(К ВОПРОСУ О ПАРТИЙНОСТИ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТВОРЧЕСТВЕ) Я привык смотреть на литературу как на дело революционное", - говорил Горький. "Хочешь найти резонанс революционному искусству - крепи завоевания Октября!" - призывал Маяковский. Перелистывая сегодня еще раз сборники статей и выступлений писателей о литературном труде, нельзя не почувствовать, как созвучен нынешнему времени пафос исканий и раздумий лучших представителей нашей культуры. "Воспитательное значение литературы"... "Народность искусства"... "Общественная роль писателя"... Все это не просто рубрики, по которым распределены высказывания художников слова: это те проблемы, решение которых было выстрадано всем их гражданским и творческим опытом. К этому классическому опыту мы опять обращаемся теперь, когда с новой остротой встает вопрос о том, что "нашему народу нужно боевое революционное искусство"1. С новой остротой - не потому, что дела в литературе и искусстве обстоят плохо. Напротив, партия, Центральный Комитет подчеркивают, что искусство наше развивается успешно. Но задачи, поставленные перед художественной культурой Программой КПСС, так велики и ответственны, роль художника в период развернутого строительства коммунизма так насущно важна, а борьба с империалистической идеологией требует такого напряжения, что -------------------------------------------------------------------------------- 1 Н. С. Хрущев, Высокая идейность и художественное мастерство - великая сила советской литературы и искусства, Госполитиздат, М. 1963, стр. 9. стр. 17 -------------------------------------------------------------------------------- большой разговор об идейной чистоте нашего искусства и о повышении его художественного уровня оказался глубоко необходимым, "В битве за коммунизм, которую мы ведем, - сказал Н. С. Хрущев, - важнейшее значение имеет воспитание всех людей в духе коммунистических идеалов. И это составляет главную задачу идеологической работы нашей партии в настоящее время. Нам надо привести в боевой порядок все виды идейного оружия партии, к числу которых принадлежит и такое мощное средство коммунистического воспитания, как литература и искусство"1. Вот почему недопустимо преувеличивать успехи, забывать о существенных недостатках и ошибках, которые имеются в литературно-художественной жизни, ослаблять идейную требовательность и эстетическую взыскательность. Участие художника в общенародной созидательной деятельности; коммунистическая партийность и народность нашего искусства; непримиримость к враждебной буржуазной идеологии, к идейным уступкам и политической беспринципности; руководство ленинской партии как залог всех наших успехов - таковы главные вопросы, поставленные перед художественной интеллигенцией. В своей речи на совещании работников промышленности и строительства, касаясь прошедших встреч с работниками искусства, Н. С. Хрущев подчеркнул, что на этих встречах были выдвинуты прежде всего вопросы о марксистско-ленинской идейности, о борьбе с уступками буржуазной идеологии. Он напомнил, что "отдельные представители творческой интеллигенции сделали неправильные выводы из той работы, которую провела партия по преодолению вредных последствий культа личности Сталина". Борьба с культом личности не есть ослабление авторитетного и организованного руководства, управления жизнью социалистического общества. Утверждение, что "наступил такой период, когда каждый может сам определять свою линию поведения и направление своей деятельности, не считаясь с интересами общества и государства", Н. С. Хрущев охарактеризовал как "анархистское, враждебное марксизму-ленинизму понимание самой сути общества и роли в обществе политических организаций, масс и личности"2. Марксистско-ленинская партийность в литературе всегда резко противостояла и будет противостоять партийности идеологии эксплуататорских классов, как бы та ни рядилась в одежды "беспартийности". В нынешних условиях, когда КПСС является партией не только рабочего класса, но и "всего народа"3, новые черты приобрела и партийность советской литературы: наши писатели, продолжая -------------------------------------------------------------------------------- 1 Н. С. Хрущев, Высокая идейность и художественное мастерство - великая сила советской литературы и искусства, стр. 5. 2 "Правда", 26 апреля 1963 года, стр. 5. 3 Программа Коммунистической партии Советского Союза, Госполитиздат, М. 1961, стр. 136. стр. 18 -------------------------------------------------------------------------------- служить делу всемирного пролетариата и советского рабочего класса, осуществляющего в СССР руководящую роль, в то же время выражают интересы и волю всего социалистического общества. Самая гуманная в подлинном, коммунистическом смысле этого слова, самая демократичная, проникнутая интернациональными идеями литература - это литература социалистического реализма, где партийность и народность выступают в своем единстве, - как в неразрывном единстве выступают партия и народ. Одна из самых острых проблем нашего искусства - проблема активной, наступательной позиции художника - участника борьбы, которую ведут массы под руководством партии. Эта позиция получает выражение в творчестве, когда находит себе соответствующее художественное воплощение. "Искусство социалистического реализма нетерпимо не только к безыдейности содержания, но и к серости и примитивизму формы, к "эмоциональной безграмотности". Оно требует совершенного художественного выражения правильных идей"1. И не случайно вновь поднимается вопрос о "волнующей красота"2 в жизни и в искусстве. Уродству декадентских произведений, искажающих жизнь, ложной красивости, уводящей от правды и от борьбы, мещанским поделкам, потакающим дурным вкусам, - всему этому противостоит искусство, красота которого передает красоту передового человека, красоту преобразования мира на коммунистических началах. Это искусство наследует и творчески развивает лучшие традиции художественной культуры прошлого. Красота... Вот вы берете с полки четырехтомник "Русские писатели о литературном труде", к которому не раз уже обращались, и открываете предметный указатель в первом томе. "Прекрасное в искусстве"... Находите высказывания Радищева, Бестужева, Кюхельбекера, Пушкина, Белинского. Во втором томе под рубрикой "Красота" - суждения Герцена, Чернышевского. Том третий - Гончаров, Достоевский, Лесков, Гаршин, Глеб Успенский, Лев Толстой, Короленко. Наконец, четвертый том. Сейчас вы прочтете, что говорили о красоте писатели нашей, советской поры. Раскрываете указатель на букву "к" - но слова "красота" почему-то не находите. Ищете слова "прекрасное" - его тоже нет. Да и в наших литературных спорах, в обсуждениях путей советского искусства, в его теории красота все еще занимает не такое уж значительное место. А жалко. Жалко прежде всего потому, что эпоха социализма открывает перед искусством новые эстетические возможности, ко- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Л. Ф. Ильичев, Искусство принадлежит народу, Госполитиздат, М. 1963, стр. 57. 2 Н. С. Хрущев, Высокая идейность и художественное мастерство - великая сила советской литературы и искусства, стр. 40. стр. 19 -------------------------------------------------------------------------------- торые, как это ни досадно, далеко еще не в полной мере используются. О них-то и пойдет речь. Жизнеутверждающий пафос коммунистической партийности как могучий источник идейной силы и красоты произведений передовых художников эпохи - вот один из самых насущных вопросов эстетики, выдвигаемых нашей современностью. Вряд ли есть необходимость доказывать, что в значительной мере именно покоряющей силе прекрасных образов обязана литература своим воспитательным значением, что народность искусства, его служение массам, является реальностью тогда, когда оно озарено красотой, и что общественная роль писателя сможет осуществляться в том случае, если он постиг тайну эстетического воздействия на людей. Какой след оставит в душе читателя Книга, не восхищающая и не радующая его? Впрочем, про этот след, остающийся после чтения, говорится достаточно; но ведь и радость самого чтения, радость восприятия искусства не может быть безразлична тому, кому вообще не безразличны человеческие радости. * * * Высочайшее в мире наслаждение, которое зовется скучноватым ученым словом "эстетическое", - чувство сложное, противоречивое: оно всегда и приковывает нас к воспринимаемому явлению - и незаметно уводит за его пределы, заставляя прикоснуться к чему-то незримому, волнующему и значительному. Кажется, мы не отрываем взгляда от прекрасного лица, или пейзажа, или создания художника, но духовным взором заглянули куда-то дальше, выше, и оттого воздействие красоты вдруг даже нам, материалистам, показалось чисто идеальным полетом духа. На самом же деле восприятие разбудило свою сестру - фантазию, и вот в единой картине, или, как любят говорить философы, в едином конкретно-чувственном образе, непосредственные впечатления слились с чертами подсказанными нам воображением. Последнее характерно не только для прекрасного, а вообще для эстетического (в том числе и безобразного). Чем же дополняют воображение наши непосредственные впечатления от прекрасных явлений? Ответить на этот вопрос поможет понятие идеала, высокой, одухотворяющей нас цели, которая в воображении предстает уже достигнутой и как бы просвечивает сквозь очертания прекрасного предмета. Она-то и отличает эстетическое удовольствие от всякого другого - отличает, скажем, народную поэтизацию хлеба насущного от простого и грубого удовлетворения голода. Вспоминается строфа из "Пулковского меридиана" Веры Инбер: Не зря старушка в булочной одной Поправила беседовавших с нею: стр. 20 -------------------------------------------------------------------------------- - Хлеб, милые, не черный. Он ржаной. Он ладожский, он белого белее. Святой он, - И молитвенно старушка Поцеловала черную горбушку. Черную. И в то же время - белее белого. Почти религиозное преклонение перед хлебом - плодом великого труда, - преклонение, издревле свойственное народу, неожиданно обрело новый смысл. Она здесь, перед твоими глазами, эта темная горбушка, но, глядя на нее, ты видишь нечто несравненно большее: бомбежки, и мороз, и все-таки метр за метром растет трасса... И вот - черный, нет - ржаной хлеб лежит в твоих обмороженных, исхудавших руках. Он не только утолит голод; он для тебя поистине прекрасен. В одном образе, в одной эмоции слились воспринимаемое и воображаемое, непосредственные впечатления и представление о высокой цели. Сияние беспредельного героизма воображение ассоциирует с ослепительной белизной ладожского льда, по которому прошла трасса жизни. Подвиг тех, кто спас жизнь людям осажденного города, становится в твоих глазах идеальным воплощением нормы, образца человеческого поведения. И вот черты этого идеала уже по ассоциации переносятся на вещественный, осязаемый результат подвига - доставленный ленинградцам хлеб. Так черная горбушка становится "белого белее", озаряется светом красоты. Когда жизнь, природа, труд, искусство, прекрасное лицо или душа человека доставляют нам эстетическое наслаждение, не видим ли мы их всегда в ореоле идеала, благодаря которому они воспринимаются уже не только в своей физической, материальной природе, но воспринимаются и как духовная ценность, воплощение мечты, как чудесное видение, "как гений чистой красоты". Какой бы пример красивого (и высшего его выражения - прекрасного) мы ни взяли, везде можно найти приблизительно те же общие закономерности. Когда пытаешься охватить сухими, отвлеченными терминами такие враждебные схоластике понятия, как красота, заранее чувствуешь неловкость. И все же, как показали эстетические дискуссии последних лет, есть необходимость хотя бы приблизительно очертить границы понятия красоты, тем более, что в толковании его все еще не преодолена некоторая разноголосица. Не задаваясь целью исчерпать здесь это понятие, подчеркну лишь те из его существенных отличий, о которых говорилось выше. Мне кажется, более или менее правильно будет сказать, что красота - это объективно присущее определенным явлениям свойство, благодаря которому они вызывают или могли бы вызывать в нашем сознании такой единый эмоционально-образный отклик, где черты непосредственного восприятия действительности сливаются с чертами идеала - возникающей в воображении желанной цели. Переведя дух после этой громоздкой и неуклюжей формулировки, без которой, однако, был бы затруднен дальнейший ход стр. 21 -------------------------------------------------------------------------------- мысли, можно перейти и к основной теме разговора - о подлинной красоте нашей литературы, проникнутой духом коммунистической партийности. Такой разговор лучше всего вести, опираясь на советскую классику. * * * Мы видели, что красота воздействует и на восприятие, и на воображение, образующие в сознании единое впечатление, цельную эмоционально-образную систему; видели, что лепта воображения при этом состоит в воссоздании черт какой-либо желанной цели. Одной из таких целей, свойственных человеку как существу общественному, является бескорыстное познание явлений мира в их гармоничности. Сумев проникнуть во внутреннее единство даже чего-либо отрицательного, мы нередко вместе с неприязнью испытываем и радость познания, и эта радость является эстетическим удовлетворением. Нечего и говорить, что такое удовлетворение будет гораздо более полным, достигнутая цель - более желанной, если познается нечто положительное. Мы привыкли считать, что прекрасное произведение и произведение о прекрасном - это совершенно разные вещи. Каждый школьник скажет, что можно прекрасно изобразить безобразное и т. п. Но все это не так просто. Красота произведения не безразлична к красоте изображенного и выраженного в нем. В содержании лучших памятников мирового искусства, в том числе и критического реализма, положительное всегда преобладало над отрицательным. Даже если это были произведения о социальном зле, - главным в их звучании являлось отношение к силам этого зла. Основным пафосом советской литературы стала борьба за утверждение социалистической и коммунистической нови. "Самое прекрасное, - говорится в Отчетном докладе ЦК КПСС XXII съезду партии, - это труд человека, и нет благороднее задачи, чем правдиво показать нового человека-труженика, богатство его духовных интересов, его борьбу против старого, отживающего свой век. Мы должны дать советским людям увлекательные произведения, раскрывающие романтику коммунистического труда, воспитывающие инициативу и настойчивость в достижении цели"1. В Программе партии так определены идеалы борцов за коммунизм: "Коммунистическая идеология - самая гуманная идеология. Ее идеалы - утверждение подлинно человеческих взаимоотношений, между людьми, между народами, освобождение человечества от угрозы истребительных войн, установление на земле всеобщего мира и свободной радостной жизни для всех людей"2. То, что соответствует в жизни этим идеалам и утверждается литературой, проникнутой духом коммунистической партийности. -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Материалы XXII съезда КПСС", Госполитиздат, М. 1961, стр. 81. 2 Программа Коммунистической партии Советского Союза, стр. 122. стр. 22 -------------------------------------------------------------------------------- Сфера прекрасного в содержании нашей литературы получила возможность (пока еще лишь частично осуществленную) расшириться так, как это было невозможно в литературе прежних времен. Гуманистическое утверждение характеров, типичных для лучших людей общества, любовь к народу были характерны и для художников прошлого. Но наша литература выступила провозвестницей социалистического гуманизма, утверждающего в самой реальности новый строй жизни. "У нас любовь к человеку, - говорил Горький, - должна возникнуть - и возникнет - из чувства удивления перед его творческой энергией, из взаимного уважения людей к их безграничной трудовой коллективной силе, создающей социалистические формы жизни, из любви к партии, которая является вождем трудового народа..."1. А настоящая любовь - это любовь активная, она заключается не в том, чтобы просто славословить достигнутое, а в том, чтобы действенно помогать партии, поддерживая новое в жизни, заостряя внимание на нерешенных задачах и смело ставя острые вопросы. Пафос утверждения коммунистических принципов - существеннейшее отличие социалистического реализма. Воспевая красоту нового, передового, наше искусство в то же время зовет к смелому преобразованию действительности, требующему революционной непримиримости ко всему, что враждебно народу и стоит у него на пути. Поэтому было бы совершенно неверно выводить критическое направление в искусстве социалистического реализма за пределы главного русла нашей художественной культуры. Но и в содержании резко критических произведений главную роль играет не простое описание, воспроизведение, отображение отрицательных явлений, а само их разоблачение во имя нашего общества, во имя человека-труженика, укрепляющее социалистический строй, то есть главенствует начало положительное. У нас много пишется о единстве этического и эстетического, о единстве истины и красоты в искусстве социалистического реализма. Не менее важно в нем единство эстетического и политического. В понимании единства политической и эстетической силы советского искусства есть две крайности. Иногда утверждение красоты нашего времени понимают как такое его изображение, которое заставляет забывать о перспективах, заслоняя их "текущими делами", - отчего, конечно, и сами эти дела во многом теряют для художника свой истинный исторический смысл. А иногда, наоборот, предаваясь мечтаниям о послезавтрашнем дне, забывают о сегодняшнем и завтрашнем, о путях, ведущих к победе общечеловеческих начал будущего бесклассового общества, свободного от социальной борьбы, - и в результате сами мечтания становятся туманно-отвлеченными. Первые связывают коммунистическую партийность искусства с однобоко понятой "повесткой дня", вторые - с отвлеченно истолкованной "повесткой эры", первые видят красоту -------------------------------------------------------------------------------- 1 "М. Горький о литературе", "Советский писатель", М. 1953, стр. 614. стр. 23 -------------------------------------------------------------------------------- только в "тактике", вторые - только в "стратегии". Конечно, либо одна, либо другая сторона может преобладать в художественном произведении, но важно помнить об их неразрывности. Единство их бывает в ряде случаев чревато противоречиями, но от этого оно не перестает быть единством. Когда Маяковский пишет: "...день наш тем и хорош, что труден", и когда он мечтает о том, "чтобы дни труда были радостны и легки", - только метафизик увидит в этих строках нечто несовместимое. Точка зрения, лишающая человека мечты о дальних целях, обескрыливает и демобилизует его. Такому стремлению к самодовольному захваливанию, идеализации "всего, что делаем мы", вроде бы противостоит другой, но на поверку не менее ограниченный взгляд, согласно которому из сферы выражаемых художником идеалов исключаются сегодняшние задачи, преодоление трудностей строительства, борьба, требующая не только любви, но и ненависти. В статье "Партийная организация и партийная литература" В. И. Ленин дал четкий критерий коммунистической партийности: "Для определения... грани между партийным и антипартийным служит партийная программа, служат тактические резолюции партии и ее устав, служит, наконец, весь опыт... международных добровольных союзов пролетариата..."1. Из этого критерия нельзя произвольно вырывать отдельные моменты: тут чрезвычайно существенны указания и на идейную программу партии коммунистов, и на ее повседневную политическую практику. Выраженный в творчестве наших писателей пафос жизни бойцов за коммунизм - в утверждении и конечных, и ближайших целей партии. Проиллюстрирую это только одним примером. Немало спорят о второй книге "Поднятой целины". О том, достаточно ли она остра, и о том, стоит ли она на уровне шолоховского художественного дара. Подлинное значение этой книги, скрытый в ней заряд едва ли оценены по достоинству, хотя хвалили ее в печати много. Встречаются в книге и неудачные страницы, но характерны для нее такие, которые принадлежат к самым сильным в мировой литературе. Одну из них я позволю себе привести полностью. На первый взгляд, она как будто не имеет прямого отношения к политике. Нагульнов убил кулацкого сына, злобного врага колхозов и партии Тимофея Рваного. И вот теперь он идет освобождать запертую в сельсовете Лушку, бывшую свою жену, приголубившую Тимофея и помогавшую ему скрываться. "В темных сенях Макар не сразу нашел ключом замочную скважину. Уже распахнув дверь чулана, негромко позвал: - Лукерья! Выйди на минутку. В углу зашуршала солома. Не промолвив слова, Лушка стала на пороге, вялым движением поправила на голове белый платок. -------------------------------------------------------------------------------- 1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 29. стр. 24 -------------------------------------------------------------------------------- - Выйди на крыльцо. - Макар посторонился, пропуская ее вперед. На крыльце Лушка заложила руки за спину, молча прислонилась к перилам. Опоры искала, что ли? Молча ждала. Она, как и Андрей Разметнов, не спала всю ночь и слышала на рассвете негромкий выстрел. Она, наверное, уже догадывалась о том, что сообщит ей сейчас Макар. Лицо ее было бледно, а сухие глаза в темных провалах таили новое, незнакомое Макару выражение. - Я убил Тимофея, - сказал Макар, прямо глядя ей в черные, измученные глаза, невольно переводя взгляд на страдальческие морщинки, успевшие удивительно скоро, за двое суток, надежно поселиться в уголках капризного, чувственного рта. - Зараз же иди домой, собери в узелок свои огарки и ступай из хутора навсегда, иначе тебе плохо будет... Тебя будут судить. Лушка стояла молча. Макар неловко засуетился, разыскивая что-то в карманах. Потом протянул на ладони скомканный, давно не стиранный и серый от грязи кружевной платочек. - Это - твой. Остался, когда ты ушла от меня... Возьми, теперь он мне не нужен... Холодными пальцами Лушка сунула платочек в рукав измятого платья. Макар перевел дыхание, сказал: - Ежели хочешь проститься с ним - он лежит у вашего двора, за перелазом. Молча они расстались, чтобы никогда уже больше не встретиться. Макар, сходя со ступенек крыльца, небрежно кивнул ей на прощанье, а Лушка, провожая его глазами, остановила на нем долгий взгляд, низко склонила в поклоне свою гордую голову. Быть может, иным представился ей за эту последнюю в их жизни встречу всегда суровый и немножко нелюдимый человек? Кто знает..." В этом эпизоде нашли воплощение и мечта о грядущем преодолении нынешних невзгод, трагедий, мучительных коллизий, и в то же время - верность современной борьбе за дело партии. Казалось бы, освободив пособницу врага, Макар, несгибаемый, непримиримый Макар изменил себе, не выдержал. Он и сам готов признать это. "Я ее все-таки люблю, подлюку..." - как бы оправдываясь, говорит он Разметнову, советующему ему не выпускать Лушку. Что это - новая вариация стародавнего столкновения чувства и долга? Личное чувство победило долг партийца? Отчего же тогда Шолохов не с сожалением говорит о поступке своего героя, а с глубоким преклонением перед его человеческой красотою? Отчего писатель заставил нас с болью - глазами Нагульнова - всматриваться в страдальческие морщинки на Лушкином лице, в каждое ее движение: "Опоры искала, что ли?" А это страшное трагическое напряжение, в котором проходит вся сцена! Темные сени, глаза в темных провалах, холодные пальцы, тишина... "Тихо позвал..." "Не промолвив слова..." "Молча прислонилась..." "Молча ждала..." "Негромкий выстрел..." "Стояла молча..." "Молча они расстались..." Кажется, слышно, как стучат сердца этих двух стр. 25 -------------------------------------------------------------------------------- людей, стоящих друг против друга, - как будто и не секретаря партячейки и не подкулачницы, а просто мужчины и женщины. И с ними - еще одно сердце, сердце автора. Того, кому принадлежат известные слова о том, что сердца советских писателей отданы "партии и родному народу". Нельзя видеть в партийности такое выражение "повседневных политических интересов", в котором частные тактические цели заслоняют будущее. Сами эти интересы ведут к осуществлению идеала коммунистов - общества без классов, самого человечного в истории. Макар и Лушка - совершенно разные, чуждые друг другу души. И только на одну минуту исчезли между ними отчужденность и вражда, и воцарилось то глубокое взаимное понимание, которое дороже всяких слов. На одну-единственную минуту, но эта минута для писателя драгоценна: он увидел в ней и предвестье будущих отношений между людьми, и сегодняшнюю человеческую красоту. Этакое твердокаменное, не в меру суровое понимание Макаром революционного долга рухнуло под напором любви. И не слабость, а силу героя увидел в этом автор! Рыцарь коммунизма, лютый враг убивающей душу собственности, Макар и в любви остался бескорыстным, благородным рыцарем. Ничего ему не надо от Лушки. Не затем он пришел, чтобы унизить ее, злорадно насладиться местью. Горе, принесенное им любимой, отдается и в его душе. Пожелай он добиться хоть признательности Лушкиной, он бы, наверно, как-то подчеркнул, что спасает ее, а ему, наоборот, даже намекнуть на это не может прийти в голову. "Лукерья! Выйди на минутку", - в этом суховатом обращении, в этом обыденном "на минутку" - смертельная боязнь позы, эффектного жеста. Огромной душевной чуткостью и бережностью вызван этот нарочито будничный тон. "Зараз же иди домой, собери в узелок свои огарки..." Великодушие прячется, не желает быть навязчивым, даже притворяется грубой угрозой: "иначе тебе плохо будет..." И вдруг, словно устыдившись жестокости и фальши этих слов и в то же время желая заставить Лушку, оцепеневшую в горе, осознать, какая опасность ей грозит, Макар поправляется, просто "сообщает": "Тебя будут судить". И пусть там Разметнов думает, что угодно, - лети, Лушка, вольная птица, на все четыре стороны. Честное, смелое, безоглядное чувство! Но к кому? Что полюбил он, краснознаменец Макар Нагульнов, в этой непутевой, разгульной, искалечившей его жизнь женщине? Нет, не "подлюку" он любит, не худшими своими чертами дорога ему Лушка. Ему дорого то, что так и не стало в ней главным и в конце концов погибло, заглохло, но что было все-таки необыкновенно ярко: пленительная красота, дерзкая, жизнелюбивая сила характера, стремление к независимости, свободе во всем, гордость этой казачьей Кармен. "А и крепка же на сердце оказалась стр. 26 -------------------------------------------------------------------------------- проклятая баба!" - говорит он о ней с "плохо скрытыми нотками горделивости". Вот какие чувства героя близки Шолохову, вот за какие чувства он борется. Но он знает: ко всеобщему утверждению самой высокой человечности ведет массы повседневная политика партии. Даже из приведенного отрывка видно, что не мыслит себе Шолохов жизни вне этой политики, так же как и его герой. Как бы ни любил Макар Лушку, он превосходно понимает: "такую бабу возле себя держать - это надо руки смолой вымазать, ухватиться за юбку, глаза зажмурить и позабыть обо всем на белом свете... Заради нее и революцию и текущую советскую работу бросить? Трехрядку на складчине купить? Ясная гибель!" Тот идеал будущего, что приоткрыл нам писатель, в изображенных им условиях еще не полностью осуществим. И, отметая крайности нагульновского аскетизма, приходится порой именно ради этого идеала идти на жертвы. Показывая красоту нашей цели, художник-коммунист дает нам почувствовать и красоту пути к ней, красоту повседневных политических интересов, - они заслуживают того, чтобы быть воспетыми. Как бы ни любил Макар Лушку, он теперь лишь на момент отдается своему чувству к ней, да и то потому, что никогда уже с ней не встретится. Посмотрите, как он сейчас собран весь, этот человек, которого мы знаем и пылким, и буйным, и несдержанным! Можно ли не склонить головы перед его мужеством и выдержкой! Как бы ни было ему больно за любимую, он ни жестом, ни словом, ни взглядом не просит у нее прощения. Ему нечего стыдиться, не в чем каяться. И хотя страшно узнать, как отнесется Лушка к тяжкой вести, - все же унизиться перед нею для него, большевика, было бы еще ужаснее. Он сразу бесстрашно бросается головой в омут: - Я убил Тимофея. И прямо глядит ей в глаза. До слез жалко его, большого, сильного, неуклюжего человека, когда он, "неловко засуетившись", отдает ей кружевной платочек, с которым никогда не расставался. Отдает навсегда. Он не просто расстался с Лушкой, он с кровью, навек вырвал ее из своего сердца. И в том, как, подарив ей возможность отдать последнюю дань любви Тимофею, Нагульнов "небрежно кивнул ей, на прощанье", - в этом жесте не только признание незначительности своего дара, но и великое чувство достоинства человека партии, отказавшегося от любви во имя дела миллионов, во имя политической борьбы. Когда говорят, что повседневные политические интересы вредят искусству, исходят из того, что "повседневность" лишена красоты и поэзии, что в лучшем случае она - лишь средство для утверждения красоты будущего. Но разве не повседневной политике Советской власти и партии обязаны казаки из Гремячего Лога стр. 27 -------------------------------------------------------------------------------- пробуждением или раскрепощением многих ценных человеческих качеств! Сколько радостно-трогательного и в том, как нашел, наконец, в себе мужество открыто выступить против вредителя Островнова кузнец Ипполит Шалый, и в той страсти, с которой Устий Рыкалин ринулся защищать колхозное добро, и в светлом, праздничном чувстве, с которым женщины встречают день, когда их мужей примут в партию... Впрочем, иногда (далеко не всегда!), чтобы дойти к радостной цели, приходится выбирать суровые пути. Я нарочно и взял сцену, где столкнулись интересы дня и стремление уже сегодня осуществить идеалы любви, не знающей преград того времени, которое отображено в романе. Мне хотелось хотя бы на одном небольшом примере показать, что даже в этом крайнем случае подлинно партийное социалистическое искусство не теряет из виду общечеловеческих идеалов, и их красота неразрывно связана с могучей красотой сегодняшней политической борьбы, ибо только борьба за коммунизм во главе с марксистско-ленинской партией может привести к их осуществлению. * * * Теперь - о другом. Как возникает и как удовлетворяется читательский интерес? Этой проблемы - проблемы увлекательности произведений и приносимого ими чувства стройности, гармонии, совершенства - тоже не обойти, говоря о красоте нашей литературы. И об ее партийности. - Дайте мне что-нибудь интересное, - просит у библиотекарши читатель. - А то вы мне какую-то скучищу предлагаете. - Неужели вам не стыдно! - добросовестно, как ее учили в институте, увещевает та. - Ну, тяжеловато немного. Зато полезная, книга. Не развлекательная... В своих рассуждениях по поводу содержательности в литературе мы иногда немного напоминаем эту библиотекаршу. Привыкли считать, будто увлекательность - проблема слишком уж легкомысленная, чтобы связывать ее с вопросом о принципах коммунистически целенаправленного искусства. Она как-то больше ассоциируется с литературой пустой, бессодержательной. Нам порой начинает казаться, что серьезная, глубокая книга не только может, но и чуть ли не обязана быть солидно-скучноватой. Между тем проблема увлекательности произведений - далеко не второстепенная. "Мы должны дать людям увлекательные произведения..."1 - так было сказано на XXII съезде партии. Окажется ли самая содержательная литература на высоте своих задач, если не будет выдерживать конкуренции неглубоких, в то и вовсе никчемных, но привлекающих остротой фабулы или необычностью темы книжек? Вопрос немаловажный. И это еще не -------------------------------------------------------------------------------- 1 "XXII съезд КПСС, Стенографический отчет", т. 1, Госполитиздат, М. 1962, стр. 92. стр. 28 -------------------------------------------------------------------------------- все. Недостаточно вызвать интерес к художественному решению проблем, поставленных писателем с партийной остротой; важно этот интерес удовлетворить. Идейная последовательность в искусстве всегда выступает как эстетическая завершенность. Если даже произведение заинтересует нас, прикует наше внимание к важным с точки зрения борьбы за коммунизм сторонам жизни, но не оставит впечатления художественной цельности и стройности, - оно и должного воспитательного воздействия не окажет, и не принесет людям той радости, какой они ждут от искусства. Итак - увлекательность и гармоническая законченность. Правомерным ли будет утверждение, что и здесь открываются какие-то новые перспективы? Отвечая на этот вопрос, уместно будет еще раз напомнить: речь идет, конечно же, не о том, что советское искусство будто бы во всем превзошло, "догнало и перегнало" прежнюю классику; речь идет о его возможностях. Впрочем, прибедняться нам тоже ни к чему. Художественный опыт, накопленный советской литературой за десятилетия ее существования, если только взглянуть на него по-новому, с мерилом сегодняшних задач, дает достаточно оснований для вывода о том, как новаторский характер нашей литературы проявляется и в поисках новых "средств", мобилизующих внимание читателя и приносящих ему желанное чувство гармонии. Так обратимся к этому опыту. Среди лучших советских мастеров захватывающе-интересного и гармоничного повествования можно назвать Аркадия Гайдара. Рассмотрим одно из лучших его произведений - рассказ "Голубая чашка". Но прежде, чем анализировать художественную концепцию этого рассказа, остановимся на элементарных основах самой "механики" возбуждения читательского интереса и его удовлетворения, приносящего чувство гармонии, законченности. Возьмем для начала простейший пример из гайдаровского рассказа. Пионер Пашка Букамашкин хочет избить другого мальчугана- Саньку, да еще почему-то называет его "фашистом" и "белогвардейцем". "- Постой, Пашка, - сказал я. - Может быть, ты ошибся? Какой же это фашист, белогвардеец? Ведь это просто-напросто Санька Карякин, который живет возле того дома, где чьи-то свиньи в чужой сад на помидорные грядки залезли. - Все равно белогвардеец, - упрямо повторил Пашка. - А если не верите, то хотите, я расскажу вам всю его историю?" Писатель приоткрыл "уголок" какого-то цельного, законченного события, не показав еще, в чем его цельность и в чем законченность, а, напротив, подчеркнув оборванность сведений, полученных юными читателями, - и этим заинтриговал их. У них возникло желание разобраться в явном противоречии (колхозный мальчишка - и вдруг "фашист"!). Они стремятся узнать разгадку, стр. 29 -------------------------------------------------------------------------------- увидеть, в чем связь разрозненных деталей. А что такая связь существует, - об этом ведь им сказано. В социальной природе человека лежит стремление к познанию вещей в их гармоническом единстве. Это стремление проявляется с ранних лет. Автор дал детям почувствовать, что какое-то единство, какое-то сцепление фактов тут есть, но какое именно, - они не знают, наоборот, видят некое несоответствие, и их "разбирает любопытство". Чтобы еще больше "раздразнить" их, "раззадорить", Гайдар нарочно приостановил повествование на этом, как говорят ребята, "самом интересном месте". Но приостановил ненадолго, - ровно настолько, чтобы вспыхнувший интерес не успел погаснуть, чтобы томить читателя в ожидании, но не утомить его. После приведенных слов следует своеобразная "прокладка", оттягивающая ответ на поставленный вопрос. Вот она: "Тут "нам со Светланой очень захотелось узнать всю Санькину историю. Мы сели на бревна, Пашка напротив. Кудластая собачонка у наших ног, на траву..." и т. д. Юного читателя начинает охватывать нетерпение. Тогда-то Пашка и приступает к своему рассказу: "- Есть в Германии город Дрезден." И лишь когда закончен этот рассказ о том, как девочку Берту, приехавшую из Дрездена, больно обидел услышанной от кого-то грязной кличкой глупый Санька, когда, далее, мы узнаем, как проучен этот мальчишка, когда слышим, как, шмыгнув носом, он кричит: "Я не фашист, а весь советский", когда, наконец, видим, как он, помирившись с Бертой и Пашкой, играет с ними в чижа, и этот эпизод вливается в общую картину жизни, нарисованной в рассказе, - лишь тогда все становится на свои места, лишь тогда читательский интерес оказывается удовлетворенным и приходит чувство гармонического "равновесия". Этот пример - лишь самая элементарная иллюстрация той закономерности, которая часто выступает в куда более сложных и скрытых формах. Но, как бы они ни были разнообразны, суть остается той же. Вспомним еще раз общую характеристику красоты: эстетическое наслаждение предполагает сочетание, "слияние" непосредственных впечатлений с представлением об идеале. Это относится, в частности, и к способности произведений вызывать и утолять наш интерес. Она также связана с тем, что непосредственное восприятие образов обогащается приобщением к идеалам, желанным целям, которые видятся нам осуществляющимися. В данном случае это цели особого рода. К ним относятся: восприятие явлений в их единстве, гармонической цельности и стройности (о чем я уже упоминал); ощущение новизны, открытия, освоения мира; ответ на возникающие у нас жизненно важные запросы; наконец, "игра" наших духовных сил, достаточно сложная, чтобы этим силам было где развернуться, и достаточно легкая, чтобы не оттолкнуть нас своей непосильностью или утомительностью. Все это - чисто человеческие цели, выработанные тысячелетиями общественной практики; стр. 30 -------------------------------------------------------------------------------- но важно подчеркнуть и другое: в каждую эпоху они наполняются новым содержанием. В одном из писем к А. Трофимовой автор "Голубой чашки" рассказывал, что "учился... мастерству Гоголя"1. Да и гае будь этого признания, мы сразу уловили бы у Гайдара много гоголевского, вплоть до отдельных излишне подражательных интонаций: "- Кривое? Вот так сказал! Отчего же это оно кривое? Просто скривилось немного, так я его уже давно выпрямил..." Главное, конечно, не в подобных следах ученичества, а в том животворном влиянии, которое гений литературы XIX века оказал на самобытный талант Гайдара. Гоголевская поэтичность, в которой мечтательно-романтичное, сказочное и героико-патетическое сплавляются с обостренным чутьем ко всему смешному, повышенный эмоциональный накал, близкая к стихам наполненность каждого предложения - все это оказалось органически близко таланту Гайдара. И вместе с тем советский писатель не в силу только каких-то личных свойств, а в силу того, что он стал выразителем передовых идей социалистической эпохи, - нашел совершенно новые эстетические богатства. Это касается, в частности, области интересного и гармоничного. Кому не памятны восхищение и увлеченность, с которыми читалась и перечитывалась гоголевская повесть о том, как поссорились два ничтожества; и кому не памятно чувство идеальной художественной законченности, полнейшего совершенства, гармоничности - чувство, для полноты которого не хватало, кажется, только неожиданного возгласа: "Скучно на этом свете, господа!" Столетием позже повести Гоголя появилась гайдаровская "Голубая чашка" - рассказ о том, как чуть не поссорились два хороших человека. Концовкой этого рассказа тоже стало неожиданно вырвавшееся из груди восклицание; в его лирической силе отозвалось то новое, на чем основываются интерес и гармоничность произведений Гайдара: "А жизнь, товарищи... была совсем хорошая!" Совсем хорошая? Постойте, вправе ли мы сочувственно цитировать это теперь, зная, какие тучи обложили горизонт в середине тридцатых годов, когда писалась "Голубая чашка"? Или тут повествуется только о личном счастье одной семьи, - но тогда не узковата ли тема? У того, кто плохо помнит этот рассказ, могут, вероятна, возникнуть такие сомнения, однако, если перечитать его, - эти сомнения в значительной мере рассеются, потому что... Впрочем, не будем забегать вперед. В искусстве прежних веков проблема жизни "совсем хорошей" не могла находить себе такого художественного решения, которое подсказывается опытом нашей эпохи. Век, в который мы живем, остро, как никогда раньше, поставил эту проблему перед миллио- -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. "Жизнь и творчество А. П. Гайдара", Детгиз, М. - Л. 1951, стр. 251. стр. 31 -------------------------------------------------------------------------------- нами людей; она составляет один из главных общественных интересов, - а следовательно, и интересов читательских. И литература, призванная увлекать людей и вести их за собой, не может пройти мимо него. Реальное решение этой проблемы дают теория и практика перестройки мира на коммунистических началах. Вот почему и художник находит такой выход на путях коммунистической партийности. Не поставь искусство эту проблему во весь рост, - оно бы обеднило Себя и эстетически, лишившись, в частности, одного из самых сильных средств возбуждения глубокого интереса у читателей. Ущерб красоте будет нанесен и в том случае, если проблему художник поставит, но не даст ей художественно убеждающего нас решения: возникший интерес так и останется не до конца удовлетворенным, надежда получить ответ на поставленный наболевший вопрос так и не оправдается, чувство полной гармонии так и не наступит - точно книге не хватает последней главы. Найти в самой сегодняшней действительности реальный залог победы счастливого и гармонического общества и показать всю его поэтичность под силу лишь художнику, ставшему под знамя ленинской партийности. Таким был и автор "Голубой чашки". В этом небольшом, камерном, интимном по тону рассказе он сумел не только приковать читательское внимание к проблеме "совсем хорошей", беспредельно счастливой жизни, но и не обмануть родившихся ожидании, дать на поставленный вопрос такой художественный ответ, что наши надежды во всем основном оправдываются и приходит ощущение гармонической цельности и завершенности. Разбилась голубая чашка. Поспорили, кто ее расколотил. И вот, как по хрупкому фарфору, прошла трещинка по любви, установившейся в дружной и счастливой семье. И добро бы это был единичный случай, коснувшийся только этих людей. Так нет же. Загляните к соседям - там и того хуже. Разве можно сравнить с ругающейся соседской старухой жену рассказчика Марусю, человека милого, мягкого и чуткого! Так же заботлив, так же склонен к шутке даже тогда, когда впору бы сорвать на ком-нибудь раздражение, и сам рассказчик. И дочка у них растет чудесная. Но тем тревожней поставленный вопрос: откуда же все-таки берутся большие и малые трещинки, способные омрачить жизнь даже такой семьи? И как построить жизнь крепкую, прочную, без всех этих досадных трещин? Разбитая чашка. "Выеденное яйцо". Мелочь? Да, - если считать мелочью человеческое счастье. Только ведь не зря мы в своей Программе написали слово "Счастье" с заглавной буквы. Этой теме - быть может, самой великой из тем, - и посвящен рассказ Гайдара. Рассмотрим его таким, каким он предстает перед взрослым читателем, видящим в нем и некоторые скрытые от детского взгляда лирические пласты. Конфликт, требующий своего разрешения и создающий драма- стр. 32 -------------------------------------------------------------------------------- тическую напряженность, определил в "Голубой чашке" ту композиционную особенность, которую в учебниках теории литературы называют "группировкой образов". Как "группируются" герои в начале рассказа? По одну сторону "трещины" - отец и дочь, по другую - мать. Что же заставило отца выступить в качестве "заговорщика" вместе с маленькой Светланой? Повод для разлада - случай с чашкой, а причина? Причины разные, и говорится о них больше намеками, в подтексте. Приехал к Марусе в гости ее друг, летчик, и у героя на сердце становится нехорошо - как он потом поймет, совсем напрасно. С другой стороны, он уже раньше затосковал по жизни необычной, праздничной, свободной от надоевших, скучных обязанностей. Захотелось вырваться на волю; Маруся же, как на зло, заставляет соблюдать заведенный порядок, выполнять всякие домашние дела, заниматься всевозможными мелочами. А если взглянуть поглубже, то не в этом состоит главное, не в ревнивой, безосновательной подозрительности, откуда-то вдруг взявшейся у героя и противоречащей всему его характеру, и не в обидной несправедливости Маруси, не сразу разглядевшей в игре отца с дочерью тягу к романтике. Главное - в том, отчего у этих доверчивых, чутких и справедливых людей неожиданно появляются вдруг нотки недоверия, нечуткости и несправедливости. Главное, очевидно, в каких-то обстоятельствах, мешающих счастью. Таким образом, в рассказе Гайдара мы видим не просто интересное, но - употребим термин Чернышевского - общеинтересное, социально значимое, насущное. Человек восстал против власти будничных мелочей, которых так много в нашей жизни. А как он мог восстать? С кем ему было поделиться, кого увлечь за собой, с кем быть заодно? Только с маленькой Светланой. От житейской обыденщины он, по-детски фантазируя, устремился к той яркости во всем, какая бывает в волшебных сказках, и к той свежести восприятия, какая бывает у маленьких. Вот он и становится таким же "непослушным", как дочь. И она уже воспринимает его почти как сверстника. Даже потом, когда герой признает, что напрасно "на Марусю плохое подумал", - мы почувствуем, что он, все еще обиженный, надул губы, точно ребенок; недаром тут это детское выражение: подумал плохое "на Марусю", а не "про Марусю". Два ребенка - маленький и взрослый - уходят "куда глаза глядят". Так завязывается узел, заставляющий нас жадно следить за тем, что происходит, и ждать, "что будет дальше". И люди, глядишь, хорошие, и солнце на дворе, и вроде бы на судьбу нечего жаловаться, а вот поди ж ты: не ладится что-то в жизни - и все тут. Таков приоткрытый писателем и вызвавший у нас острый интерес "уголок" цельной, гармоничной картины. Такова в общих чертах проблема произведения. Какова же сама картина, каково стр. 33 -------------------------------------------------------------------------------- решение этой проблемы, каким образом вызванный у читателя интерес удовлетворяется? На первый взгляд может показаться, что все тихо и мирно возвращается к прежнему состоянию, как в детской игре "все по местам". Действительно, "группировка образов", разделяющая семью, уступает место другой, объединяющей ее. Нарушенная гармония восстанавливается. "- Папка, - взволнованно спросила тогда Светлана. - Это ведь мы не по правде ушли из дома?- Ведь она нас любит... - Откуда ты знаешь, что любит? Может быть, тебя еще любит, а меня уже нет. - Ой, вре-ешь! - покачала головой Светлана. - Я вчера ночью проснулась, смотрю, мама отложила книгу, повернулась к тебе и долго на тебя смотрит... Как будто сияние озарило голубые Светланкины глаза, вздрогнули опустившиеся ресницы, и милый задумчивый Марусин взгляд упал мне на лицо. - Разбойница! - подхватывая Светлану, крикнул я. - А как ты на меня вчера смотрела, когда разлила чернила? - Ну, тогда ты меня за дверь выгнал, а выгнатые смотрят всегда сердито". Вот как "перегруппировываются" образы: за дверь выгнал! Совсем как Маруся, которая гнала Светлану спать и грозила: "А сейчас слезайте, или я совсем рассержусь". Не соучастник шалостей, а строгий родитель. А какой тут богатый лирический подтекст! Сколько радости в этом восклицании: "Разбойница!", сколько накопившейся нежности и любви к Марусе! Так художественно сближаются образы матери и отца. В то же время сближаются образы дочери и матери: Светланке первой надоедает игра в несчастных и оскорбленных, и сквозь ее ребячий облик трогательно проглядывает чудесный облик Маруси. Трещина заросла. Такое итог, к которому привела нас увлекательная фабула рассказа. Но позвольте, что же изменилось в развязке по сравнению с завязкой? Не возвратился ли запущенный автором бумеранг обратно? Может быть, не стоило и огород городить? Нет, стоило. Даже Светланка чувствует, что жизнь их предстала какой-то новой - "очищенной" и обогащенной. Она это осознает по-своему, по-детски: будет теперь у них котенок и не будет мышей. Но и сам рассказчик чувствует, что нечто важное они обрели и от чего-то неприятного избавились. Не покинь отец с дочерью дом на целый день - не были бы они так счастливы в этот вечер. Сброшен груз будничных неурядиц, и обострилось ощущение простора, свободы, связи с миром, с жизнью своей земли - причем е самыми лучезарными ее сторонами. Это-то и обусловило перелом в настроении рассказчика. Этим-то и определяются звучание главных лирических мотивов произведения и характер вставных новелл - точнее не вставных, а прочно вросших в рассказ. стр. 34 -------------------------------------------------------------------------------- Здесь наглядно проявилось преимущество, которое дают художнику сама социалистическая действительность и его коммунистическое мировоззрение и мироощущение. Монополии на изображение и выражение человеческого счастья у социалистического реализма, разумеется, нет. Тот же Гоголь, у которого учился Гайдар, изумительно выразил жизнерадостное и счастливое ощущение, романтически воспевая бьющую ключом народную жизнь. Но творческий метод нашего искусства, открытый Горьким, позволяет дать наиболее зоркий и исторически точный художественный анализ общественных условий счастья человека и народа. Основу социализма составляют начала и тенденции, которые во всей своей красоте раскроются в коммунистическом обществе. И, чтобы представить себе жизнь "совсем хорошую", надо увидеть их, взглянув на мир в свете коммунистического идеала. Это вовсе не означает идеализации наших трудных и далеких от совершенства будней. Наоборот, это война, объявленная их несовершенствам. Но война не за утопические грезы, а за прорастающие "коммуны дома". Понятно, что такое небольшое произведение, как "Голубая чашка", не могло претендовать на сколько-нибудь полное и разностороннее освещение этих начал. И все-таки они стали в нем не фоном, а эмоционально-эстетической основой, определили его пафос Рамки "чисто семейного" рассказа раздвинулись. Труд, борьба, жизнь страны определили музыку произведения, чувствующуюся в нем широту дыхания. Мелодия труда, например, не является главной в рассказе, но без ее звучания "Голубую чашку" представить себе нелегко. Подобно тому; как герой вернулся к прежней любви, но освобожденной от омрачавших ее обстоятельств, обогащенной, представшей в своей чистой, незамутненной сути, - возвращается он и к радостной сущности свободной, желанной работы. Не всегда она бывает такой. "Только в конце лета я получил отпуск, и на последний теплый месяц мы сняли под Москвой дачу. Мы со Светланой думали ловить рыбу, купаться, собирать в лесу грибы и орехи. А пришлось сразу подметать двор, подправлять ветхие заборы, протягивать веревки, заколачивать костыли и гвозди". Устал, видно, герой от службы, едва-едва дождался отпуска и вдруг - на тебе! - снова какие-то нудные, утомительные обязанности. "Нам все это очень скоро надоело, а Маруся... все новые да новые дела и себе и нам придумывает". Когда же труд освобождается от этого "пришлось", - оказывается, что герой сам находит в нем радость. Оставшись вдвоем с дочкой, он сразу чувствует потребность что-то мастерить, изобретать, сразу находит себе дело. И мечтает: "А завтра что-нибудь еще придумаем". И путешествие отца с дочерью - это путешествие в мир труда: "Видели мы, как из черных глубоких ям тащат люди белый, как стр. 35 -------------------------------------------------------------------------------- сахар, камень. И не один какой-нибудь завалящийся камешек. Навалили уже целую гору. А колеса все крутятся, тачки скрипят. И еще везут. И еще наваливают". Подобные детали разбросаны по всему рассказу. "Ссор, ссор никогда, а мир, мир навсегда", - эта детская клятва, звенящая в устах Светланы, как нельзя лучше передает атмосферу, в которой так легко дышится героям. Но на светлой, мирной, ясной жизни лежит отсвет героики боев за социализм - прошлых и будущих. Он создается то деталями обстановки, то штрихами психологии героя, то сюжетными поворотами. Вот отец Светланы берет свою "походную сумку"; вот гремит батарея и устремляются в атаку красноармейцы на военном учении; вот рассказывается о семье, бежавшей из фашистской Германии; вот герой и его дочь наткнулись на табун лошадей, "из которых каждая - хоть самому Буденному"; вот отец рассказывает Светлане о гражданской войне... Все это оттесняет наскучившие стороны быта и дает духоподъемное ощущение причастности к романтике великой борьбы. Светлана-и ее отец пришли не просто с прогулки по окрестностям дачи. Они воротились из чудесных странствий, почувствовав себя на просторах советского края, на перепутье дорог, ведущих далеко-далеко. Недаром в рассказе то и дело, в разной связи, всплывают такие слова: "...Мы далеко уходим..." "...Самое хорошее далеко - это направо через луг, через овраги..." "Это знакомый чиж... И зачем он к нам прилетел так далеко?" Оставшись вдвоем, отец и дочь верили: "Будет и у нас... своя компания". И дорога в дальние дали беспредельно расширила их "компанию", куда вместе с новыми знакомыми незримо вошло множество людей, живущих одной, общей советской жизнью. А среди них, между прочим, и вчерашний Марусин гость. И его тоже коснулась "перегруппировка образов"! К досаде, которую он вызвал у героя и Светланы, с самого начала примешивается дымка романтики: он - полярный летчик, а в тридцатые годы эти слова обладали силой почти магического воздействия на ребят, - да и на взрослых тоже. Отзвуки этой романтики слышим мы и в песне, которую сочиняет Светлана: Тру-ру-ру! Тра-та-та! Это барабанщики, Это летчики, Это барабанщики летят на самолетах. И я, барабанщица... здесь стою. И вот - конец повести. Герои опять дома, но теперь уже не чувствуют себя одинокими" обособленными от всего белого света. стр. 36 -------------------------------------------------------------------------------- Мотив дальнего пути связывает их со всей страной, - и они счастливы. "Золотая луна сияла над нашим садом. Прогремел на север далекий поезд. Прогудел и скрылся в тучах полуночный летчик". Заметьте: не самолет, а летчик! Он тоже с ними. Вся красота мира с ними. До нее нужно было дойти, ее нужно было отделить от всяких наростов, но она пронизывала и пронизывает жизнь тысячью нервов, постоянно вплетаясь в окружающее. Такое сплетение великолепно передается композиционной "перетасованностью", "перемешанностью" эпизодов, деталей, лиц, пейзажных зарисовок, настроений. Нежность к ребенку и гордость Красной Армией, лица идущих с работы людей и восхищение природой - все это, в конечном итоге, сливается в едином пафосе социалистической гуманности. Это сплетение мотивов проявилось с изумительной поэтичностью, например, в эпизоде, когда рассказчик и его дочь заблудились в болоте. Отец велел Светлане стоять на кочке и пошел искать сухое место, а та, не понимая, где настоящая опасность, стала пробираться вслед за ним, боясь... лягушек. И в этом же эпизоде совершенно естественно возникает мотив другой, грозной опасности, связанной с борьбой против врагов Советской власти: "Я опять свернул в чащу и рассердился. Что это? Разве сравнить это поганое болотце с бескрайними камышами широкого Приднепровья или с угрюмыми плавнями Ахтырки, где громили и душили мы когда-то белый врангельский десант!" Благодаря такому композиционному сплаву разных "элементов", мы со всей полнотой ощущаем, что по сути своей они не такие уж разные, что защита революции - это защита самой нежной и проникновенной человечности, а, с другой стороны", даже такие интимные чувства, как отцовское, для рассказчика неотделимы от его патриотических, гражданских чувств. Такое же поэтическое взаимопроникновение разных слоев, как и в композиции, характерно и для языка рассказа. Разнообразные мелодии объединяются в одном гармоническом целом, давая ощущение счастливой полноты жизни. "...Жизнь совсем плохая", - по-детски простодушны эти Светланкины слова, звучащие в начале рассказа. Вот если попытаться совсем уйти от этой жизни, - тогда действительно будет худо, тогда не на шутку придется встревожиться, как встревожилась Светлана, заблудившись в болоте: "Что ж это, папка? Ты большой, сильный, а нам совсем Плохо!" Но Гайдар видит: и первая жалоба не совсем уж беспочвенна. Только многим обогащенное и от многого избавленное, может житье-бытье, от которого вначале бегут герои, предстать "совсем хорошей" жизнью. Революционный романтик, он нашел такую жизнь в ведущих тенденциях современности, а не в приятии ее в целом такой, какой стр. 37 -------------------------------------------------------------------------------- она была. Далеко не каждый день так запомнится, как описанный в "Голубой чашке". Это чувствуется буквально с первой же строки рассказа: "Мне тогда было тридцать два года. Марусе двадцать девять, а дочери нашей Светлане шесть с половиной". Посмотрите: ведь это, по существу, не две, а одна фраза, только почему-то она разорвана точкой. Уж не опечатка ли тут? Нет. Не опечатка. "Мне тогда было тридцать два года". И остановился. И грустно задумался. Хорошее было время... Но что поделаешь, слушатели ждут, надо продолжать рассказ. "Марусе двадцать девять, а дочери..." Совсем не о всеобщем благоденствии этот рассказ. В целом он не убаюкивает, а будит энергию. Его гармоничность - как и вообще гармоничность в нашем революционном искусстве - не есть мертвая, спокойная, неподвижная уравновешенность; закономерности, объединяющие разные стороны жизни, являются связями диалектическими, полными противоречий, борьбы, движения. Чувство гармонии будет тем сильней, чем более противоречивым окажется открытое писателем единство: нас покорит художественная сила, давшая возможность именно сквозь все противоречия, сквозь разнобой, сквозь столкновения и несвязности увидеть взаимное соответствие частей и полноту целого. В общем, повторяю, этот принцип выдержан Гайдаром. И все же... не до конца выдержан. Сейчас автор "Голубой чашки", который не мог знать всего, что знаем мы, наверное, написал бы свой рассказ не так. Во всяком случае, не совсем так. Острота проблемы все-таки несколько сглаживается к концу рассказа. То, что героям в один из самых счастливых дней их жизни кажется, будто безоблачная радость будет продолжаться вечно, - это психологически верно; но ведь рассказ ведется много времени спустя, а об этом к последней странице и взрослый-то читатель, к сожалению, забывает, а ребята - те и вовсе могут пройти мимо печальной стороны произведения. Сейчас наша жизнь и наша литература находятся на том этапе, когда нужно во многом по-новому взглянуть на книги прошлых лет. Но было бы непростительным легкомыслием игнорировать положительный эстетический опыт, которым в, высшей степени ценны для сегодняшнего искусства произведения таких писателей, как Гайдар, талант которых в основе своей глубоко партиен. Марксизм-ленинизм, революционное учение, враждебное всякой догматике, помогает увидеть в мире такое соответствие всех "частей" и "целого", такое единство, такие связи и строгие закономерности, которыми как бы прочерчиваются контуры истории даже сквозь самые хаотичные, беспорядочные нагромождения всякого рода противоречий и неожиданностей. Вот почему и искусство, одухотворенное коммунистическими идеями, отвечает глубоким интересам миллионов людей, стремящихся увидеть мир не в хаотическом беспорядке, не как случайное стр. 38 -------------------------------------------------------------------------------- и непонятное нагромождение разрозненных элементов, а в его единстве, в его закономерностях. Задача "всестороннего и гармонического развития человеческой личности", поставленная Программой КПСС, во многом определяет и эстетическое своеобразие нашей литературы, призванной показывать действительность глазами нового человека, человека небывалой душевной гармонии. Сама природа созидаемого нами общества учит высокой гармоничности. "Коммунизм представляет собой высшую форму организации общественной жизни. Все производственные ячейки, все самоуправляющиеся ассоциации будут гармонически объединены в общем планомерно организованном хозяйстве, в едином ритме общественного труда"1. * * * И последний вопрос. О так называемом "чуде" искусства. "Язык литературы и искусства, - сказал Л. Ф. Ильичев на заседании Идеологической комиссии, - это язык образов. И чем ярче, эстетически убедительнее этот язык, тем значительнее воспитательное воздействие художественных произведений. Ремесленничеству, серости, халтуре в такой же мере, как и формализму и самоцельному экспериментаторству, нет и не может быть места в нашем искусстве и литературе"2. - За вкус не ручаюсь, а горячо будет, - такой подход к искусству все еще не до конца изжит у нас. Он предполагает, что красота образов - дело, конечно, желательное, но что, в конце концов, высокой оценки могут быть достойны и произведения, опубликованные, так сказать, в состоянии молочно-восковой спелости. Между тем идея в Искусстве - это всегда художественная идея. И поэтому коммунистическая идейность отнюдь не безразлична к красоте. А красота не безразлична к идейности. Эстетская красивость, недооценка идейного содержания, "неразумное увлечение формой"3, о котором говорилось на последних встречах руководителей партии и правительства с художественной интеллигенцией, противоречат законам искусства, лишают образы и произведения эстетической силы. Налет чисто внешнего экспериментаторства, который встречается иногда и в произведениях одаренных художников, ударяет и по форме и по содержанию таких произведений. В январском номере один журнал поместил стихотворение В. Сосноры. "Первый снег", не лишенное неожиданных поворотов, -------------------------------------------------------------------------------- 1 Программа Коммунистической партии Советского Союза, стр. 120, 64. 2 Л. Ф. Ильичев, Искусство принадлежит народу, стр. 57 - 58. 3 Н. С. Хрущев, Высокая идейность и художественное мастерство - великая сила советской литературы и искусства, стр. 40. стр. 39 -------------------------------------------------------------------------------- удачно найденных штрихов. Все оно построено на прихотливых ассоциациях- то по звуку, то по смыслу, то по смежности, то по сходству. Первый снег. Пар от рек. В воду - белые занозы. Как заносит велотрек, первый снег заносит. В этом есть свое изящество. А все же стихотворение подлинного наслаждения мне не принесло. И не из-за самой ассоциативности поэтического мышления, а из-за характера ассоциаций. Уж слишком они случайны, слишком поверхностны и произвольны, - настолько, что цельная картина начинает расползаться на отдельные детали и черточки. Здания под слоем снега, запылают камельками. Здания задразнит небо: - Эх вы, камни, камни, камни! "Уютность" первых двух строк мало вяжется с "озорничаньем" вторых, - поэт довольствовался тем, что "увязал" их внешне, формально, словно хвастаясь: сколько у меня звону ("здание задразнит..."), сколько стуку ("камельками", "камни, камни!")... Первый снег. Пересмех перевертышей-снежинок над лепными урнами. И снижение снежинок до земного уровня. Так и чувствуется желание щегольнуть "техникой": заносит - занозы; первый снег - пересмех - перевертышей. Вы спросите, почему - над урнами? Да просто так; зато рифма современная: урнами - уровня. И каламбуры оцените: снижение снежинок, заносит велотрек - и снег заносит... И чувствуется, что автора действительно заносит какой-то велотрек поэтических трюков, и он уже не может остановиться и готов в самом деле, как обещает в другом стихотворении, скоропалительно начертать сто поэм - в минуту... Образы его, в том числе и удачно найденные, уже мало что связывает, кроме мотива первого снега да еще залихватского чувства: эх, сколько у меня находок! Эх, как у меня все свободно получается! Эх, какие бойкие аллитерации! Эх, какой ритм! Но существует такая закономерность: если внимание читателя приковывается прежде всего к "мастерству", к стихотворной "тех- стр. 40 -------------------------------------------------------------------------------- кике", к "поэтическим средствам", вытесняющим идею, - художественный эффект оказывается незначительным. Как уже говорилось, восприятие предметов, приносящих эстетическое наслаждение, обогащается представлением о желанных целях. Одной из таких целей, к которым человеку - по своему историческому призванию творцу - свойственно стремиться, - является творческий подъем, творческое воодушевление. Искусство, вызывая у нас восхищение талантом художника, в то же время заставляет нас самих почувствовать радость сотворчества. Перед нами предстают явления двоякого рода: во-первых, это система разнообразных средств художественного воздействия на людей, не совсем точно называемая формой произведения, во-вторых, - целостные картины, образы, которые с помощью этих средств, вызывающих у нас цепь ассоциаций, возникают в нашем воображении. К явлениям первого рода относятся, например, краски, покрывающие холст, к явлениям второго рода - картины природы, человеческие лица, все то, что изобразил живописец. К первым можно отнести книгу, точнее - определенным образом организованную речь, составляющую книгу, ко вторым - как бы вставших со страниц людей с их характерами, переживаниями, условиями жизни и т. д. К первым принадлежит совокупность художественных деталей, ко вторым - не сводящийся к ним целостный образ, дорисованный нашим воображением. И чем больше будет ощущаться отличие картин, представляющихся нашему умственному взору, от реальных средств, с помощью которых они вызваны художником, тем сильнее вспыхнут наше восхищение и творческая радость, тем более разительным покажется нам "чудо" искусства. Нас поражает, что из "материала" одного рода возникают явления совсем другого рода: вот чего, оказывается, может достигнуть человек! Когда же читательское внимание занято главным образом "всем аллюром аллитераций, всеми выдохами ассонансов" или ритмами, запыхтевшими, как "напористые насосы" (я опять цитирую В. Соснору), то есть когда прием, способ поэтического выражения и изображения затмевает изображенное и выраженное и становится в какой-то степени самоцелью, - тогда "художественные средства", строго говоря, перестают быть художественными средствами, они уже не помогают "воспевать трассы", дороги жизни (к чему, конечно, искренне стремится и В. Соснора). И уже нет чуда искусства. У читателя уже не вспыхивает так ярко воодушевление, не развивается смелость фантазии, не возникает большой творческой радости, - а ведь все эти стороны воздействия искусства имеют чрезвычайно большое значение для воспитания коммунистического отношения к жизни, как и познание тех или иных сторон действительности, отображенных художником. Какое-либо противопоставление этих функций искусства - "вдохновляющей" и "познавательной" - было бы неверным. Богатство творческой фантазии во многом зависит от ее идейной целенаправленности. Принципиальная новизна и своеобразие опыта стр. 41 -------------------------------------------------------------------------------- писателя-ленинца, талантливого и органически партийного по духу, активно участвующего в народной жизни, в многогранном историческом творчестве, сказываются и на характере его творческого воображения. Каждый помнит ту главу из поэмы А. Твардовского "За далью - даль", где поэт провозглашает свою верность "правде Партии". На таежной станции лирический герой узнает старого друга, который встречным поездом возвращается после семнадцати лет, вырванных у него из жизни несправедливыми репрессиями. Я не ошибся, хоть и годы И эта стеганка на нем. Он! И меня узнал он, с ходу. Ко мне работает плечом. И чувство стыдное испуга, Беды пришло еще на миг, Но мы уже трясли друг друга За плечи, за руки... - Старик! Читателя, как и героя, сразу охватывает волнение; какой-то трепет в душе "прошел, как ток". Эти слова поэта об ударе тока очень точны: два противоположно заряженных эмоциональных полюса создают высокое напряжение чувств. От бодрого разговорного выражения "ко мне работает плечом" веет чем-то родным, теплым, радостным, и почти одновременно возникает "чувство стыдное испуга". Захваченные этими противоречивыми чувствами, мы далеки от того, чтобы смаковать изощренность "художественных приемов", нам не до них, - хотя как раз высокое мастерство поэта заставило учащенно забиться сердце. В самом деле, разве нет здесь чуда, подобного тому, о котором писал Горький: "Трудно было понять, почему простые, знакомые мне слова, уложенные человеком в рассказ... так взволновали меня? В этом был скрыт непостижимый фокус..."1. Именно "дистанция" между простыми "словами, уложенными человеком в рассказ", и волнующей картиной, которую они, разбудив наши ассоциации, вызвали к жизни, ведет к эстетическому эффекту. Поэтическая "техника" дала толчок творческому воображению читателя - и свершилось превращение: перед ним уже не просто разрывы стихотворных строк, создающие порывистую интонацию, не просто неоднократное, настойчивое повторение сопрягающего союза "и", - а слитность и нарастание двух чувств. Ошеломленные, мы не успеваем опомниться, как связующее "и" сменяется союзом "но" - не начинающим новую строфу после передышки, а врывающимся в речь посреди четверостишия: "Но мы уже трясли друг -------------------------------------------------------------------------------- 1 М. Горький, Собр. соч. в 30-ти томах, т. 24, Гослитиздат, М. 1953, стр. 486. стр. 42 -------------------------------------------------------------------------------- друга..." Не улегшееся еще смятение уступает место новому настроению: герой вглядывается в лицо своего постаревшего друга, и за несколько секунд перед ним сызнова проходят все минувшие годы. Поэт не играет, не фокусничает "всем аллюром аллитераций, всеми выдохами ассонансов"; между тем и аллитерации, и ассонансы незаметно, подспудно "работают" у него: ...Но седина, усталость глаз, Зубов казенных блеск унылый... И какими широкими ассоциациями обрастают простые строки: А я-то что же - Хоть не ступал за тот порог, И я, конечно, не моложе, Одно, что зубы уберег. В этой горькой усмешке, такой неподражаемо русской - "одно, что зубы уберег", - есть и ощущение того, что у обоих, если разобраться, очень много общего в нелегкой судьбе, и вместе с тем - отзвуки голоса неусыпной совести. Все это, будучи передано с помощью поэтических деталей, вызывающих рой образов и эмоций, гораздо больше говорит о психологии советского человека, чем завершающие главу растянутые размышления. Социализм воспитал людей, сознающих ответственность - подчас тяжкую - за судьбы страны, считающих долгом и честью быть хозяевами жизни. Эта историческая ответственность не стала еще достоянием каждого, но передовым людям общества, таким, как Василий Теркин или лирический герой поэмы "За далью - даль", она присуща в высокой степени. И это - именно то положительное, социалистическое начало, которое с большой силой выражено в резко критической главе "Друг детства". Борение чувств, ощущающееся с первых секунд описанной в главе встречи, вырастает в целую вереницу художественных контрастов, в своей совокупности помогающих вскрыть острые жизненные противоречия. С одной стороны, кажется, "нет нелепей муки", чем, встретившись с лучшим другом после семнадцати тяжких лет, через пять минут расстаться с ним. С другой стороны, есть, выходит, мука, еще более нелепая: даже этих пяти минут оказалось слишком много, и оба друга в растерянной неловкости с нетерпением ждут "свистка к отправлению поезда, который их снова разлучит. Слишком многое надо сказать - и в то же время многое тяготит, мешает облегчить душу разговором, ставящим крест на мучительном прошлом. С одной стороны, звучит возвышенная строфа о "годах с их мечтами, трудами, войнами, смертями", передавая мысли обоих героев об их жизни и о жизни народа. С другой стороны, сразу стр. 43 -------------------------------------------------------------------------------- после этой строфы идет резко контрастирующий с ней "приземленный" диалог, в котором то и дело наступают заминки: "Ну вот", "Ну, жив, здоров?", "Ну что же, до свиданья", - или бессодержательные, никчемные фразы, вроде: - Так. Ты туда, а я обратно... - Да, встреча: вышел - посмотрю... С одной стороны, - мотив молодости, вспомнившееся шутливое обращение к другу-комсомольцу: "Старик!" С другой стороны, - слово "старик" предстает в своем истинном смысле, оно "нынче в самый раз", как в самый раз приходятся и слова "не новой" песни: "Жена найдет себе другого...". С одной стороны, очень многое сближает старых друзей, - так что даже не всегда поймешь, кому из них принадлежит та или иная реплика; у них общие мечты, общие идеалы и немало общего в переживаниях. С другой стороны, разговор их ведется с оттенком душевной разъединенности. С одной стороны, зовущие их "дали" - это пути служения народу, государству, которому оба одинаково преданы, с другой, - Нам разрешали Наши дали Друг друга выпустить из рук... Герой укоряет себя, что уцепился за эту возможность, не решился "махнуть на все командировки, чтобы в поезд к другу пересесть"; сердце подсказывает ему, что в его поступке было что-то "казённое", - не государственное, а именно "казенное": "словцо то нынче в самый раз". Ведь по своей природе, по своей сущности наши трудовые "дали" призваны служить человечности, сплачивать людей, а не "разрешать" им "друг друга выпускать из рук". В том-то и сила положительного примера, отличающая лирического героя поэмы, что преданность принципам партии, ленинским нормам жизни не позволяет ему смириться со всеми этими противоречиями, И он не может ни на миг согласиться, что они "нынче в самый раз", "под стать приходятся". Так сила искусства, не растраченного на побрякушки, а "революцией мобилизованного и призванного", помогает партии в "дальнейшем развитии социалистической демократии", несовместимой с культом личности, который "ведет к принижению роли партии и народных масс, сковывает развитие идейной жизни партии и творческую активность трудящихся"1, о чем говорит Программа КПСС. Советское искусство не может превращаться в пустую забаву. Его красота - средство борьбы. Нам есть против чего бороться, мишеней пока хватает. И что еще важнее, - нам есть за что бороться, есть что отстаивать, что защищать, чем гордиться. Не было в истории побед, равных победам социализма, -------------------------------------------------------------------------------- 1 Программа Коммунистической партии Советского Союза, стр. 100, 137- 138. стр. 44 -------------------------------------------------------------------------------- "Блеск унылый", казенный не может заставить героя поэмы "За далью - даль" забыть о другом, юном и праздничном блеске, который вызвал у него раздумья о товарище по перу, как ему кажется, в расцвете сил добровольно ушедшем из жизни: Над лесом кранов, эстакадой, Над главной насыпью-горой, Над юным городом по скату, Над Ангарой, Над Ангарой - Заря, Заря прошла, сгорая... Блестела светом залитая, Дождем обмытая трава... Ах, как горька и неправа Твоя седая, молодая, Крутой посадки голова... "Праздник дерзкого труда" - в этих словах из главы "На Ангаре" сконденсировано то ощущение героики и ликующей силы созидания, которое передается и картиной "принаряженной" толпы, собравшейся в день перекрытия могучей сибирской реки, и описанием трудового азарта рабочих, и многочисленными поэтическими блестками вроде рифмы, усиливающей звучание слов "день воскресный", или звукописи ("ярмарочно ярок"), или радостных шуток, перемежающих драматические эпизоды, или деталей обстановки (сигнальные флажки); все пронизывается лирическим выражением самозабвенного счастья - счастья трудовой победы. Победа эта дается нелегко, - недаром здесь столько аналогий с боевой страдой (самосвалы - "точно танки РГК", начальник на строительстве - как командир на войне и т. д.). Но тем выше народный подвиг, воссоздаваемый поэтом. Красота его искусства и вдохновлена красотой трудового народа: Немало жито-пережито, Что хочешь будь и впредь со мной, - Ты здесь - венец красы земной - Моя опора и защита И песнь моя - народ родной! Эта песнь составляет существо поэмы Твардовского. Она слышится и в главе "Две кузницы", где путь от сиротского звона наковальни в прежние времена до сотрясающих землю ударов "кувалды в тыщи тонн" на современном уральском заводе символизирует рост сил трудового народа за годы Советской власти; и в рассказе о чете молодых Москвичей, добровольно поехавших работать на "край земли"; и в Строках о тех переменах, которые принесла людям жизнь последних лет. Сила социалистического искусства - не просто в том, чтобы зарифмовать лозунги, хотя бы и самые правильные, но и не в том, чтобы поиграть, позабавиться "художественными средствами". стр. 45 -------------------------------------------------------------------------------- Не бывает средств, в том числе и художественных, без цели. Высокая цель требует достойных средств. Не надо думать, конечно, что Твардовский холодно и расчетливо подбирал эти "средства", рассуждая: такой-то прием должен вызвать у читателя такие-то ассоциации и послужить такой-то задаче. Нет, - эти ассоциации рождались у него, подсказанные талантом, опытом и мироощущением бойца за партийное дело. Агитационное воздействие художественного творчества не может существовать без "волшебства", вызывающего у нас восхищение могуществом творческого воображения. А это творческое воображение, будучи вдохновлено" партийностью, получает новую силу. * * * "Красивое, - говорил В. И. Ленин, - нужно сохранить, взять его как образец, исходить из него, даже если оно "старое". Почему нам нужно отворачиваться от истинно-прекрасного, отказываться от него, как от исходного пункта для дальнейшего развития, только на том основании, что оно "старо"?"1 Не случайно Ленин называет то истинно прекрасное, что было в прошлом, "исходным пунктом для дальнейшего развития". Богатейшие традиции искусства разных народов мира оплодотворяют творчество советского художника, но в поисках красоты художественных образов и произведений он не может не идти дальше своих предшественников. Генеральный путь такого развития - путь коммунистической партийности, враждебной и эстетству, и сектантскому отгораживанию от всего прекрасного, что есть в мировой художественной культуре прошлого и настоящего, путь партийности, дающей вместе с тем искусству не только политическую, но и новую эстетическую силу и воодушевляющей художников на создание произведений, способных служить миллионам людей "источником радости и вдохновения"2. -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. Клара Цеткин, Воспоминания о Ленине, Госполитиздат, М. 1955, стр. 13. 2 Программа Коммунистической партии Советского Союза, стр. 131. стр. 46