер подобных событий, типичных для биографии современного ученого, исключает какие бы то ни было аналогии с любой реальной или вымышленной судьбой человека XIX века. Тысячью нитей связан ученый наших дней со своим обществом: и коллективным характером современной исследовательской техники, и сопряженностью его "собственной" науки с добрым десятком других наук, и прямой зависимостью его научной деятельности от факторов экономики, политики, международной конъюнктуры. Ученый XX века - это если и не участник, то свидетель грандиозных революционных преобразований, что начались с десяти дней, которые потрясли мир; он затем стал если не участником, то свидетелем ядерного переворота в науке, принесшего человечеству потенциал "квантового скачка" в технике и энергетике, но одновременно и угрозу опустошения всей нашей планеты. Наш век увидел звериный лик фашизма. Не успел еще осесть пепел, насытивший воздух Европы над Майданеком и Освенцимом, Бабьим Яром и Орадуром, как вторглись в него ядовитые грибы атомных взрывов. И в то же время наш век - это эра построения нового человеческого общества, эра космических полетов, эра торжества созидающего разума. Мир стал и теснее и шире. Проблемы стали и глубже и "глобальнее". Мерилом внутренней самооценки человека и мировой политики, науки и философии, труда и быта становятся нравственные критерии свободы, справедливости и истинного человеколюбия. Этим определяется очевидное тяготение искусства и литературы наших дней к новым формам публицистичности. Нарождаются и обретают права гражданства новые жанры, например, документально-художественный и научно-художественный. В качестве примера документально-художественной прозы сошлюсь хотя бы на книгу Р. Юнга "Ярче тысячи солнц", снискавшую и у советского читателя широкую известность, - книгу о науке и ученых, прозвучавшую, несмотря на спорность отдельных ее положений, намного шире своей "специальной" темы. Книга Р. Юнга - это прежде всего страстный призыв к деятелям науки осознать ответственность перед человечеством. Это рассказ об ученых - борцах за мир и прогресс, о тех, кто "при всех обстоятельствах", как сказано в их манифесте, отказывается принимать участие "в производстве, испытаниях и накапливании атомного оружия в любом виде", и гневное осуждение иных западных исследователей, пытающихся уверить себя и других, будто они смотрят "на научную работу просто как на разновидность соревнования, не влекущую за собой каких-либо обязанностей". * * * В одной из своих лекций Ю. Оппенгеймер сделал любопытное отступление: "Человек науки и человек искусства всегда живут на краю непостижимого. Оба постоянно должны приводить в гар- стр. 51 -------------------------------------------------------------------------------- монию новое и уже известное, бороться за то, чтобы установить некоторый порядок во всеобщем хаосе. В работе и в жизни они должны помогать друг другу и всем людям. Они могут проложить путь, который свяжет искусство и науку друг с другом и со всем широким миром многообразными, изменчивыми и драгоценными узами всемирной общности. Это сделать нелегко. Нам предстоит суровое время, но мы должны сохранить наше чувство прекрасного, способность создавать его и находить это прекрасное в местах далеких, непонятных и незнакомых". Эта же проблема волнует и такого великого ученого, как Нильс Бор. Анализируя в своей книге "Атомная физика и человеческое познание" вопрос, "существует ли поэтическая, или духовная, или культурная истина, отличная от истины научной", Нильс Бор утверждает, что "мы не может миновать вопроса о взаимоотношении между наукой и искусством. Причина, почему искусство может нас обогатить, заключается в его способности напоминать нам о гармониях, недосягаемых для систематического анализа". Излагая читателю-неспециалисту современную методику поиска гармонии и истины в тех сферах науки, что сегодня еще недоступны систематическому анализу и экспериментальной проверке, Бор делает следующее замечание, представляющее для нас особый интерес: "...я уверен, что многие из вас заметили близкую аналогию между описанным мною положением с анализом атомных явлений и характерными чертами проблемы наблюдения в психологии человека". Все эти поиски характерны и для прогрессивной зарубежной литературы. Я сейчас имею в виду не столько последние романы Томаса Манна, Вильяма Фолкнера или Генриха Бёлля, сколько "Военного летчика" Антуана де Сент-Экзюпери. Это рассказ от первого лица, подчиненный размышлениям автора. Мысль героя тут доминирует над хронологией фактов; отталкиваясь от фактов, она всякий раз как бы останавливает бег реального времени и устремляется вглубь и в ретроспекцию, подчиняясь законам иного измерения, иного времени и пространства... Поразительна тут гармония масштабов: течение мысли охватывает то целые годы и эпохи, то концентрируется на анализе секунды смертельной опасности - мгновения, кажущегося вечностью... Сент-Экзюпери умеет раскрывать внутренний мир человека с такой уверенностью и свободой, выявлять субъективное так объективно, что не может не возникнуть единая картина истины - и реальных событий, среды, людей, предметов, и духовной жизни нашего современника. Характерно, что Сент-Экзюпери никак не обозначил жанр своего произведения: это не повесть и не рассказ, не очерк и не новелла в общеупотребительном смысле слова. Перед нами некая форма литературного размышления, убедительность которого объясняется глубиной и реалистичностью воссоздания самого процесса движения мысли, со всеми присущими последнему живыми признаками: и внезапными переключениями внимания с объекта на стр. 52 -------------------------------------------------------------------------------- объект, и разной степенью его "пристальности" - то это затяжная остановка на скрупулезном анализе какого-то явления, то вдруг молниеподобное озарение факта, скрытый смысл которого выявляется, словно при проявлении снимка. Это - искусство борения мысли, оно, естественно, редко удовлетворяется традиционным сюжетосложением, традиционной композицией и образным строем. Поэтому ему и не присвоены еще никакие жанровые обозначения: ведь и само оно еще все в поиске, лишь нащупывает формы выражения. "За далью - даль" А. Твардовского, к примеру, не имеет авторского подзаголовка, уточняющего жанр. Поэмой это произведение назвала критика за неимением другого термина. Не укладываются в классические жанровые рамки и многие другие современные произведения искусства, например, фильмы "Хиросима - любовь моя" Алена Рене или "Девять дней одного года" Михаила Ромма. Совершенно очевидно, что в такого рода произведениях современный герой входит в искусство не столько подчиняясь традициям, сколько развивая их. Если его предшественник претендовал преимущественно на наше сочувствие, сопереживание и т. п. и только через чувственное восприятие подводил нас к авторской философии истории, то герой нового направления, о котором я говорю, аппелирует впрямую к уму читателя, требует от него соосмысления фактов и проблем. Такая книга делает читателя из соучастника событий и действия исследователем, в какой-то мере, быть может, даже "бесстрастным". В этом явлении - одна из точек соприкосновения искусства и науки; многие современные художники могли бы, пожалуй, подписаться под словами А. Эйнштейна и Л. Инфельда ("Эволюция физики"): "В нашем случае читатель - это тоже исследователь, который ищет, как объяснить, хотя бы отчасти, связь событий между собой. Чтобы получить даже частичное решение этой задачи, ученый должен собирать неупорядоченные подходящие факты и своим творческим мышлением делать их связанными и понятными". Духовная жизнь современника, все его мышление тесно связаны с современной наукой и техникой, определяющими сегодня многие сферы, труда, быта. Поэтому я не могу согласиться с мнением Д. Данина, будто "суть научных проблем без надобности искусству, и потому о таких вещах молчит художественная литература". Дело, по-моему, тут не в "ненадобности", а в том, что традиционные формы художественной литературы XIX века не рассчитаны на раскрытие "сути научных проблем", а новые формы, более подходящие, еще только изыскиваются. * * * "Словом, нам нужны книги-размышления на берегу того же моря, где так любил вглядываться в вечность Ньютон", - как справедливо заметил недавно Л. Леонов. стр. 53 -------------------------------------------------------------------------------- Вот перед нами две таких книги - первый и второй выпуски сборника "Пути в незнаемое (Писатели рассказывают о науке)" ("Советский писатель" 1960, 1961). Думается, что понимание и оценка труда редакционной коллегии этих сборников, предоставившей слово большинству из тех наших писателей, кто так или иначе обращался к миру науки и ряду ведущих ученых, выразились прежде всего в читательском внимании к ним: они не залеживаются ни в книжных магазинах, ни на библиотечных полках. В последующих рассуждениях об этих сборниках и об авторах, в них выступающих, я остановлюсь преимущественно на разведке путей, призванных связать искусство и науку, выявить новые формы и методы рассказа о современном ученом и его работе. Для этой цели позволю себе разделить рассматриваемые ниже очерки на две генеральные группы. Свое предисловие к "Эволюции физики" А. Эйнштейн и Л. Инфельд заканчивают так: "Книга - это беседа между вами и нами. Вы можете найти ее скучной или интересной, утомительной или возбуждающей, но наша цель будет достигнута, если эти страницы дадут некоторое представление о вечной борьбе изобретательного человеческого разума за более полное понимание законов, управляющих физическими явлениями". Эти слова можно считать программными для целой группы очерков, составляющих "Пути в незнаемое". Их авторы стремятся познакомить широкий круг читателей с "неизбежностью странного мира" современной науки, приобщить нас к "абракадабре XX века" - теории относительности, соотношению неопределенностей, - рассказать нам об удивительном союзе биологии с физикой, о проникновении ученых в тайну живого вещества, о содружестве нейрофизиологии и кибернетики, о путях постижения тайны из тайн живой природы - процесса мышления. Это направление объединяет писателей, стремящихся открыть непосвященному, "как делается наука", поведать ему о доблести и могуществе человеческого разума, о методике научного поиска. Писатели, избравшие другое направление научно-художественного повествования, стремятся прежде всего воссоздать живой образ человека-творца, выявить процесс именно его творческого мышления, сугубо индивидуального. При этом они, естественно, не менее пристально исследуют атмосферу среды и эпохи, конкретные исторические условия, короче - нерасторжимость "драмы идей" и "драмы характеров". И если девизом первого направления могут служить вышеприведенные слова Эйнштейна - Инфельда, то девизом другого направления могли бы стать слова И. П. Павлова: "Труд Гарвея не только редкой ценности плод его ума, но и подвиг его смелости и самоотвержения. Так, через крест поношений прокладывала себе дорогу в те времена научная истина". Кстати сказать, этот великий ученый-анатом начала XVIII века превосходно сформулировал ту самую драму характеров искателей истины, раскрыть которую стремится вторая группа писателей. стр. 54 -------------------------------------------------------------------------------- "Все честные и настоящие ученые, - пишет Гарвей, - никогда не поддаются до такой степени зависти или раздражению, чтобы не выслушать хладнокровно то, что высказывается ради истины, и чтобы не понять правильно освещенный факт. Они не считают позором менять свое мнение, если правдоподобность и явное доказательство этого требуют. Они не считают постыдным отказаться от заблуждения, будь это даже самое древнее..." Нетрудно заметить, что рассказ о судьбах и характерах ученых осваивается в сборниках "Пути в незнаемое" активнее, нежели, так сказать, чистая "драма идей". Но будем учиться у составителей искусству непредвзятости и уделим равное внимание рассмотрению того и другого пути в незнаемое. По-моему, оба они того заслуживают. Года три тому назад, после лекции академика Ландау, шли мы с друзьями по вечерней Москве и беседовали, то и дело возвращаясь к многолетней и, казалось, несбыточной мечте: хоть краешком глаза проникнуть в мир идей современной физики... Подобно большинству наших сверстников, мы сознавали, что, "успев на школьной скамье стать современниками Ньютона, мы не успеваем стать современниками Эйнштейна... А между тем каждый жаждет хотя бы почувствовать неизбежность и хотя бы осознать необходимость той не классической, по слухам - совершенно непонятной, картины движущейся материи, которую рисует физика XX века", - как справедливо замечает Д. Данин, принимая это положение за исходное в своем рассказе об эволюции физических идей. Книга Д. Данина стала первым откликом на нашу мечту. Писатель поведал нам о многовековой беспомощности исследователей материи, о невозможности классическими методами хотя бы на шаг продвинуться в глубь вещества. Он нам напомнил, что даже сам Ньютон "решительно ничем не смог обогатить современную ему науку о веществе", что "человечество должно было дорасти... до успешного похода в глубины материи", пройдя через полные драматизма "поразительные приключения ищущей человеческой мысли". Д. Данин открывает нам заново путь в эти глубины - путь, что ведет через молекулы и атомы к атомному ядру. Это нелегкий путь, для преодоления которого читателю, говоря словами Эйнштейна, необходимо уподобиться исследователю, способному вслед за писателем и вместе с ним постичь "раскрытие тайн в книге природы". Знакомя читателя с физическими и философскими идеями современной науки о веществе, Д. Данин убедительно излагает суть революционной гипотезы Макса Планка, которой обязаны своим возникновением столь многочисленные отрасли физики наших дней; квантовая механика и квантовая статика, равно как великое открытие, знаменующее новую эру в самом мышлении исследова- стр. 55 -------------------------------------------------------------------------------- телей природы - открытие феномена прерывистости и зернистости энергии, - все эти новые и непривычные рядовому человеку понятия становятся в какой-то мере представимы. Мы приобщаемся к "ломке сознания" XX века, обусловленной теорией относительности и ролью фотона в ее разработке. Д. Данин решил "попробовать по возможности простыми словами изобразить неизбежность странного мира, в который погружает человека современная физика", - и, безусловно, преуспел в этом труднейшем начинании. Знакомясь с мыслями основоположников современной физики, с идеями Эйнштейна, Резерфорда, Планка и многих других корифеев науки, читатель проникается авторской убежденностью в том, что "человек, решивший думать, а не повторять одни только старые истины, с наукой не поссорится никогда". Лет десять тому назад появление книги Д. Данина было бы немыслимо. Книга эта рождена нашими дня. И она в свою очередь, в полную меру таланта и мастерства ее автора, оплодотворила наши дни, одарив новым зрением и слухом широкий круг читателей, испытывающих тягу к современным знаниям, не будучи и не стремясь стать специалистами-физиками. Д. Данин справедливо считает, что в век освоения космического пространства люди должны научиться понимать физический и философский смысл "победы над временем", суть открытая относительности земных секунд и десятилетий, ибо открытие это приближает осуществление извечной мечты человечества о грядущем изобилии и справедливости. Рядовому интеллигентному человеку с "классическим" образованием и традиционным мировосприятием достаточно трудно свыкнуться с картиной мироздания, какую рисует современная физика, ибо картина эта далека и непостижима для нашего житейского опыта. Представления о волнах-частицах, разработанные физиками XX века, "так неожиданны и так глубоки, что один из создателей науки о микромире - Луи де Бройль - назвал открытие двойственности волн-частиц "наиболее драматическим событием в современной микрофизике". Главы, опубликованные в сборнике, - это рассказ о фотоне и о теории относительности. Автор завершает их обещанием рассказать далее об электроне и об удивительных идеях квантовой механики; свое обещание он выполнил в отдельном издании книги. Здесь можно бы поставить точку, если б не желание поделиться некоторыми мыслями и мечтами по поводу этой работы, заслуживающей, как сказано, самой искренней признательности. Первые главы своей книги Д. Данин назвал "чем-то вроде путевых заметок о путешествии в страну первооснов материи". Невольно возникает вопрос: а пригоден ли, собственно, жанр путевых заметок для воссоздания драмы идей? Жажда ясности может быть насыщена любым способом, в том числе и глубокой, талантливой информацией, заключенной в путевых заметках. Однако в данном случае писатель ставил себе ведь несколько иную цель. Он хотел, по-видимому, не только и не столько проинформировать чи- стр. 56 -------------------------------------------------------------------------------- тателя, сколько приобщить его к драме идей века, сделать его сознательным соучастником драматических событий в мире научной мысли... Едва ли жанр путевых заметок вполне соответствует такой цели. Принципиально за пределами своих заметок оставил писатель характеры и судьбы ученых. Между тем как в средние века, так и в наш век, эти судьбы и эти характеры зачастую определяются трагедийными обстоятельствами, формируются борьбой. Д. Данин в своих "путевых заметках" не только избегает касаться биографий ученых, "о и умалчивает, чем они живут вне сферы чистой науки, о чем думают. "Герой" Д. Данина - сами "пути познания" как таковые. Но и этот герой, и эти пути пролегают ведь не в безвоздушном пространстве! Общественную мысль, философское кредо ученого в условиях XX века нельзя же совсем игнорировать: они нерасторжимы с самой научной деятельностью, с направлением поиска, и они существенно влияют на результаты этого поиска. "Летом 1939 года двенадцать человек еще могли при взаимном согласии не допустить создания атомных бомб", - утверждает Гейзенберг, один из этих двенадцати. Почему же ни он, ни кто иной из этой дюжины гигантов ядерной физики не проявили такой инициативы?! Осенью 1941 года состоялась достопамятная встреча между Бором и Гейзенбергом, - встреча, цель которой была - предотвратить создание атомной бомбы, а действительный результат которой был диаметрально противоположным... Все это не только вехи истории науки или биографии ученого. Без них нет и самой драмы идей - есть лишь перечень научных результатов, итогов событий. По-моему, тут Данин - теоретик конфликтует с Даниным - писателем: попытка отделить идеи от их творцов, от конкретных исторических условий их возникновения и развития ведет к непредусмотренному писателем налету информационности, к возникновению иллюзии простой хронологической параллельности или же сменяемости одних идей другими. Методика "путевых заметок" представляется мне поэтому, быть может, и безусловно необходимым, но все же всего лишь подготовительным или вступительным этапом на сложном пути художественной литературы в незнаемое современных научных исканий, намеченном самим Д. Даниным. В своей статье "Жажда ясности" Д. Данин приводил высказывание М. Горького: "Науку и технику надо изображать не как склад готовых открытий и изобретений, а как арену борьбы, где конкретный живой человек преодолевает сопротивление материала и традиций". Признавая бесспорность этого положения, Д. Данин считает невозможным расшифровать, как он говорит, две загадки: первую - "что значит "изображать науку", и вторую - "каков объем понятия конкретный человек". ...В "Тэетете" Платона борьба идей, выраженная в форме диалогов, обрела черты подлинно бессмертного, прекрасного искусства - образца идеального единства формы и содержания. В по- стр. 57 -------------------------------------------------------------------------------- следующие эпохи, когда накал научной борьбы достигал очередного исторического апогея, жанр диалогов вновь оказывался самым подходящим для воссоздания революционной ломки сознания: так написаны "Письмо слепых в назидание зрячим" и "Сон Даламбера" Дидро... Кстати, не потому ли Карл Маркс на вопрос, кто его любимый прозаик, назвал Дени Дидро, что это, помимо прочего, - великолепная проза?! В этих книгах наука изображалась действительно не как склад готовых открытий, а как арена борьбы; одновременно в них раскрывались субъективные особенности мыслящего индивида, его индивидуальный метод или способ мышления - чем исчерпывающе определялся объем индивидуализирования "конкретного человека". Сказанное вовсе не означает, что я рекомендую перенесение метода Платона или Дидро на материал современной науки. Я хотела всего лишь отметить, что требование Горького выполнимо, - скажем, в жанре диалогов, - и правомерно. Ибо без живой, индивидуализированной мысли нет ни "арены борьбы", ни "драмы идей" в литературе, поскольку действительно только "живой человек преодолевает сопротивление материала и традиций". Взвешивал ли, к слову сказать, сам Д. Данин возможность использования диалогического жанра или просто диалога для раскрытия идей своей книги? Разумеется. Тому свидетельство - диалог физика со старым учителем. Этот эпизод по-настоящему драматичен, читается он с особым, нарастающим интересом и волнением, ибо это единственный, по сути, эпизод книги, в котором наглядно дано столкновение двух точек зрения: современной и вчерашней. Но диалогическая форма используется Д. Даниным всего лишь мимоходом, в виде вспомогательного приема. Она служит писателю для целей, так сказать, мирного переубеждения, а не для разворота фронта борьбы идей. Происходит это, как мне кажется, потому, что сама-то борьба осталась, строго говоря, за пределами книги. Однако, рассказывая если не о самой борьбе, то о ее результатах, писатель бывает все же вынужден активно помогать читателю постичь смысл и цель этих результатов. Этой-то цели - приближению читателя к уровню современного научного мышления - и служит, по-моему, эпизодический диалог в книге Д. Данина. Возможно, впрочем, что писатель сознательно пошел на известное самоограничение. Ведь к постижению борьбы идей читателя необходимо еще подготовить. И своей книгой Д. Данин как бы готовит нас к следующему этапу пути, ведущему к познанию современной физики, - тех из нас, во всяком случае, кому хочется отправиться в этот нелегкий путь. Мои претензии к выбору жанра, наиболее соответствующего "драме идей", еще точнее определились при ознакомлении с другими очерками "заметочного" направления - например, со своеобразным статистическим отчетом Р. Бершадского "Ученый, кото- стр. 58 -------------------------------------------------------------------------------- рый все знает", или с интересным очерком К. Андреева "Границы нашего мира". Одним из лучших очерков данного направления открывают составители свой второй сборник. Этот очерк-размышление принадлежит перу Б. Агапова и озаглавлен "Художник и наука". "Героем" повествования здесь выступает актуальная этико-публицистическая проблема. Задачу всякого честного художника Б. Агапов видит прежде всего в борьбе за утверждение новой морали. Размышляя о судьбах ученых и науки в капиталистическом мире, писатель гневно клеймит новейшие проявления фашизма. Он анализирует историю знаменитого процесса Оппенгеймера и выявляет гнусную роль ставленника Пентагона - Паха в инсинуации этого процесса. Писатель называет имена провокаторов и предателей - от Азефа до Паха, что отравляли жизнь и лишали жизни лучших людей своего времени. Очевидна благородная программность очерка-размышления Б. Агапова, утверждающего, что "никогда не было в истории такого напряженного ожидания великих открытий, как нынче, и ни в одной стране мира народ так не жаждет их понимания, как в нашей". И эти слова, и весь очерк - яркая примета наших дней, черта эпохи, начатой XX съездом КПСС. Только в наши дни писатель может сказать народу: "Скоро наступит время, когда и принцип неопределенности Гейзенберга, и релятивистская теория тяготения, и основные образы-понятия квантовой механики станут достоянием очень и очень многих, хотя математическое выражение и обоснование их останутся понятными только специалистам", и что при этом еще большее значение для человека приобретет искусство - "одна из основ общества, одно из условий его существования". Именно с позиций такого отношения к искусству следует упрекнуть Б. Агапова: он излагает по-настоящему актуальные проблемы морали, науки и искусства все же не как по-горьковски живую арену борьбы, а результативно, констатационно. Думается, немалую долю вины за такую "дедраматизацию" драмы современных идей несет опять-таки форма произведения - форма, на мой взгляд, явно не соответствующая "энергии-массе" вверяемого ей материала. * * * Прежде чем начать рассмотрение второй группы очерков, написанных, в отличие от первой ("драма идей"), в плане "драмы характеров", необходимо подчеркнуть, что известное противостояние разных авторских точек зрения внутри сборников - явление, безусловно, отрадное. Оно отражает настойчивый и широко поставленный поиск пути в будущее искусства и литературы - в частности, поиск художественных форм, которые позволят писателям и ученым еще активнее приобщать народ к современной науке, стр. 59 -------------------------------------------------------------------------------- искусству, к пониманию роли новаторства и традиций, к борьбе научных и философских концепций вокруг новейших завоеваний человеческого разума. В полемике, в столкновении форм и стилей, в отказе от догматики и поиске нового подхода к науке как одному из важнейших объектов сегодняшнего искусства вырисовывается лицо сборников "Пути в незнаемое". Для полноты надо бы хоть вскользь коснуться каждой из чуть ли не тридцати публикаций, что практически невыполнимо. Я ограничусь беглым рассмотрением второй группы очерков. Мне представляется, что основным просчетом, общим для большинства авторов, избравших путь "драмы характеров", можно назвать отсутствие в этих очерках эволюции взглядов героя. Мы не найдем в этих, в общем интересных работах отражения процесса формирования личности, они не дают читателю представления о процессе эволюции воззрений героя, о трудных путях самопреодоления и преодоления господствующих в науке представлений и предрассудков. В очерках о Пикаре, Рейнвальде, Пустовойте и других ученых эволюция взглядов героя осталась, по сути, за пределами писательского анализа. В каждом из этих очерков встречаются любопытные бытовые подробности, приводятся убедительные цитаты, отражающие благородство и мужество ученых, но нет, к сожалению, достаточного художнического проникновения в движение мысли, в процесс формирования личности, а следовательно, нет и никакой драмы характера, необходимость которой (для данного жанра) была так убедительно доказана в ходе упоминавшейся дискуссии. В этой связи мне представляется не только уместным, но и принципиально правильным решение редколлегии включить во второй сборник главы из нового романа А. Шарова "Я с этой улицы". В этих главах показано, как связаны процесс формирования личности и научные поиски. Для одного из центральных героев романа, врача Нестерова, "перелом" в его судьбе, своего рода "быть или не быть?", определяется решением исследовать "болезни, вызываемые не микробами и вирусами, а наследственными свойствами зародышевой клетки, болезни, возникающие, по существу, до рождения человека". От ученого эта битва требует полной самоотдачи, от писателя - убедительного раскрытия самосознания героя в его эволюции. Драма характера, увиденная А. Шаровым, заключается в диалектической сложности самой борьбы: с одной стороны, здесь схватка с природой, противящейся раскрытию своих тайн и предлагающей пути более легкие, но ложные; с другой стороны, это цепь столкновений с научной предвзятостью приспособленцев и перестраховщиков, сражающихся за завесой красивых фраз и использующих любые средства - от шантажа до предательства... Наконец, тут и борьба с самим собой, с искусом отступить от принципиальной честности. стр. 60 -------------------------------------------------------------------------------- Привлекательная особенность этих глав состоит, по-моему, именно в том, что психология героя здесь не зафиксирована в некоей статической результативности, а раскрывается в столкновениях силы и слабости духа, в преодолении собственных заблуждений. Борьба с опрощением и упрощением жизненных проблем, характеров, внутренних конфликтов современника - вот, пожалуй, то существенное "художественное чуть-чуть", что отличает главы романа А. Шарова от соседствующих с ними других попыток проникнуть в мир науки через психологические искания ученого. Постоянный самоконтроль, неустанная проверка истинной, а не декларированной ценности каждого своего шага, каждой новой научной мысли, - этот процесс приложения идеальных нравственных норм к собственному внутреннему миру, - пожалуй, наиболее дорогая для читателя черта духовного облика ученого, и в этой черте он видит само его величие человечнее, нежели в той или иной завоеванной научной истине. В сборниках "Пути в незнаемое" есть несколько попыток создать портрет. Д. Данин ограничивается эскизной зарисовкой академика Л. Ландау. Л. Разгон предлагает более развернутый динамический портрет известного популяризатора науки Я. Перельмана. Со страниц его очерка "Человек, написавший библиотеку..." в наше сознание входит яркий образ этого кипучего, многостороннего таланта, неустанно стремившегося "завербовать в науку не исполнителей, а творцов, людей неспокойных, непочтительных, людей с буйным воображением, обладающих не только способностью учиться готовому, но и мыслить о том, чего еще нет". Очень органично включаются в сборники и своего рода автопортреты - рассказы самих ученых о времени и о себе. Их дневниковые записи и иные формы самораскрытия вызывают у читателя удивительное чувство непосредственного соучастия в раздумье... Не потому ли это происходит, что в каждом из этих самораскрытий явственно доминируют оба фактора, отличающих духовную сущность ученого XX века: и "драма идей", и "драма характера"?.. Из воспоминаний и раздумий академика Н. Семенова ("Годы, которых не забыть") встает перед нами молодая послереволюционная Россия, и слышится нам живой голос Ильича - голос заботливого и дальнозоркого кормчего молодого государства. Это первое в истории человечества государство рабочих и крестьян в первые же дни своего становления сделало все возможное для того, чтобы материально и морально поддержать ученых, обеспечить им возможность, несмотря на разруху и голод, продолжать свои исследования, эксперименты, поиски. стр. 61 -------------------------------------------------------------------------------- Н. Семенов много места уделяет анализу сущности научного творчества. Вот характерное высказывание ученого в этом плане: "Самое важное в эксперименте - это вовсе не то, что подтверждает уже существующую, пусть даже вашу собственную, теорию (хотя это тоже, конечно, нужно). Самое важное то, что ей ярко противоречит. В этом диалектика развития науки". Отличительная черта высказываний всех ученых - убежденность в том, что исследователь не имеет права на равнодушие. В записной книжке П. Н. Лебедева мы читаем: "Мне всегда ужасно противно выступать в печати с "опровержением" разных прохвостов, но я знаю, что махнуть на это рукой и плюнуть я не имею права в интересах дела: если не мешать прохвостам, то они задушат у нас физику; они не только собой будут затыкать кафедры и сознательно или бессознательно губить молодежь, но и в наследники себе пустят только эквивалентную себе сволочь". Это записано до революции, в 1909 году. Много воды утекло с той поры, и многое существенно изменилось. Но неизменным осталось волнение любого ученого, его чувство ответственности за поиск научной истины, его сомнения и тревоги на каждом новом этапе творчества. "И я твердо знаю, - пишет историк Г. Федоров, - что если, принимаясь за работу на новом памятнике, я когда-нибудь не испытаю этих чувств, - значит, все, значит, конец мне как археологу. Потому что без тревоги, без сомнений, без надежд нет научного поиска". Показывая трудности пути и неизбежность жертв в наступательном движении науки к великой цели познания, Г. Бабат, один из основоположников теории и практики токов высокой частоты, учит читателя мужеству самопознания: "И когда наконец после стольких мучений доберешься до вершины и посмотришь вниз, то видишь, что шел глупо, бестолково, в то время как ровная широкая дорога была так близко и по ней так легко было взойти, если бы раньше ее знал. И то, что казалось вершиной, когда к ней шел, к ней стремился, вовсе не вершина, а лишь небольшая возвышенность. И снова надо идти вперед и выше". Высказывания ученых вводят нас в бескрайнее царство науки, подданных которого Циолковский называл "работниками великих намерений", а жизненное кредо и вероисповедание которых так просто определил Эйнштейн: "Без веры в то, что возможно охватить реальность нашими теоретическими построениями, без веры во внутреннюю гармонию нашего мира, не могло бы быть никакой науки. Эта вера есть и всегда останется основным моментом научного творчества". * * * За два тысячелетия до возникновения точных наук Будда выразил основные недовольства человечества в своей проповеди в Бенаресе: "Рождение есть страдание, болезнь - страдание, стр. 62 -------------------------------------------------------------------------------- смерть - страдание". Страх болезни и смерти играл существенную роль в развитии всей пессимистической философии. Одним из доводов Шопенгауэра, считавшего, как известно, что мир наш - "наихудший из всех возможных миров", служила казавшаяся ему неустранимой вечная угроза эпидемий - холеры, чумы, желтой лихорадки, проказы. Побеждая болезни, наука выбивает из рук пессимистов их основное оружие. Но наука призвана не только излечивать. Наука помогает человеку постигать смысл самой жизни - и в этом основная точка ее взаимодействия с искусством. В борьбе с невежеством и предрассудками, в разработке основ коммунистической морали, в формировании прогрессивного мировоззрения современников немалая роль принадлежит научно-художественной литературе. ...Я снова позволю себе помечтать - о встрече с новыми книгами, о новых научно-художественных философских произведениях, романах и очерках, повестях и рассказах (а возможно - и совершенно новых формообразованиях), в которых раскроются перед нами помыслы и устремления ведущих деятелей науки и культуры - тех, кто олицетворяет ум и сердце XX века и кто вместе с Эйнштейном может сказать: "Во всех наших усилиях, во всякой драматической борьбе между старыми и новыми воззрениями мы узнаем вечное стремление к познанию, непоколебимую веру в гармонию нашего мира, постоянно усиливающуюся ростом препятствий к познанию". стр. 63