Литературоведческие работы, как и художественные произведения, имеют множество жанровых форм, отвечающих разным вкусам, разным задачам, взаимно не заменяемым. Одни с увлечением читают "Из воспоминаний" Корнея Чуковского, другие предпочитают поразмышлять над проблемами творчества и с большим интересом углубятся в труд того же автора "Мастерство Некрасова". Талантливый исследователь непременно предлагает свой путь изучения жизни и творчества художника. Книга "Луи Арагон" создавалась писателем-очеркистом. Этот дар не покидает автора и при вступлении в "строгую" область литературоведения: его очерки о Дмитрии Фурманове, Борисе Горбатове, Матэ Залке, Анри Барбюсе ("Лицом к огню", "Советский писатель", 1958) - увлекательные воспоминания очевидца. В той же тональности написана книга об Арагоне. Правда, здесь критика гораздо чаще, чем раньше, интересуют собственно произведения, полюбившиеся арагоновские герои - Анис" и Орельсн, Сесиль и Монсэ. И в этой книге по-прежнему крупным планом - личность Арагона. "Не занимаясь скрупулезным анализом, - поясняет автор, - я хочу рассказать в этой книге о творческом пути человека, который четвертое десятилетие в первых рядах мастеров мировой культуры борется против сил реакции и тьмы, всегда лицом к огню" (стр. 2). Если подойти к книге с мерками литературоведческого исследования, она оставит чувство некоторой неудовлетворенности. Смутит, прежде всего, определенная сглаженность сложной эволюции -------------------------------------------------------------------------------- Александр Исбах. Луи Арагон. Жизнь и творчество, "Советский писатель", М. 1962, 340 стр. стр. 222 -------------------------------------------------------------------------------- Арагона. В основных чертах она намечена верно, но разговор об объективных и субъективных трудностях роста художника остается, как правило, за пределами книги, а ведь без них не оценить масштабности творческих поисков, внутренней борьбы художника за чистоту и действенную силу реалистического метода. У редкого мастера слова случается наблюдать такое бурное творческое развитие, такую неистощимую жажду эстетических исканий. В общей форме эта мысль, конечно, высказана, но порой А. Исбах комментирует произведения, далекие как по идейному, так и по эстетическому наполнению, "приблизительными" репликами, стирающими жанровые диапазоны творчества и реальные сложности пути. "Тяга к реальному миру, взгляд в будущее", - пишет автор о повести "Анисэ", где существеннее подчеркнуть сюрреалистическую форму видения мира, совмещение реалистических картин с фантастическими видениями, ярой ненависти к филистерскому бытию с туманными идеалами красоты. Определение "глубокий психологический анализ" с большим правом можно применить к романам "Путешественники империала" и "Орельен", психологическим по преимуществу, чем к "Базельским колоколам", представившим общество в контрастном социальном разрезе и сравнительно неглубоко вспахавшим пласт индивидуальной психологии. В первой главе, возможно, удивит прорывающееся стремление вывести Арагона за рамки формалистических течений 20-х годов. Интересно, полно осветив деятельность дадаистов и сюрреалистов, показав, что могло влечь к ним молодого Арагона, А. Исбах все-таки уточняет: "Уже в ранних стихах Арагона мы находим мотивы, отличающие поэта от других дадаистов" (стр. 11). "Поэт (вопреки всем дадаистским канонам) любуется светом и солнцем" (стр. 12). "Поэт убеждается в том, что нельзя сводить анализ поэтического творчества к фрейдистскому метафизическому познанию внутреннего мира индивидуумов, как это делает Бретон, - надо исследовать классовый характер искусства" (стр. 16). Все это близко истине, если... сравнивать наиболее реакционные моменты эстетики сюрреализма с наиболее демократическими моментами эстетики сюрреалиста Арагона. Но узел противоречий гораздо сложнее, и об этом не раз пишет сам критик. Тогда лучше быть последовательнее и не считать исключением сатирическую кисть Арагона (достаточно вспомнить, как гротескны ханжеские маски в романе Бретона "Надя", как омерзительна "средняя" буржуазная семья под пером авторов "Непорочного зачатия" - Элюара и Бретона, как бессмысленна и ужасна картина первой мировой войны в стихотворной "Эпитафии для монумента погибшим на войне" Бенжамена Пере, чтобы убедиться, что критические тенденции часто были присущи течению сюрреализма); не преувеличивать прозорливости молодого Арагона в признании революционности искусства, ведь и журнал "Сюрреалистическая революция", наперекор собственным утверждениям о "грубости", "внеинтеллектуальности" социализма, выражал в ряде манифестов солидарность с русским пролетариатом и борющимися колониальными народами, призывая создать искусство, изменяющее "условия существования и весь мир". Знание последующей эволюции других участников группы не должно мешать правильному расположению фактов. стр. 223 -------------------------------------------------------------------------------- В главах "Реальный мир" и "Коммунисты" может не понравиться иногда излишне социологичное раскрытие содержания (см. стр. 71. 91, 143); или показаться странным, что почти нигде не ставится проблема творческого метода. В теоретических выступлениях последних лет Арагон много размышляет об отношениях социалистического реализма с современными ему литературными направлениями - критическим реализмом, модернизмом, натурализмом, - обойти эту проблему, исследуя творчество самого Арагона, трудно. Пожелания можно множить, но тут снова возникает вопрос о жанре. Известная неопределенность жанровых очертаний книги заставляет высказать упреки литературоведческого плана, но ведь по преимуществу это - своеобразная монография - очерк, и она имеет свои собственные задачи. Книга верно передала темперамент художника - ищущий, дерзкий, непокорный. Вас захватывает фигура французского мыслителя, художника, борца. Вот Арагон знакомится с социалистической новью - плотины Днепрогэса, домны Урала, прогулки по ночному Харькову после заседаний Второй международной конференции революционных писателей, - рука об руку с коренастым Матэ Залкой, высоченным Людвигом Ренном, неразлучной Эльзой и автором книги; вот он упрямо складывает русские фразы, чтобы позднее сказать: "Для вас я больше не иностранец, так же, как вы уже тридцать лет не чужие для меня"; вот в освобожденном от фашистов концлагере советский офицер А. Исбах читает взволнованным французам "Сирень и розы", а несколько лет спустя на одном из литературных вечеров в Париже к Арагону подходит застенчивый черноволосый человек и признается, что впервые услышал эти стихи от советского бойца; после войны снова встречи Арагона с московскими друзьями, дискуссии о принципах искусства, страстные споры с Александром Фадеевым о реализме в живописи, о картинах Пабло Пикассо. И снова Париж. Париж, встревоженный оасовской наглостью, трудовые будни Арагона, неутомимого рыцаря мира. Все эти картины выполнены пластично, с художественным тактом. Автор раскрывает факты политической и литературной жизни Франции сквозь восприятие Арагона. Мы не найдем в книге развернутого повествования о современниках Арагона, о его соратниках или противниках по борьбе за реализм, но узнаем об арагоновских симпатиях и антипатиях, о многолетнем споре с Андрэ Жидом, о глубоком уважении к умному таланту Элюара и Роллана; книга не откроет нам панорамы современной литературной борьбы, но эхо ее слышится в рассказе о детище Арагона - газете "Леттр франсез", о вспыхивающих на ее страницах дискуссиях. Критик умеет оставить читателя наедине с художником, создать атмосферу непринужденной беседы между ними. Когда стихи или проза Арагона по-настоящему увлекают исследователя, возникает оригинальный вид анализа - сопереживания, и читатель живо "чувствует" произведение. Это относится в первую очередь к главе о "Страстной неделе", где рассказ о постыдном бегстве короля, о возмужании будущего творца "Плота Медузы", о самоотверженности гордого Дежоржа, терзаниях маршала Бертье и клокочущем ненавистью мире "других" отлился в публици- стр. 224 -------------------------------------------------------------------------------- стически-взволнованную форму раздумий критика над историей и отношением к ней искусства. "Будущее - мечта других, зажженный в других свет, завещанный другим пыл", - передает Исбах слова Арагона и продолжает уже от себя: "Будущее - это новое поколение, в котором заложена надежда мира... Будущее - это твои сыновья, майор Дежорж, потомки человека 1793 года... Ты был прав, старик, сыны солдат второго года не посрамили своих отцов". Теплые страницы посвящены также "Балладе о двадцати семи, казненных в Надеждинске" (стр. 47- 48), поэме "Сирень и розы" (стр. 103 - 105), "Песне мира" (стр. 219) (кстати, собственные переводы Исбаха сделаны с профессиональным мастерством); проникновенно и тонко передана интимно-личная интонация, все громче звучащая в поэзии Арагона последних лет; удачно выполнена художественная параллель Сесиль Виснер - Анетта Ривьер; интересно решена тема потерянного поколения в связи с романом "Орельен" и т. д. - таких страниц в книге немало. Большое достоинство ее - любовь к факту. Главы "За социалистический реализм", "Теоретик и трибун", "Друг советской культуры", "Среди московских друзей и на баррикадах Парижа" буквально искрятся именами, конкретными реалиями литературных споров, в атмосфере которых творит Арагон. Они помогут читателю в дальнейшем плавании по безбрежному морю арагоновского творчества. Радует и привлечение французских публикаций об Арагоне. Так, А. Исбах обстоятельно знакомит советского читателя с серьезным трудом Р. Гароди "Путь Арагона" и интересными рукописными материалами, в нем опубликованными. Книга прекрасно оформлена и иллюстрирована - заслуга автора и художника-оформителя В. Медведева. В пределах жанра монографии-очерка можно высказать два пожелания. Первое: хотелось бы, чтобы тон книги реже сбивался с очеркового регистра на сухо-констатирующий (стр. 60 - 62, 199 - 204, 122 - 136, 233 - 238, 319 - 329). Особенно обидно, когда такая торопливая интонация врывается в рассказ о личных встречах и вместо интересной записи беседы приходится удовлетворяться строго-протокольным перечислением имен, упомянутых писателем при встрече (стр. 180 - 182). Кстати, из-за той же торопливости проскальзывают порой смысловые и фактические неточности. Так, более чем произвольна классификация современных писателей: Веркор - "внепартийный", Робер Мерль - "независимый, прогрессивный" (стр. 118); при анализе "Света Стендаля" упомянуто о полемике Арагона с Барресом, но обойдена молчанием целая глава в его защиту "Актуальность Барреса" и т. д. Второе: в последнее время мы часто призываем к "творческим спорам единомышленников". Но (увы!) обычно ограничиваемся фразами вроде следующей: "Конечно, можно и поспорить с Арагоном в оценке той или иной книги, в характеристике отдельных явлений искусства. Но кто сказал, что соратникам противопоказаны творческие споры?!" (стр. 323). Вот и хотелось бы услышать их, внять развернутой аргументации спорящих, поразмышлять вместе с ними. Это любит и сам Арагон - ярый противник окаменевших понятий, дерзкий полемист. В пражской речи на церемонии присуждения ему почетного звания доктора философских наук в сентябре 1962 года он стр. 225 -------------------------------------------------------------------------------- так определил задачи реализма, с которым связано все его творчество: "Я за открытый реализм, не академический, не застывший, способный эволюционировать, занимающийся новыми явлениями, не удовлетворяющийся тем, что давно очищено от скорлупы, отполировано, разжевано; реализм, который, чтобы понимать жизнь, попутно меняется сам и помогает изменять мир; будящий, а не усыпляющий нас; он - пионер в познании реальности, а не механический регистратор чисто вымытых фактов. Он участвует в формировании новых чувств, возникающих из новых обстоятельств". Книга А. Исбаха пробуждает желание читать Арагона, приникнуть к этому щедрому источнику знаний о мире, человеке, искусстве. Разве не в этом состоит основная миссия критика - научить любить, "savoir faire aimer", словами Арагона? стр. 226