"Менабо" - типографский термин; он соответствует слову факсимиле. В 1959 году два крупных итальянских писателя Элио Витторини и Итало Кальвино возглавили издание своеобразного полуальманаха - полужурнала, назвав его "Менабо ди леттература". Практически два последних слова значатся только на обложке, и, называя Журнал коротким, звучным именем "Менабо", мы лишь следуем примеру итальянских коллег. Группа писателей, объединившихся вокруг "Менабо", интеллектуально сформировалась в рядах итальянской "левой", многие из них в той или иной степени испытали влияние марксистской идеологии и принадлежат к прогрессивному, демократическому крылу современной итальянской культуры. Элио Витторини провозгласил, что "Менабо" ставит перед собой задачу средствами литературы проникнуть в жизнь народа, осознать глубинные процессы, происходящие в обществе, и правдиво отражать эти процессы на своих страницах. Программа, заслуживающая всяческого уважения, но не слишком оригинальная: ведь, в сущности, такие же задачи ставит перед собой каждое прогрессивное издание. Оригинальность "Менабо" заключается не в его творческой платформе, а в том, как было задумано построение выпусков. Предполагалось, что в каждом номере альманаха будут публиковаться два прозаических произведения, серьезный критический разбор этих произведений, а также другие материалы (стихи, обзоры и т. д.), связанные с той же проблематикой. Впоследствии первоначальный замысел претерпел некоторые изменения, но все же "Менабо" не ограничивается выпуском тематических номеров, как многие другие журналы. Он стремится к тесной взаимосвязи всех материалов, стремится, если можно так сказать, к объединению теории и литературной практики. Избранная проблема берется в различных аспектах - в плане теории и отраженная в прозаических и поэтических произведениях. Предполагается, что читатель (а "Менабо" рассчитан на квалифицированного читателя) получает многогранную и объединенную какой-то общей идеей литературную информацию, которая дает богатую канву для размышлений и позволяет лучше познать стр. 178 -------------------------------------------------------------------------------- окружающую действительность. Мне кажется, однако, что этот замысел с самого начала таил в себе серьезные опасности. Первая опасность - чрезмерная раздробленность видения и вытекающая из этого невозможность синтеза. Вторая опасность - почти неизбежный схематизм, когда в поисках синтеза материалы вольно или невольно "подгоняются", чтобы иллюстрировать и подкрепить основную идею. Очевидно, у колыбели "Менабо" стояли две феи: добрая и злая. Одна наградила его доброй волей, чуткостью, благородными порывами и одаренными сотрудниками. А другая преподнесла ему в дар любовь к отвлеченностям, привычку мыслить не историческими, а узко моральными категориями и некоторый дальтонизм. Попытаюсь доказать свою мысль. В 1961 году "Менабо" целиком посвятил свой четвертый номер проблеме "Индустрия и литература". Резонанс был значительный, многие деятели культуры живо откликнулись на инициативу "Менабо". Примерно через год, в 1962, альманах вернулся к своей идее и подвел некоторые предварительные итоги. В следующем номере предполагается отразить третий этап дискуссии. С большим интересом отнеслась к инициативе "Менабо" марксистская печать. "Контемпоранео", "Унита" и, в особенности, теоретический орган ИКП "Ринашита" много раз возвращались к этой теме. Это не значит, что марксисты безоговорочно присоединились к концепции, выдвинутой Элио Витторини и его друзьями. Напротив, многие отклики носили полемический характер. Вместе с тем в декабре 1962 года Марио Спинелла писал в "Ринашита", что из всех дискуссий, волновавших за последнее время писателей, философов и социологов, самыми значительными были дискуссии на тему "Индустрия и литература" и "отчуждение". Эти темы возникли не случайно. За последние десять - пятнадцать лет в Италии произошли коренные сдвиги и изменения. Из аграрно-индустриальной страны она превратилась в индустриально-аграрную. Так называемый "неокапитализм" поставил в порядок дня новые вопросы. Взаимоотношения между политикой и культурой, проблема "ангажеман", совпадение или, напротив, несоответствие гражданских и эстетических позиций художника, - весь этот сложный комплекс явлений и проблем создает положение, которое существенно отличается от положения, сложившегося в первые годы после войны. Тема "Индустрия и литература" в различных формулировках за последние несколько лет то и дело всплывала на поверхность, потом - неразрешенная - исчезала, чтобы через некоторое время возникнуть вновь. Однако впервые на страницах "Менабо" она предстала как одна из фундаментальных тем. По мнению "Ринашита", симптоматична сама постановка этого вопроса: деятели культуры осознали, что для лучшего понимания динамики развития литературы и искусства надо отталкиваться от новых форм развития капитализма в Италии и новой расстановки классовых сил. Разумеется, здесь нельзя ничего схематизировать, нельзя сползать на позиции вульгарного социологизма. Но в анализе развития литературного процесса необходимо помнить марксистское учение о базисе и надстройке. За последнее время многие итальянские писатели, исходя из различных идейных и эстетических позиций, настойчиво обращаются к производственной теме. Они стремятся осознать психологию индустриальных рабочих, их мораль, влияние среды на формирование характеров. Они пытаются вникнуть в проблематику рабочего движения в Италии, где рабочий класс так активен, так си- стр. 179 -------------------------------------------------------------------------------- лен и играет такую большую роль в борьбе за демократию. Ведь своеобразие обстановки, сложившейся сейчас в Италии, обусловлено не столько тем, что процесс капиталистического развития в ней развивался гораздо позднее, чем в других западно-европейских странах, сколько боевым духом и высоким уровнем гражданского самосознания рабочих. Именно рабочее движение защищает "свободу для всех, и понимание этого начинает укореняться в умах левой "интеллигенции. Естественно поэтому, что такой живой интерес вызвала дискуссия на тему "Индустрия и литература". Все дело, однако, в том, как поставить вопрос. В редакционной статье, открывающей четвертый номер "Менабо", Витторини выдвигает следующую концепцию. Современное человечество живет в мире "индустриальной реальности", принципиально отличном от всех других стадий развития человеческого общества. Коренным образом изменились условия человеческого существования, техника, социальные отношения, психология людей. Для того чтобы познать индустриальную реальность, надо глубоко проникнуть в нее "изнутри". Однако, по убеждению Витторини, художественная литература решительно отстает не только от социологии, но и от музыки или изобразительных искусств в познании и осмысливании нового мира. Литература по-прежнему рассматривает человека в плане его взаимоотношений с природой, а не при помощи неких новых измерений, которых требует индустриальная реальность. Для того чтобы проникнуть в нее, надо создать новый художественный язык, адекватный изменившейся действительности. Это должен быть "индустриальный язык". Одна необходимая оговорка: было бы нелегко изложить содержание статьи Витторини в строгом соответствии с тем, как развивалась мысль автора, и не только потому, что частые отступления, повторы, реминисценции осложняют статью. Дело во внутренней противоречивости концепции Витторини, который, призывая к познанию индустриальной реальности, сам мыслит отвлеченными категориями. Он пишет: "Индустриальный мир, при помощи человеческих рук заменивший собою "натуральный", остается миром, которым мы еще не овладели и который властвует над нами подобно тому, как властвовал натуральный мир". Далее следует рассуждение, сводящееся к тому, что литература, стоящая на достаточно высоком уровне, чтобы соответствовать положению человека перед лицом индустриального мира, должна явиться продуктом некоего диалектического скачка. Какова же природа этого скачка? Видимо, речь идет о создании "индустриального языка". Я осторожно употребляю "видимо", так как (даже если отбросить в сторону усложненную терминологию автора) в этой редакционной статье одна абстракция нагромождается на другую. Неслучайно кто-то из итальянских критиков написал, что, вообще, невозможно разобраться в том, что такое индустриальная реальность в понимании Витторини и что такое пресловутый индустриальный язык. Витторини рассматривает индустриальный мир, как нечто целостное и самодовлеющее. Он решительный враг "идеологии" (любой идеологии), которая "только мешает писателю" в познании реальности. Это, кстати, старая мысль Витторини. В самом деле, он пишет, что в силу установившейся литературной традиции, писатели, берущиеся за индустриальную тему, исходят обычно из каких-то идейных позиций, будь то "вульгарный марксизм", либо "экономический морализм". В результате "новые вещи" входят в произведение, как нечто второстепенное. "Идеология придает этим вещам значение, и писатель, приверженный стр. 180 -------------------------------------------------------------------------------- идеологии, чувствует себя, обязанным также придавать им значение. Но отношения, которые таким образом возникают между ним (писателем) и новыми вещами, устанавливаются посредством идеологии, и это совершенно ясно проявляется во всем: отношения искусственные, принужденные, нет глубоких корней, нет даже сознания новизны этих вещей, нет увлеченности ими, нет приверженности к ним". Развивая эту мысль, Витторини пишет, что, в сущности, у писателя устанавливаются отношения не с этими "новыми вещами", но с "символами"- экономическими или социальными, или профсоюзными, или политическими, в которые идеология облекла вещи. Здесь я ставлю точку, потому что явно ощущаю влияние злой феи, стоявшей у колыбели "Менабо". Но чтобы правильно оценить сложный ход мысли Витторини, надо кое-что сказать о нем самом. Элио Витторини - крупный деятель итальянской культуры, талантливый левый писатель, гуманист, страдающий за "оскорбленный мир". Он ненавидит насилие и горячо сочувствует всем, "кто упал, кто погиб, кто плачет от голода, кому холодно, кто болен, кого преследуют, кого убили". Витторини - человек чрезвычайно доброжелательный и инициативный, он дал "путевку в жизнь" многим одаренным писателям в те годы, когда руководил серией "Джеттони" в издательстве Эйнауди. И сейчас, в "Менабо" вокруг Витториви группируется немало интересных и способных литераторов. Но у него есть одна особенность - большая склонность к абстракциям. Несколько лет тому назад известный критик-марксист Карло Салинари написал блестящее эссе "Антифашизм Витторини". Анализируя произведения писателя (его прозу и публицистику), Салинари убедительно доказал, что у Витторини на протяжении десятилетий существует неизменная тенденция переводить исторические феномены в план универсальных категорий. Он постоянно ищет некую "высшую реальность". Очевидно, в настоящее время такой высшей реальностью для Витторини является "индустриальный мир", который он не хочет или не умеет увидеть не как единую реальность, а как различные реальности, диалектически развивающиеся. Несомненно, Витторини остро чувствует глубину духовного кризиса, о котором так много пишут на Западе. Он видит, как высокие идеалы подменяются стандартами псевдокультуры, как обезличивается человек, которого превращают в потребителя серийных изделий так называемой массовой культуры. И сама тема "Индустрия и литература", в сущности, перекликается с темой "отчуждения". Но, отказываясь от "идеологии", Витторини закономерно и неизбежно попадает в тупик. Он забывает о том, что не существует и не может существовать одна единственная "индустриальная правда", что человеческие отношения, положение человека в обществе и перед лицом "техники" различны при различных социально-экономических системах, и без "идеологии" тут никак не обойтись. Еще в 1960 году в журнале "Ле раджони нарративе" было опубликовано эссе критика Джан Франко Вене о развитии индустриальных мотивов в итальянской литературе за последние 70 - 80 лет; анализируя творчество ряда прозаиков и поэтов, Вене, отнюдь не открещиваясь от "идеологии", стремился рассматривать развитие литературного процесса не изолированно, а в связи с изменением социальной действительности их борьбой идей. Было бы неправильным утверждать, что Витторини в своей статье игнорирует историю. Напротив, он пишет о литературе, возникшей после первой промышленной революции. И утверждает, что весь литературный опыт, накопившийся за много десятилетий, стр. 181 -------------------------------------------------------------------------------- неубедителен и несовершенен. Все крупные писатели, бравшиеся за "индустриальную тему" (Золя, Франк Норрис, Драйзер, Синклер Льюис и другие), по убеждению Витторини, не пошли дальше изображения "кусков жизни". Все эти писатели не верили в "новые вещи", не любили их и боялись - таким образом литературное наследство, оставленное ими тем, кто сейчас принял эстафету, ничтожно. Но вот Витторини переходит к нашему времени, к "второй промышленной революции", к веку атома. Интересно проследить, куда уводит Витторини его концепция, как конкретно оценивает он современную литературу. И после резких нападок на "любые идеологии", определяющие мировоззрение писателей, мы узнаем, что, "в общем", ни одна литература вселенной и ни один современный писатель не отвечают требованиям "индустриальной реальности". Однако это не значит, что "вся литература отстала в одинаковой мере". По-настоящему хорошей литературы нет вообще, но есть несколько лучшая и несколько худшая, более отсталая и менее отсталая. Так, поэзия, в отличие от прозы, больше успела в познании реальности: в ней совершилась примерно такая же (хотя и в меньшей степени) трансформация языка, как и в музыке, ей отчасти удается передать "чувства современного человека: горечь, грусть, ярость, может быть, гордыню". Проза решительно отстает; при этом в самом невыгодном положении оказываются писатели, прямо, непосредственно берущиеся за индустриальную тему, те, кто стремится создать образы рабочих, техников, передать ритм и жизнь промышленного предприятия. Они, как правило, обречены на неудачу, потому что находятся в плену у старых литературных традиций (у писателей, разрабатывавших эту тематику в конце XIX-первой половине XX века), и их книги "устарели" по отношению к индустриальной реальности. Устарело решительно все: "их позиция, их риторика, их видение, их метод наблюдения, их метод обобщения того, что они видят". В несколько лучшем положении оказываются представители французской школы "нового романа"; хотя в их произведениях не фигурируют ни предприятия, ни техники, ни рабочие, хотя им тоже не удается отразить новую реальность, - все же они "несравненно ближе к индустриальному уровню". Почему? Прямо об этом не сказано; видимо, Витторини имеет в виду только их "язык, который лучше отражает взаимоотношения человека с окружающей его действительностью". В силу этих логических заключений Витторини приходит к необходимости по существу перечеркнуть те интересные материалы, которые опубликованы в его же "Менабо". Вдумываюсь в концепцию Витторини, и все яснее, все отчетливее звучит рефрен: мысль о непознаваемости "индустриального мира". К большому сожалению, этот тезис разделяют и многие другие талантливые сотрудники "Менабо". Оттьеро Оттьери, известный у нас пока только как автор книги "Доннарумма идет на приступ", опубликовал в 4-м номере альманаха свои "Индустриальные записные книжки", вышедшие сейчас отдельным изданием. Это замечательно интересные дневники и, кстати, насквозь политизированные: сгусток идеологии, начисто опрокидывающий всю схему Витторини. Автор выступает здесь как социолог, психолог, непосредственно работающий на производстве и тесно связанный с людьми, с "протагонистами индустриального мира". Оттьери не боится самой острой, самой спорной проблематики. И непонятно, почему этот талантливый писатель, который много лет настойчиво и целеустремленно изнутри изучает "индустриальную реальность", пишет, что мир стр. 182 -------------------------------------------------------------------------------- индустрии - замкнутый, закрытый мир, и в него почти невозможно проникнуть. Мне думается, творчество самого Оттьери, обладающего живым умом, наблюдательностью, склонностью к анализу и интеллектуальной честностью, - опровергает тезис о "непознаваемости индустриального мира". И, однако, этот тезис словно навязывается читателю. Мы чувствуем эту идею в прекрасных стихах Витторио Серени. В четвертом номере "Менабо" помещен горький рассказ писателя - самоучки Луиджи Дави. Рассказ называется "Шедевр", это история молодого рабочего, который должен доказать свою высокую квалификацию, чтобы быть принятым на крупное предприятие. Рассказ грустный, пессимистический, но вряд ли претендующий на философские обобщения. А вот как пишет о нем редакция "Менабо": "Это рассказ о невозможности человеческих отношений внутри замкнутого мира, в котором царит дух недоверия... Дави удалось сказать о духовной атмосфере на крупных заводах больше, чем дает нам анализ политиков, профсоюзников или социологов. Он показал обеднение человеческой личности, сказывающееся в неспособности к общению, в падении интереса к внешнему миру"... Это уже нечто большее, чем пресловутая "непознаваемость", это гораздо хуже. Мы, находящиеся в тысячах километров от Италии, чувствуем опаляющее щеки дыхание борьбы, восхищаемся мужеством и принципиальностью итальянского народа. Мы знаем, как, вопреки сложной системе дискриминации и патернализма, рабочие предприятий Фиат, после десяти лет своего рода духовного паралича, включились в забастовочное движение. Мы с гордостью думаем о жителях Генуи, которые защитили честь своего города, сорвав съезд "миссини"1. Мы непоколебимо верим, что итальянские рабочие вместе с левой интеллигенцией являются носителями новой социальной правды и новой демократической культуры. И больно видеть, как "Менабо" бьется и запутывается в противоречиях, словно закрыв глаза на действительность. А какой материал для вдумчивого художника дает эта действительность, сколько драматических коллизий, какие сюжеты, какие характеры! Но - сознательно или бессознательно - материалы все-таки "подгоняются" для иллюстрации и подкрепления основной идеи Витторини. В пятом номере альманаха, с блестящим эссе "Вызов, брошенный лабиринту" выступил второй редактор "Менабо", один из талантливейших итальянских прозаиков, Итало Кальвино. Советские читатели знают многие его рассказы. У него своеобразный, запоминающийся почерк и в публицистических работах. Острый ум, склонность к отточенным, афористического типа формулировкам, отличный вкус, широта интересов. Его эссе - бесспорная "изюминка" пятого номера "Менабо". Оно читается с интересом и в то же время с чувством какого-то разочарования. По мысли Кальвино, философия, литература и искусство получили в результате промышленной революции травму, от которой они до сих пор не оправились. После того, как на протяжении веков устанавливались определенные отношения человека с себе подобными и с окружающим миром, - все, решительно все переменилось. "Вещей больше нет, есть только товары, серийная продукция; машины занимают место животных, город - всего лишь дортуар при заводе, время - это распорядок дня, человек - шестеренка механизма, - только классы имеют историю"... Человечество вступило в фазу тотальной ин- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Мовименто сочиале - итальяно-неофашистская партия. стр. 183 -------------------------------------------------------------------------------- дустриализации и автоматизации. Причем вступило в нее задолго до того, как получило рациональную систему общественного устройства (эта рациональная система, уточняет Кальвино, - есть "мировая социалистическая система"). Машины опережают людей, общество отстает от технического прогресса; капитализм сознает свою дряхлость и цепляется за суффикс "нео"; социализм, как никогда, чувствует себя молодым. Новые народы выходят на историческую сцену. И в таких сложных, быстро меняющихся условиях культура не может довольствоваться своими привычными ресурсами - она должна прибегать к помощи этнографов и социологов. Возникает образ джунглей, - так представляет себе Кальвино современную Италию, - только ли Италию? Из этих джунглей нелегко выбраться, но писатель верит, что, вопреки всему, человечество создает мир, в котором людские отношения выйдут из тесных рамок семьи, культура - за рамки наций, мораль - за рамки религий. И эта новая цивилизация, разнообразная, разносторонняя, сложная, значительная, обладающая своими духовными ценностями, свободная от всякой безвкусицы - будет создана. Космополитизм? Нет, - это интернационализм. Кальвино, разумеется, выходит за рамки темы "Индустрия и литература". Но мне кажется, что это естественно: слишком тесно переплетается она с гораздо более широкой философской и социальной проблематикой. Однако попробуем проследить дальнейшее развитие концепции Кальвино. Мы подходим к очень важному и очень спорному моменту. Вчитываешься, и создается впечатление, что, стремясь к самой тонкой, самой точной передаче мысли, Кальвино невольно зашел дальше, нежели хотел. Джунгли - страшная вещь. Все зыбко, все неверно; культура не просто травмирована промышленной революцией: шок настолько силен, что она не скоро сможет оправиться от него. В недрах человечества происходит глубокий процесс. Он не может остановиться на полпути, он должен дойти до крайних своих пределов. Долг культуры - помочь человеку найти выход из противоречий, из лабиринта. Но горе тому, кто питает иллюзию, будто он нашел "равновесие классического типа", кто думает, что "дело обстоит так-то и так-то, будет развиваться так то и так-то. Он считает себя реалистом, а на самом деле он обманщик". Я далека от мысли обвинять Кальвино в том, что он проводит равенство между противостоящими и несовместимыми понятиями, тем более, что не забываю, как он в этом же эссе писал о "мировой социалистической системе" как о единственно возможной и рациональной перспективе организации человеческого общества. Но в процессе острого и интересного анализа Кальвино что-то потерял. Последуем дальше за развитием его мысли. "Травма", полученная культурой, - это необходимая предпосылка, вне нее "нет ни истории, ни науки, ни поэзии". Я думаю, что Кальвино имеет в виду диалектический скачок, становление новой цивилизации, вырастающей из драматической ломки прежних культурных и этических норм. Он пишет, что научное и поэтическое отношение к миру "уже совпадает", и этим совпадением позиций науки и поэзии определяются одновременно искания и планирование, находки и изобретения. В этом общем, едином отношении к миру науки и поэзии заключены перспективы культуры нашей эпохи. Что же потерял Кальвино? Мне кажется, потеряно отчетливое чувство обязательности "ангажеман", а ведь это основное для честных художников его (и стр. 184 -------------------------------------------------------------------------------- не только его) поколения, его гражданской биографии. Образы Кальвино блестящи, стиль афористичен, но в этом царстве непрерывно изменяющейся, скользящей, переливчатой, безмерно сложной реальности надо найти ту единственно верную нить Ариадны, которая поможет выбраться из лабиринта. Мне жаль, что место не позволяет проследить развитие мысли Кальвино и поневоле приходится что-то опускать, что-то упрощать. Интересны его суждения по специфически-литературным вопросам. Разделяя идею Витторини о существовании "более отсталой" и "менее отсталой" литературы, Кальвино выдвигает свои определения: основные линии в современной литературе - "рационалистическая" и "эмоциональная", причем эта последняя находится в оппозиции к "индустриальной идеологии". К оппозиционной линии Кальвино относит Беккета, битников, информальное искусство и т. д., - впрочем, он сам признает. Что на самом деле эта "оппозиция" довольно безобидна. Кальвино выдвигает еще одну идею: в условиях гипермеханизации, гиперпроизводства, гиперорганизации тема изображения внешнего мира утрачивает интерес для современной литературы: "человек эпохи второй промышленной революции обращается к единственной не захронометрированной и не программированной части мира: к внутренней жизни... Этот новый индивидуализм ведет к тому, что исчезает диалектическое противопоставление субъекта и объекта". Кальвино отрицательно относится к такой позиции, но находит ей историко-культурное объяснение. Он пишет, что "литература пытается пробить брешь там, где оказывается бессильной идеологическая культура". По убеждению Кальвино, обе господствующие в индустриальном мире идеологии ("англосаксонская философия науки и общения и исторический материализм") не в состоянии проникнуть в духовный мир индивидуума. Отсюда - всяческая "магия" - битники, рассерженные молодые люди, неонигилисты всех мастей; битники - это "новые дикари механических джунглей". Крайним представителем "рационалистической линии" в литературе Кальвино считает Робб-Грийе, подробно пишет о его романе "В лабиринте". Думаю, нет необходимости объяснять, что "Вызов, брошенный лабиринту" - неслучайное название. Кальвино пишет об очаровании лабиринта, об искушении затеряться в; нем, - но - и это самое главное - и о, необходимости преодолеть это искушение и найти выход из лабиринта. Можно ли найти его средствами литературы? - Нельзя, - отвечает Кальвино, - литература может лишь помочь занять правильную позицию. Мне хочется целиком привести цитату, в которой выражена главная, "итоговая" мысль Кальвино: "Мы хотим спасти вызов, брошенный лабиринту, мы хотим выделить литературу вызова лабиринту в отличие от литературы сдачи лабиринту. Только таким путем можно преодолеть "позицию отчаяния", в которой Витторини обвинял старый авангардизм... неверие в решающую силу культуры". Спору нет, это звучит хорошо. Не сдача, а вызов, не капитуляция, а борьба. - Почему же чувство неудовлетворенности не покидает при чтении этого блистательного эссе? Вероятно, потому, что от Итало Кальвино хотелось бы услышать еще какие-то иные слова. Мы живем в великое, но суровое время, требующее от подлинного художника меньше скепсиса и больше целеустремленности. Кальвино пишет о "мировой социалистической системе". Витторини в пя- стр. 185 -------------------------------------------------------------------------------- том номере "Менабо" говорит об исторических силах обновления; он заявляет, что открытые Марксом законы социальной динамики - бесспорны. Эти писатели подняли в своем журнале тему исключительной важности, и мне кажется, что значение ее далеко выходит за пределы Италии. Если освободиться от власти абстракций, если активно подойти к окружающей "индустриальной реальности", - все встанет на свои места. В какой мере эта дискуссия может интересовать советского читателя, которому проблема "индустриальной реальности" рискует показаться очень уж отвлеченной? Мне кажется, что она интересна хотя бы тем, что показывает умонастроение деятелей итальянской культуры, которые задумались над очень серьезными и актуальными вопросами. Надо в условиях "неокапитализма" не занимать пассивную позицию, но активно, творчески подходить к явлениям жизни, не забывая о той серьезной ответственности, которая лежит на прогрессивной интеллигенции. Совершенно очевидно, что нельзя ограничиваться механической регистрацией фактов, ни в коем случае нельзя опускаться до схематизации и упрощения сложнейших отношений базиса и надстройки в современной Италии, тем более, что действительность видоизменяется с исключительной быстротой. Но если лучшие деятели левой культуры будут стоять на позициях Ленина и Грамши-это позволит им по-настоящему, средствами литературы и гражданского "ангажеман" освещать своим искусством трудный путь, который приведет к выходу из лабиринта. стр. 186