Книга В. Лаврецкой, посвященная произведениям Пушкина на темы русской истории, имеет подзаголовок - "Пособие для учителя". Но в действительности она выходит за рамки своего "жанрового определения". И это закономерно: в литературоведении хорошая работа, преследующая задачи популяризации, не может не заключать в себе элементов исследования. Исследовательские установки книги отчетливо обнаруживаются в ее полемичности. В. Лаврецкая сопоставляет различные суждения в научной литературе о Пушкине, принимает и развивает одни и опровергает другие. Полемичность книги направлена прежде всего против модернизации и упрощения в трактовке явлений литературы, в данном случае - в освещении наиболее сложных периодов творчества Пушкина. Поэтому стоит выделить такие главы книги, как "Петр I в художественном творчестве Пушкина 1826 - 1828 годов" и "Народное движение в художественных произведениях А. С. Пушкина". В последней главе В. Лаврецкая избегает вульгаризаторского "выпрямления", порою присущего даже новейшим работам, в которых Пушкин характеризуется чуть ли не как поборник крестьянской демократии. Она пишет о сложном, противоречивом отношении поэта к народу, особенно народу восставшему. "Пушкин 30-х годов видит в народе великую, но в политическом смысле лишь разрушительную силу". В первой же из названных выше глав В. Лаврецкая разбирает "Стансы", "Арапа Петра Великого", "Полтаву" в связи с теми монархическо-просветительскими взглядами и настроениями, которые овладели Пушкиным после поражения революционных выступлений на Западе и восстания декабристов. Однако, говоря об идеализации Пушкиным образа Петра, исследовательница сама сужает свои выводы: "Идеализация эта в то время явилась своеобразным средством борьбы поэта за прогрессивную политику правительства". Или в другом месте, в связи с разочарованием Пушкина в Николае I: "Итак, в идеализации образа Петра I больше не было надобности: некому было давать пример". "Воспитатель- -------------------------------------------------------------------------------- В. Лаврецкая, Произведения А. С. Пушкина на темы русской истории, Учпедгиз, М. 1962, 163 стр. стр. 229 -------------------------------------------------------------------------------- ная функция" темы Петра у Пушкина здесь преувеличена, в то время как зависимость "идеализации Петра" от эволюции взглядов Пушкина, от его историзма оставлена в тени. При "медленном чтении" "Бориса Годунова", "Медного всадника" и других произведений исследовательница делает ряд свежих наблюдений. Такие "частные открытия" важны в любом литературоведческом труде, но в работе о Пушкине они особенно ценны: ведь литература о каждом пушкинском произведении огромна. Но всегда ли выводы автора имеют под собой достаточную фактическую основу, ту "точку опоры", без которой нет исследования? Приведя высказывания уральских казаков о Пугачеве, В. Лаврецкая пишет: "Вот это-то народное отношение к Пугачеву Пушкин и кладет впоследствии в основу изображения крестьянского вождя". Этот вывод отдает тем упрощением, с которым исследовательница сама же борется. На следующей странице она рассуждает гораздо осторожнее, упоминая о пушкинской "глубокой исторической правдивости и поразительной для дворянина объективности в изображении движения Пугачева". Вряд ли убедительны соображения В. Лаврецкой о том, что в "Борисе Годунове" два героя - Борис и народ - и что традиционное представление об отсутствии в пьесе центрального героя неверно. За новым соотношением героев "Бориса Годунова" скрывается, как показал С. Бонди еще в 1941 году, новый тип драматургического действия, при котором нет центрального героя, а есть "развитие определенной исторической ситуации, около которой группируются все действующие лица". Ссылка В. Лаврецкой на известное пушкинское замечание: "Что развивается в трагедии? Какая ее цель? Человек и народ - судьба человеческая, судьба народная", - не подкрепляет ее позицию, потому что оно выражает не признание "необходимости двух основных начал трагедии", а как раз новое соотношение "судьбы народной" и героя: Бориса Годунова, Лжедмитрия, Шуйского - в данном случае неважно, кого из них. Не всегда точна В. Лаврецкая в характеристике художественных особенностей "Бориса Годунова". По ее мнению, Пушкин пошел "дальше Шекспира", "отказываясь от сценических эффектов во имя правдивости, во имя реалистического принципа в драматургии". Здесь акцент неправомерно перенесен с анализа своеобразия писателя на утверждение его преимуществ, как будто бы задача состояла в том, чтобы "преодолеть" недостаточно реалистичного Шекспира. "Стремясь, чтобы на сцене было так, как в жизни, - пишет далее исследовательница, - Пушкин избегает так называемых "условных" речей, цель которых обычно - полнее раскрыть данный характер. Поэт, желая сохранить реалистичность ситуации, жертвует как этими "объясняющими" героя монологами... так и речами "в сторону". О полной сознательности подобных приемов свидетельствует следующее высказывание поэта об итальянском драматурге Альфиери: "Альфиери глубоко почувствовал, как смешны речи "в сторону", - он их уничтожает, но зато удлиняет монологи. Какое ребячество!" Правомерное понятие "реалистическая ситуация" иногда приближается у В. Лаврецкой к своего рода идеальной реалистической ситуации. Но почему тогда Пушкин, жертвовавший объясняющими монологами и репликами "в сторону", заставлял стр. 230 -------------------------------------------------------------------------------- своих героев говорить стихами или перемежал стихотворные реплики с прозаическими? В свое время Н. И. Надеждин находил в пьесе много "несообразностей", и, надо сказать, что большинство его упреков строилось как раз на требовании, "чтобы на сцене было так, как в жизни" (например, Надеждин спрашивал: каким образом Григорий "мог проскочить сквозь окно корчмы, которая и поныне красна бывает пирогами, а не углами и окнами?.."; "Телескоп", 1831, ч. I, N 4, стр.566). Думается, что В. Лаврецкая неверно объясняет ссылку Пушкина на Альфиери. Замечание об Альфиери следует у Пушкина (в набросках предисловия к "Борису Годунову") как одно из подтверждений тезиса о том, что законы трагедии "старались обосновать на правдоподобии, а оно-то именно и исключается самой сущностью драмы": "...не говоря уже о времени, месте и проч., какое, черт возьми, правдоподобие может быть в зале, разделенной на две части, из коих одна занята 2000 человек, будто бы невидимых для тех, которые находятся на подмостках?" Иначе говоря, ссылка на Альфиери не столько подтверждает необходимость отказа от монологов и реплик в сторону, сколько показывает невозможность полностью освободиться от условности драмы. Нужно заботиться о "правдоподобии характеров и положений"; Альфиери же допускал лишь "мелкие изменения общепринятых правил" - вот почему Пушкин и называет его реформу "ребячеством". ...Итак, полемическая работа В. Лаврецкой в свою очередь вызывает желание полемизировать, но, думается, это придает книге лишь дополнительный интерес. стр. 231