Мы сидели втроем, озаренные последними лучами своей догорающей молодости. Мы сидели втроем в редакционной комнатушке, пропахшей сигаретным дымом и штампованными фразами. - Пора взлетать, парни, - сказал Сеня. - Из газеты в литературу можно прийти только через очерк, - сказал Гаврилов по прозвищу Гаврилиадис. - Мы не знаем жизни, - сказал я. - Горький дослал Бабеля в жизнь, и Бабель вернулся с "Конармией". - Да, - сказал Гаврилиадис и тряхнул желтыми кудрями. - Нужно подставить грудь полынным степным ветрам. Тогда появится вещь. Гаврилиадис любил поиграть писательским бицепсом. - Чепуха, - сказал Сеня. - Главное - это намазать штаны клеем и прилипнуть к стулу. - Хемингуэй пишет стоя, - напомнил я. - Но правит сидя, - возразил Сеня. - Толстой говорил, что править нужно утром. Вечером наш внутренний критик спит, - заметил Гаврилиадис. - Главное, чтобы в нас не заснул внутренний писатель, - напомнил Сеня. - Он в тебе еще не просыпался, - съязвил Гаврилиадис. - Да, братцы, а ведь время игры истекает, - напомнил я. - Ерунда, - сказал Сеня. - Вячеслав Шишков начал писать в сорок пять. Приличную повестушку можно нацарапать за пять месяцев. - Писать надо сценарий. Тридцать эпизодов по две страницы - и все дела. Только раз проклюнуться, а дальше пойдет легко. - Бальзак проклюнулся, потому что он занавешивал окна и писал при свечах, забывая о времени, - сказал я. - Он не писал сценарии, - заметил Гаврилиадис - Кстати, Сеня, ты не стр. 238 -------------------------------------------------------------------------------- одолжишь мне на три часа свое модерное пальто? У меня сегодня свидание с интеллигентной женщиной. - Хорошо, - сказал Сеня. - Только, во-первых, не опаздывай, а во-вторых, с пальто поосторожнее. - Нет, Сеня, ты не прав, - заметил я. - У меня совсем новое пальто, - ответил Сеня. - Я не об этом. За пять месяцев повестушку не нацарапаешь. Прежде, чем нести в издательство, материал должен отлежаться... Прошло десять лет - ...Должен отлежаться, - сказал Гаврилиадис. - После такой операции ты, Сеня, не торопись в редакцию. Отлежись недели две. - Да, конечно, - ответил Сеня. - Но главное, что меня огорчает, парни, это то, что теперь я уже наверняка не окунусь в жизнь и не наберу сырья для повести. Кто будет варить мне в поездках протертый диетический суп? - Муза дальних странствий, - сострил я. - Бальзак, между прочим, пил черный крепкий кофе, - вспомнил Гаврилиадис, задумчиво погладив свою желтую плешь. - Мне уже нельзя даже кофе, - сказал Сеня, и по его крупнопористой щеке прокатилась слеза. - Не унывай, старик, - сказал я. - Толстой не пил крепкий кофе, а "Воскресенье" он написал в преклонном возрасте. И ничего - получилось. - Толстой писал сидя, - заметил Гаврилиадис. - А кто нам велит писать стоя? - Скажите, парни, - спросил Сеня, подтягивая одеяло к подбородку, - почему одни становятся литераторами, а другие остаются литсотрудниками? - Есть еще время, - сказал я, - Соммерсет Моэм в девяносто лет выпустил сборник рассказов. - Кстати, Сеня, - сказал Гаврилиадис, - пока ты отлеживаешься, я могу взять твое пальто? У меня сейчас как раз роман с одной интеллигентной женщиной. - Можешь, - сказал Сеня. - Только не так ты расходуешь золотое время. Пора, наконец, угомониться и сесть за сценарий. Тридцать эпизодов по две странички каждый. Пора же, наконец, браться за дело, парни... - Да, - сказал я, - главное - взяться покрепче. Прошло пятнадцать лет - ...Главное - взяться покрепче, - сказал Сеня и поднял свой угол. Потом подставил плечо под днище. Гаврилиадис шел впереди. Сеня видел перед собой его тощую, побагровевшую от натуги шею, на которой вился редкий серебристый пушок. - Не напирай, - прошептал, обернувшись, Гаврилиадис. Оркестр из трех слепцов ударил в смычки и заиграл "Грезы" Шумана. Там любят эту вещь. А я лежал наверху, скрестив руки под букетом астр, покоившихся у меня на груди. Лежал и улыбался уголками губ - меня смешило, что теперь они будут строить планы вдвоем. стр. 239