"ПЕРЕД ПЕРВОЙ СТРАНИЦЕЙ..." С чего начинается "мастерство" писателя? С языка, стиля, сюжета? Или, может быть, с поисков интонации? Нет, значительно раньше: мастерство начинается со знания жизни, с имения художнически видеть жизнь и понимать ее. В свое время Горький подчеркивал, что писательское мастерство складывается из двух сторон: умения "лыко драть" и "лапти плесть". В нашей сегодняшней критике мастерство нередко понимают лишь как вторую из этих сторон. Между тем никаких "лаптей" не сплетешь, если не будет "лыка"; или же - если лыко будет плохое, то и " "лапти" выйдут неважнецкие. Мастерство писателя сказывается уже в умении наблюдать, сравнивать, обобщать, в умении за единичным, индивидуальным разглядеть общезначимое, типическое. Оно заключается и в способности отобрать увиденное, трансформировать его в воображении, организовать в образную систему, наилучшим способом выражающую те идеи, за которые писатель сражается, которые стремится утвердить в жизни. "Какую работу проделывает писатель до того, как он сядет за письменный стол? В результате каких жизненных впечатлений возникает замысел? Каковы стимулы, побуждающие писателя взяться за осуществление этого замысла? Одним словом, что предшествует написанию первой страницы нового произведения?" - с этими вопросами редакция обратилась к ряду советских писателей. Из публикуемых ниже ответов отчетливо видно, что жизнь и только жизнь является неиссякаемым источником тем, конфликтов, характеров... Самые различные писатели подчеркивают, что почти во всех удавшихся им произведениях замысел рождался из обильного жизненного материала. Дальнейшее укрепление связи с жизнью народа - вот тот единственно надежный путь, который питает литератора образами, картинами, и позволяет ему постоянно совершенствовать свое писательское мастерство, - к такому выводу единодушно приходят авторы публикуемых высказываний (подробнее материалы этой анкеты будут проанализированы в специальной статье, которую редакция опубликует в одном из ближайших номеров). стр. 93 -------------------------------------------------------------------------------- Александр АВДЕЕНКО Первая страница моего нового романа "Черные колокола" начинается несколько необычно, своеобразным авторским предисловием: "Говорят, писатель имеет душевное право писать только о том, о чем не может молчать. Если это так, я с чистой совестью завершаю трудную работу. Много раз я бросал ее. Я все делал, чтобы не писать, но все-таки писал. Не раз и не два обстоятельства складывались так, что книга могла не появиться на свет, и все-таки она родилась, живет. Гора свалилась с моих плеч"... Этим вступительным строкам предшествовало многое: давняя любовь к народной Венгрии, душевное потрясение тем, что случилось там осенью 1956 года, несколько лет размышлений над произошедшим, неоднократные поездки по стране от Будапешта до Мохача, от Шапрона до Дебрецена, встречи со многими людьми, участниками событий, тщательное изучение обстановки того времени, дневниковые записи, газетные и журнальные попытки освоить трудную тему, найти ключи к ней. Совершенно очевидно, что замысел книги возникал не по моей воле, а полностью подсказан жизнью. Роман "Черные колокола" написан, что называется, по следам подлинных событий. Многим действующим лицам оставлены даже их настоящие имена. Но свою работу я не рассматриваю как документальную повесть или историческую хронику. Это просто рассказ, доверенный мне венгерскими друзьями в самые тяжкие часы их жизни, когда человек беспощадно правдив, рассказ, дополненный личными впечатлениями и документами, проливающими свет на то, что когда-то не было видно вблизи... Юозас БАЛТУШИС Я всегда ужасно завидовал писателям, которые прочно сидят за столом. Прочно и подолгу. И чем дольше сидят, тем больше и лучше пишут. У меня же все получается наоборот: чем дольше сижу за столом, тем больше ржавеет моя пишущая машинка. Нет тем. Нет сюжетов. А главное - нет персонажей. Тех самых персонажей, живых и полнокровных, без которых творчество - не творчество, литература - не литература. Быть может, поэтому я ничего в жизни так не боюсь, как своего письменного стола. Он всегда напоминает мне какой-то гроб: стоит только несколько пересидеть за ним, и уже чувствуешь, словно ты внутри его и наглухо забит крышкой. Поэтому я всегда стараюсь приближаться к нему, к этому письменному столу, лишь в сопровождении целой толпы живых персонажей, до краев нагрузившись жизненными впечатлениями, мыслями, темами, накопив в сердце побольше эмоций. Тогда стол не страшен мне. Он - Орудие труда. И остается им до тех пор, стр. 94 -------------------------------------------------------------------------------- пока не исчерпано все, что ты принес с собой. Но как только запасы пороха иссякают, стол сразу же начинает сигнализировать - от него несет холодом и он грозит снова превратиться в гроб. Очень важно для писателя своевременно услышать эти сигналы и вовремя прореагировать на них. Если этого не сделать, произойдет катастрофа: из пишущей машинки хлынет такой поток слов, что в этом наводнении утонут последние твои мыслишки, последние проблески эмоций, среди героев начнется кутерьма, в которой ты и сам уже не разберешь, кто тут что делает и что говорит. За свою жизнь я написал очень мало. Однако и среди этих немногочисленных произведений нет ни одного, которое мне удалось бы высосать из пальца. Как бы там ни было, но это факт, что перед рождением каждого, пусть самого незначительного опуса я должен хорошенько поколесить по путям-дорогам, осмотреться в жизни, пообщаться с живыми - людьми. Без такой подготовки у меня никогда ничего не получалось. Прежде чем приступить к написанию романа "Проданные годы", я объездил десятки колхозов, говорил с сотнями людей, старался вникнуть в образ их мыслей, узнать их отношение к жизни, их духовные и материальные запросы... - Э, погоди, погоди! - схватит меня кто-нибудь за руку. - Ведь в романе-то описывается прошлое, изображается буржуазная литовская деревня. Причем здесь колхозы? Чего ради суешься ты в жизнь колхозников? Что ищешь там? Позицию! Чтобы создать художественное произведение, нужен не только материал. Нужна еще позиция, с которой ты осмыслишь, обработаешь и предложишь людям этот материал. И позиция эта должна быть современной, соответствующей образу мыслей, интересам, чаяниям наших современников. Если этого не будет, если прошлое изобразишь с позиций прошлого, читатель сразу почувствует это и иронически усмехнется: ты хочешь накормить нас старыми кушаньями со старого подноса. Так скажет читатель. И он будет прав. Тем более, что прошлое, изображенное с точки зрения тех времен, он прекрасно может видеть в произведениях XIX - начала XX века. Да еще в каких произведениях, какими писателями созданных! Вот почему так непоколебима эта, на первый взгляд, парадоксальная, истина: хочешь изображать прошлое - изучай современность! В непреложности этой истины меня убедила моя собственная практика. Пытаясь найти верную позицию, исходную точку зрения, я нашел не только ее, но и краски, которых мне в то время сильно недоставало. Я хорошо, еще с детства знал героев романа "Проданные годы". Однако приступая к его написанию, я понял: мне надо увидеть их снова, увидеть реальных, живых, во плоти и крови. Увидеть, какими они стали теперь, пройдя долгий жизненный путь со своим народом. стр. 95 -------------------------------------------------------------------------------- ...В отдаленном районе республики разыскал я своего Ализаса, который в "Проданных годах" сошел с ума от кулацких побоев. Не физическая боль сломила тогда его - что значит физическая боль для пастушка, детство которого было столь безрадостным! Ализас лишился рассудка из-за того, что оскорбили его человеческое достоинство, унизили его в глазах людей и, прежде всего, в глазах любимой девушки Аквили. И вот я его увидел. Крепкая крестьянская натура взяла свое, он здоров теперь, нынешняя жизнь вернула ему человеческое достоинство, веру в себя. Работает Ализас в колхозе, считается лучшим столяром, это один из самых уважаемых людей в округе. Нашел я и Аквилю, тоже в колхозе, только в другом районе республики. Все ее дети получили высшее образование, стали врачами, инженерами, агрономами. В день ее рождения они собираются в родном доме и низко склоняют голову перед ней, некогда забитой батрачкой, пасшей кулацкий скот. В другом колхозе нашел я Стяпукаса, которого в "Проданных годах" все зовут "девкиным дитем". Работает он бригадиром и поет совсем не ту песню, что певал в годы моего детства. Отыскал я и батрака Пятраса, несшего свет революции в темную литовскую деревню. Теперь он председатель одного из лучших колхозов республики, Герой Социалистического Труда... Обнялись мы с ним, расцеловались, вспомнив детство, смахнули слезу. И тут внезапно я понял: можно приниматься за роман. Уже можно. Теперь получится! И написал. Что "получилось" - не знаю. Об этом скажет читатель. А мне ясно одно: из пальца ничего не высосешь! Даже когда пишешь о прошлом. Что же говорить о современности, о современной теме, когда в основу произведения очень часто ложатся непосредственные жизненные наблюдения! ...В прошлом году ранней весной шел я по размокшей дороге. Гляжу: похороны на маленьком сельском кладбище. Над свежей могилой стоит седой старик, скорбный, потрясенный и тихо повторяет: "Не сказал я, так и не сказал..." "Чего не сказал, отец?" - спросил я. Мы разговорились. Всю жизнь он горячо любил жену. И всю жизнь собирался сказать ей, как ее любит. Да так и не собрался, - за пятьдесят лет. Теперь уж она никогда не узнает об этом. Старик горько зарыдал: "Может", ей лучше жить было бы..." В ту же самую ночь написал я новеллу "Чего не сказал Лаукис". В ней нет ничего выдуманного. В другом конце республики, в местечке Юодупе, познакомился я с семьей рабочего ткацкой фабрики. Если правда, что любовь есть не что иное, как непрестанное внимание к человеку, то жизнь этой семьи - наилучшее подтверждение этой истины. Никогда ранее не приходилось мне встречать столь дружной пары. Заинтересовался я ими и узнал: не так уж просты эти совсем простые люди. Во времена культа личности мужа оклеветали, выселили. Жена стр. 96 -------------------------------------------------------------------------------- ждала его пять лет, потом добилась разрешения поехать к нему на дальний север, где они прожили пять лет. Теперь оба снова в родных местах. Работают, растят детей. И у обоих глаза загораются всякий раз, как только они увидят друг друга. Знакомство с этой семьей дало мне материал для новеллы "Прямых дорог нет". Конечно, нескромно много говорить о своей работе, о своем творчестве. Оправдаться можно лишь тем, что мы не на уроке хорошего тона, а ведем разговор о практической работе. Мне, на" пример, писательские высказывания в журнале "Вопросы литературы" очень много дали. Как знать, может быть, и эти мои отрывочные мысли принесут кому-нибудь какую-то пользу. Во всяком случае, я на это рассчитываю, иначе бы и за перо не брался. Вместе с тем хочется сказать: нельзя чужой опыт механически переносить в свое творчество. В природе все очень разнообразно. Даже деревья не похожи друг на друга. Что же говорить о писателях! Нет для них единого рецепта. Каждый должен идти своим путем, выработать свой стиль, свою манеру, даже свой словарь. Главное - найти этот путь и убедиться в его правильности. А это не так-то просто. И я полагаю, что в таком важном деле всем нам поможет обмен мнениями, разговор о практической творческой работе каждого из нас. В заключение еще вот о чем. Я всячески приветствую подборку журнала "Перед первой страницей". Жизнь, однако, диктует еще одну рубрику: "После последней страницы". Выдам свой маленький секрет: когда выходит моя новая книга, я всегда стараюсь проверить ее воздействие на читателях: нужна ли она? Читатели не дипломаты. Они говорят правду до конца, как бы неприятна ни была она писателю. Это очень хорошо проветривает мозги, помогает избавиться от многих человеческих слабостей, в том числе и от таких, как самоуспокоенность и зазнайство. И что важнее всего - заставляет глубоко задуматься, заставляет искать все новые и новые пути к сердцу читателей... В последнее время, когда известную часть литераторов захлестнула волна псевдоноваторства, кое-какие горячие головушки заявили во всеуслышание, что мы, писатели старшего поколения, - консерваторы, принадлежим девятнадцатому, а то и восемнадцатому веку, что наше творчество устарело и не может уже удовлетворить требованиям современного читателя. Я стал проверять, насколько правильны эти "прогнозы". Был на заводах, в колхозах, в военных частях, в школах, даже в больницах и санаториях, беседовал с сотнями людей самых разных профессий. Эта основательная проверка дала мне силы продолжать работу, идти и дальше своим путем. Прочитав речь Н. С. Хрущева "Высокая идейность и художественное мастерство - великая сила советской литературы и искусства", я убедился, что здесь выражены те самые мысли и соображения, которые я слышал из уст трудящихся. Это дает мне стр. 97 -------------------------------------------------------------------------------- сегодня право с уверенностью сказать: народу чужды абстракционизм и формализм; народ не допускает и мысли о мирном сосуществовании различных идеологий. От писателей, композиторов, художников он ждет глубоко идейных и высокохудожественных произведений, правдиво отражающих действительность, помогающих людям жить и строить коммунистическое будущее. Не только ждет, но и требует таких произведений полным голосом хозяина жизни. Можно только от всей души порадоваться такому единству интересов партии и народа. И надо приложить все усилия, чтобы оправдать наказ народа и то доверие, с которым он относится к творческим работникам. А успешно оправдать его мы сможем лишь в том случае, если все наше творчество будет тесно связано с народом-до первой и после последней страницы. г. Вильнюс Георгий БЕРЕЗКО Вопрос этой анкеты можно было бы, вероятно, сформулировать следующим образом: как возникает и зреет замысел? И, по-видимому, популярная метафора с зерном, упавшим на плодородную почву и прорастающим в ней, дает известные, хотя и весьма общие представления о том, как все это происходит. Но что ж является чудесным зерном, из которого при счастливом совпадении ряда условий произрастает - если мы развернем метафору дальше - такое пышное, такое прекрасное растение?! (Я, разумеется, имею здесь в виду лучшие произведения словесного и всякого другого искусства.) Этим "зерном" может быть и мысль, окрылившая художника, направившая его на поиски определенного материала, определенных впечатлений, и впечатления, вызвавшие мысль. В большинстве случаев, вероятно, толчком к возникновению замысла является удивление перед новым, только сейчас открывшимся, доселе незнакомым - удивление, будоражащее мысль, заставляющее работать воображение. И тогда что-то в непрерывном потоке впечатлений как бы завязывается, "уплотняется", становится неким силовым магнитным центром. Это похоже еще на процесс кристаллизации, причем тот удивительный кристалл, что выпадает из перенасыщенного впечатлениями "раствора", мы называем художественным образом. Но, конечно, необходима какая-то психологическая предрасположенность к восприятию именно этих, а не других "раздражителей", входящих в наше сознание и завладевающих нами. Говоря проще: кто-то может остаться совершенно невозмутимым там, где другой испытает действительное творческое волнение. Все же, чем шире диапазон такой предрасположенности, такой душевной "настроенности", тем, очевидно, богаче, содержательнее, эмоциональнее работа художника. Мне кажется, что в ансамбле качеств, не- стр. 98 -------------------------------------------------------------------------------- обходимых художнику, умение видеть и удивляться, видеть и восхищаться или негодовать является одним из важнейших. Я не побоялся бы даже сказать, что способность к творчеству - это прежде всего умение видеть и большое и малое как бы в первый раз, и это крайняя заинтересованность в увиденном, это стремление постигнуть его - именно постигнуть, я не нахожу более точного слова. У меня есть повесть "Командир дивизии" - она была написана еще в военные годы и появилась как результат очень сильных, неотвязчивых впечатлений первой военной зимы в Подмосковье. Это повесть о путях, которыми приходит победа, о ее "секретах", таких простых и таких трудных в одно и то же время. И я очень хорошо помню, что, приступая к работе над повестью, я смутно представлял себе ее сюжетное построение, характеры героев, композицию эпизодов, ее объем и т. д. Но я знал, что это будет повесть о "науке побеждать": одно очень яркое, очень глубокое впечатление-воспоминание не покидало меня. И, в сущности, из этого воспоминания, как из "зерна", и выросла вся вещь. Дело происходило в тяжелейшую зиму первого года войны; наше контрнаступление под Москвой уже истощилось, шли кровопролитные бои на Варшавском шоссе. На всю жизнь у меня, работника дивизионной газеты, осталась в памяти ночь на НП командира дивизии - ночь, когда решался исход многодневного, жестокого сражения. Я приведу здесь несколько строк из самой повести "Командир дивизии", в которой я попытался изобразить эту ночь на НП. "На соломе, запорошенной снегом, сидели командиры, вызванные Богдановым, инструкторы подива, связные. Привалившиеся к бревенчатым, побелевшим от мороза стенам, они курили, кто-то грыз черный сухарь. Когда вспыхивал электрический фонарик и голубой луч пролетал по кругу, делались на секунду видны темные лица с большими, как будто увеличившимися глазами. Глаза были жесткие, строгие, отрешенные - в них не померкло еще то абсолютное напряжение, какое требуется от человека в бою... Командиры тихо иногда переговаривались, больше молчали и становилось все более ясно, что атака дивизии захлебывается. Но чем бы ни были заняты люди, их удивительные глаза не менялись - они жили как-будто самостоятельной жизнью, независимой от состояния тел, устало разбросанных на соломе... Получив приказ, люди быстро, как на работу, уходили в бой". Из этой врезавшейся в память картины и возникла вся повесть. Начиная писать ее, я стремился разобраться в том, что двигало этими людьми, что наполняло их души в ту страшную ночь? Я хотел ответить на вопрос, что вело и привело этих людей к победе? Собиранием "материала" я не занимался - "материал" был в изобилии во мне, со мной - он обременял меня. И я сел за стол, еще не зная точно, как вести рассказ, но чувствуя, что не рассказывать я не могу. Не мудрствуя лукаво, я сразу начал с стр. 99 -------------------------------------------------------------------------------- того, как мой главный герой, командир дивизии Богданов едет рано утром на свой командный пункт, чтобы предпринять последнюю, решающую атаку. И лишь в работе, углубляясь постепенно в задачу, стоявшую перед моим героем, рассматривая пристально условия, в которых приходилось ему воевать, приглядываясь к людям, окружающим его, приглядываясь лучше к нему самому, я вместе с тем нащупывал и строил сюжет повести. Сюжет возникал как бы сам собой по мере того, как раскрывался для меня смысл всего происходящего. И именно так, в работе над этой своей вещью, одной из первых у меня, я усвоил, что сюжет, композиция и прочее - это всегда конкретное выражение идеи: они подчинены ей и определяются ею. Итак, в данном случае первой странице повести предшествовало пребывание автора за Западном фронте в зиму 1941 - 1942 годов. И замысел ее и осуществление этого замысла были естественным процессом "кристаллизации", о которой я говорил выше. Мне довелось быть на войне очевидцем величайшего человеческого подвига моих соотечественников, и я должен был рассказать о нем, отчасти и затем, чтобы в полной мере постигнуть его. И еще один пример из моего не столь уж богатого литературного опыта - несколько слов о том, что предварило работу над романом "Сильнее атома". Здесь внешне все носило, особенно по началу, характер, отличный от обстоятельств, предшествовавших "Командиру дивизии". Ко мне обратились с предложением написать книгу о мирных буднях советской армии, и я принял предложение. Теперь уже мне пришлось предварительно заняться собиранием "материала" - мне необходимо было основательно познакомиться с этими послевоенными буднями. И я поехал в армию, решительно не представляя еще, о чем, собственно, и как, в какой форме, в каком жанре, я буду писать. Когда в результате этой первой поездки конкретизировалась тема романа и как-то определился круг тех мыслей, что содержались в ней, я поехал в армию снова. На сей раз я выбрал воздушно-десантные части, потому что постоянное испытание мужества как бы входит обязательным элементом в учебную программу этих войск. Смею думать, что я не напрасно довольно продолжительное время прожил в парашютных частях. И когда я вернулся, мне уже были достаточно ясны и герои будущей вещи, и ее план. Конечно, он видоизменялся в дальнейшем, перестраивался в частностях, в нем появлялись эпизодические персонажи, о которых я раньше даже не подозревал, что-то менялось в композиций. Но в главных своих чертах, в важнейших мотивах, как и в "опорных" линиях сюжета, роман был уже вполне обозрим мною в тот момент, когда я сел за первую его страницу. Как видим, я и для себя самого не могу вывести некоей единственно пригодной во всех случаях методики работы над замыслом. Тут имеет значение все - и степень знакомства с "материалом", и ясность мысли, которую хочется выразить, и "градус" стр. 100 -------------------------------------------------------------------------------- волнения - того особенного, нетерпеливого волнения, с которым приступаешь к новой книге. Но непременным, обязательным основанием ее всегда и неизменно является богатство жизненных впечатлений, "перенасыщенность" ими, увлеченность жизнью, напряженность мысли, идейная содержательность. В разных обстоятельствах у разных литераторов все это проявляется по-разному... И самое возникновение замысла порой просто невозможно точно зафиксировать в себе; иногда оно напоминает внезапное открытие. Но, как всякому открытию, ему предшествует долгий, очень долгий процесс накопления опыта, или другими словами - душевного обогащения. Чтобы писать, надо уметь хорошо видеть. Мне кажется, что в умении видеть заключен и секрет новаторства. Ибо истинное новаторство-это стремление возможно точнее, полнее, правдивее рассказать о том новом, что каждодневно, в сущности, открывается нам в реальной жизни. Александр БОРЩАГОВСКИЙ Первая страница? Но первая страница чего: рукописи или уже вышедшего произведения? Это разные вещи. Не часто то, что было первой страницей рукописи, сохраняется и в наборном тексте. На вопросы анкеты ответить трудно, - в сущности речь идет о том, что предшествует написанию каждой новой книги. О писательском труде в полном его объеме. О жизненных наблюдениях и об их обдумывании. О фактах и о втором плане. О постоянной тревоге и о сомнениях в собственных силах, спасительных сомнениях, которых не знают, вероятно, только графоманы. Непосредственно же написанию первой страницы рукописи предшествует значительное, заметное волевое усилие, преодоление своеобразного профессионального страха перед первым чистым листом бумаги, перед первыми словами, первыми образами и характеристиками. Мысль, что за этой, первой, страницей последуют сотни других (а, случается, и тысячи!), долгий и тяжкий труд, эта мысль способна затормозить волю, расслабить энергию. Есть, вероятно, много способов преодолеть торможение, но из всех для меня самый спасительный - убеждение, что первая страница будет многократно переписана. Толчком к работе над каждой новой книгой - до сих пор - было у меня непосредственное и очень эмоциональное удивление человеческим подвигом. Уже напечатав "Русский флаг", "Пропали без вести" и "Тревожные облака", я вдруг, как бы со стороны, заметил, что больше всего в океане жизни меня, как литератора, влечет то, что принято называть коллективным подвигом. И новый роман, над которым я теперь работаю, - "Дороги, пройденные дважды" - тоже о героизме большого человеческого коллектива. В сущности, и "Седая чайка" - рассказ о подвиге старого стр. 101 -------------------------------------------------------------------------------- коммуниста, флотского механика Бляхина. Но поначалу подвига не было. Был человек, много потрудившийся на своем веку. Я наблюдал его на охотском берегу Камчатки в сентябре 1954 года. Он уходил на пенсию, ждал попутного транспорта, чтобы уплыть с камчатского рыбкомбината на материк. Я хорошо запомнил его немного растерянный и обиженный взгляд - жизнь вокруг шла без него, а он все ждал и ждал оказии. Ждал, как мне показалось, без особой радости и даже с опаской. Он был из породы людей, которым пенсия не по сердцу, - такие чаще умирают в пути. Образ жил во мне; конкретный, может быть, слишком конкретный. А через три года я узнал об одном из обычных для Охотского моря штормовых эпизодов, но для меня он оказался единственным в своем роде. Мой старик, тогда еще безымянный, идеально "ложился" в эпизод, в сюжет. Вскоре мне уже казалось, что все это случилось именно с ним, что мой Бляхин и был тем механиком, который спас людей и баржу, груженую бочками с икрой. Фантазии был дан решающий, а главное - естественный толчок, и все сложилось. Первая страница "Седой чайки" должна была, на мой взгляд, ввести читателя в мир простой и суровый, ввести неторопливо, с подробностями быта, и, конечно, ввести через Бляхина, через его движения и его мысли. Такой я и старался ее написать. Янка БРЫЛЬ В прошлом году я с большим увлечением работал над романом. Тема - бурная молодость моего поколения, дни войны, фашистский плен, партизанские ночи... словом, события двадцатилетней давности. Материал очень близок мне, казалось - выношен до предела возможного. Знай пиши. А тут мне предлагают поездку на Дальний Восток. И я охотно соглашаюсь, как будто бы даже совсем неожиданно для самого себя, в нарушение твердого, генерального плана... Правда, это случилось летом, когда работается плохо, когда по привычке тянет в дорогу. Но все же главная причина моего согласия была в другом. Мне вдруг прямо-таки очень захотелось взглянуть на свою книгу о прошлом издалека, елико возможно со стороны, сквозь призму нашего дня, его замечательных свершений, захотелось еще раз спросить себя: то ли я делаю, нужно ли это?.. В конце августа, когда я вновь приступил к работе над романом, мне еще и еще раз стало ясно, как нужна мне была эта поездка, как хорошо, что я увидел лов горбуши в Татарском проливе, подышал бодрящей жарою в цехах "Амурстали", с волнением постоял у могилы Арсеньева, потолковал с биробиджанскими колхозниками, строителями Солнечного и Находки, артистами Комсомольского "таежного театра" и литераторами Приморья. Я по- стр. 102 -------------------------------------------------------------------------------- нял, как нужно было мне увидеть братский Китай за могучим Амуром, священный Байкал - хотя бы только под крылом самолета, встретить восход на улицах Омска... "Вновь приступил к работе..." А она-то, собственно, и не прекращалась, эта работа. Я думал о ней везде и все время, не мог не думать, но думал - что очень важно - как-то масштабнее, глубже. Увиденное, услышанное, пережитое в пути, вдали от дома, в новой обстановке, не только помогло мне в начатой работе, - оно мне было нужно вообще, как нужны мне были все мои поездки по стране и за границей, как нужна жизнь, с ее бесконечными встречами и разлуками, удачами и неудачами, горьким раздумьем и песнями, с ее животворящей жаждой непрестанного познания добра и зла. Вспомним Пушкина: "Искать вдохновения всегда казалось мне смешной и нелепой причудой; вдохновения не сыщешь, оно само должно найти поэта". Эти глубоко верные и очень современные слова имеют самое прямое отношение к нашим разговорам о поисках темы, поисках материала. Вся жизнь писателя - если он понимает ее как беззаветное служение народу - это естественно необходимое ему и никогда непрекращающееся изучение действительности, изучение человека в самом себе и в ближнем, неустанная подготовка к работе, к созданию новых, подлинных произведений. Обогащаться, собирать, копить - в нашем деле это не скупость; быть вечно в движении - это не суета, не гастролерство; пытливо, жадно смотреть на мир - это свойственно не только наивной юности, это в природе настоящего художника. Трудно да, пожалуй, и невозможно предугадать, на что тебе понадобится та или другая встреча, разговор, на каких страницах ты найдешь самое подходящее место для взволновавшей тебя картины природы, кому из будущих героев отдашь свои мысли и чувства. "Все, что поражает ум и сердце, надо записывать", - советовал Лев Толстой. Слова эти я еще в ранней юности принял на вооружение не только в их прямом, конкретном значении. Записывать - писать наилучшим образом - трудом, борьбой, любовью или ненавистью возводя подмеченное и пережитое в степень большого искусства. Всяко бывает. Одно явление, поразившее твой ум и сердце, ты сможешь передать читателю почти сразу же и хорошо, а другое - носишь на протяжении лет, ˆ тоской и болью ожидая последнего толчка, наибольшей силы озарения, которые дадут тебе право по-настоящему, в полную меру сил записать пережитое. И то, и другое закономерно. Важно одно - не насиловать себя, не врать, не приноравливаться к моде, а иметь в виду главное и единственное - правду жизни. стр. 103 -------------------------------------------------------------------------------- У меня довольно-таки скромный литературный опыт: рассказы, очерки, пять повестей, один роман, пока еще неизвестный читателю. Я вспоминаю историю почти каждой из вещей, написанных мною в разное время. Да, "перед первой страницей" всегда была жизнь, а в жизни - то необъяснимо волнующее, близкое мне, мною увиденное что-то, что я обязан был записать. Я никогда никуда не ездил с заданной целью - найти тему, героя, материал, тем более вдохновение. Я не успел или не смог справиться со многими темами - это другой разговор. Но все, что мне в той или иной мере удалось до сих пор написать, явилось результатом не какого-то случайного изучения, а результатом всей жизни и всесторонней учебы у нее. Правда, в отдельных случаях, но только тогда, когда уже имелся определенный замысел, были начаты первые страницы, приходилось вновь выезжать "на места", к прототипам, и уточнять кое-что, - но опять же не "сверяя с жизнью первый том", а от желания еще раз окунуться в близкое, напиться из того источника, который питает тебя всегда. г. Минск Фрида ВИГДОРОВА Первой странице каждой моей книжки предшествует газетный очерк... В 1946 году я писала для "Комсомольской правды" статью о судьбах воспитанников Макаренко. Я побывала у вдовы Антона Семеновича - Галины Стахиевны и узнала, что Григорий Супрун (Бурун в "Педагогической поэме") стал полковником, что Архангельский (Задоров) - инженер. Братья Чевелии, которых мы знаем по книге как Шурку и Митю Жевелий, - стали летчиками, и Митя погиб на фронте. Но, работая над статьей, я поняла, что больше всего меня задевает судьба Семена Калабалина. Как и другие читатели "Поэмы", я помнила Семена Карабанова. Я знала, что прототипом для этого образа послужил Семен Афанасьевич Калабалин. Он стал, как об этом сказано в эпилоге "Поэмы", учителем, воспитателем. Где же он теперь? Оказалось: вернулся с фронта и опять с детьми. В первые годы его работы душевно больной воспитанник убил его сына. Но он остался верен себе, он до сих пор руководит детским домом. Я писала статью и думала: непременно увижу его. Я не думала в ту пору о книге. Я просто хотела увидеть человека, которого полюбила на страницах книги. Теперь я узнала, что он есть, жив, работает. Как же не поглядеть на него? Журналисту не долго сняться с места. Я поехала в город, где работали Калабалины. - Семен Афанасьевич и его жена - Галина Константиновна, которая в "Поэме" названа Черниговкой. Я просто жила в этой семье. По вечерам мы подолгу разговаривали - Семен Афанасьевич "замерзал" при виде блокнота, блокнот при- стр. 104 -------------------------------------------------------------------------------- шлось убрать. Именно с тех пор я научилась слушать и запоминать, не записывая. Оба хорошо помнили прошлое и хорошо, охотно рассказывали. Но были зоны неприкосновенные: о днях, когда погиб их мальчик, они не рассказывали никогда. Месяц спустя, уезжая, я еще не знала, будет ли книга, но знала, что стала богаче дружбой. Постепенно или внезапно - не знаю, но мысль о книге возникла: рассказать о Макаренко устами его ученика, его духовного сына. Все закипело: одна поездка за другой. Надо разыскать воспитанников Семена Афанасьевича - внуков Макаренко. В Виннице оказался летчик Анатолий Мира, под Москвой - Коля Фадеев, в Ленинграде - Витя Дурманов. И еще, еще по всей стране. Рассказы, рассказы, и в них - характеры, судьбы, события. Казалось: остается только приняться за книгу. Я все так хорошо видела, и мне так хотелось писать. Но в мусорную корзинку отправлялась страница за страницей - та самая первая страница, о которой вы спрашиваете. Их было очень много, этих первых страниц - и ни одна никуда не годилась. И вдруг - да, мне кажется - вдруг, внезапно, безотчетно я поняла: герой должен быть не Калабалин, а Карабанов, не живой человек, а литературный герой. Тогда я могу дать волю воображению, фантазии. Тогда я могу выдумывать без оглядки. Тогда я могу окружить своего героя людьми и детьми, которых сама встречала в жизни или которых попросту выдумала. Я очень люблю Семена и Галю, я хочу передать черты, присущие им - честность, бескорыстие, страстную увлеченность своим трудом, их талантливость. Они дали первую искру будущей книге, без них книги попросту не было бы. Но мне не восстановить их жизнь с документальной точностью, то и дело я наталкиваюсь на годы, о которых ничего не знаю, на людей, которые в рассказах Семена и Гали были ярки, а сейчас потускнели, я их не вижу, или не полюбила, или не поняла. А вот замечательный человек, которого не было в жизни Калабалиных, но он был в моей жизни - его зовут Николай Павлович Анциферов, он так естественно входит в книгу, и не надо этому мешать - пусть он будет в ней, пусть на ее страницах познакомится с детьми, которых никогда не знал. Он не знал, а я вижу, как он живет в этом доме, которого никогда не видел. Поняв все это, я решила: будет ли книга хорошей или плохой, я не знаю. Но она будет. Появилось чувство свободы, несвязанности, - и я с облегчением написала первые слова книжки, которая потом получила название "Дорога в жизнь". За нею последовали вторая и третья часть трилогии - "Это - мой дом" и "Черниговка". В своих письмах читатель спрашивает: где теперь Калабалины? Я отвечаю: в Подмосковье, работают в детском доме. А где теперь Король, Репин, Жуков? Я отвечаю: я их выдумала. Читатель огорчен. Но тут уж ничего не поделаешь... Я утешаю себя так: раз читатель в них поверил, значит, они есть. стр. 105 -------------------------------------------------------------------------------- Сергей ВОРОНИН Дальний Восток. Тайга. Мир неизведанного... Как он тянул меня в детстве, как я мечтал о нем в юности, - чуть ведь не сбежал с ружьем и сухарями с последнего курса фабзавуча при Ленинградском металлическом заводе!.. И только тогда, когда мне исполнилось 24 года, сбылась моя мечта, - поехал в тайгу на изыскания. Я заранее знал, что все там будет очень интересно. Я запасся сорока школьными тетрадями. И стал все записывать. Но странное дело: чем больше проходило дней, тем все обыденнее представлялась мне жизнь. Уже прорубалась в глухомани просека, уже далеко позади остался трудный путь по реке, уже наступила зима, но интересного, того захватывающего, что рисовалось некогда в воображении, - ничего этого не было. Было трудно. Было тяжело. Была работа. Позднее, когда изыскания закончились, когда я уже был дома, зародилась мысль написать книгу об изыскателях. Стал писать. Но удивительно: как мало оказалось интересного материала! Стал выдумывать. Написал много. Кто знает, может быть, и вышла бы книга. Но тут началась война. А уже после войны все, что было написано, показалось слабым и надуманным. И потребовалось еще пятнадцать лет, прежде чем осмыслилось главное, "неинтересный" материал вдруг стал героическим в своей естественности и будничности, и наконец-то была найдена дневниковая форма, которая щедро взяла весь материал тех лет, сделала книгу достоверной. Я ничего не прибавил, ничем не приукрасил тех, кто работал рядом со мною в те первые изыскания. Я сказал о них так, как было. И оказалось, что это - очень хорошие люди. Такими они и были. Хороших людей не надо выдумывать, их надо видеть, они есть. И жизнь выдумывать не надо, надо ее любить, и тогда писателя всегда ожидает удача. Так и родился мой роман "Две жизни". К слову сказать, этих "первых страниц" в работе над книгой было много. г. Ленинград Евгений ГАБРИЛОВИЧ Всегда ли замысел является результатом только лишь авторских намерений и планов? Я являюсь представителем особого рода литературы - кинодраматургии - и должен сказать, что в этой области не только замысел, но и направление главного удара нередко является результатом волевого импульса извне. Такой импульс извне лежит и в основе моих работ "Коммунист" и "Ленин в Поронино". Студия пригласила меня написать сценарий к 40-летнему юбилею Октябрьской революции. Не могу сказать, что мне вообще стр. 106 -------------------------------------------------------------------------------- была далека историко-революционная тема, но сценарий юбилейного фильма, естественно, казался мне делом невероятно сложным и не совсем понятным. Первая мысль - рассказать о поколении людей, которые вошли в жизнь в годы революции и которым сейчас примерно под шестьдесят. Именно так понимался фильм всеми, кто ожидал его осуществления, именно так думал о нем и автор. Но по ходу работы начал действовать обычный писательский аппарат отбора и ограничения. Сразу же захотелось рассказать о том, чего еще не было на экране и что давало, как казалось, наиболее точные возможности для юбилейного фильма не во внешнем, а во внутреннем его выражении. Первое ограничение - не история поколения, а начальные годы революции. Эти годы обычно отображались в литературе и на экране картинами фронта, гражданской войны. Пришла мысль рассказать не о фронте, а о тогдашнем тыле. О стройке, об одной из первых строек советской власти. Об этом в нашем киноискусстве не рассказывалось ни разу. В противовес обычному показу такого рода строек через ее руководителей, представилось важным дать героя ничем не приметного и занимающегося как бы самым не генеральным для того времени делом - кладовщика. Революция, невероятный масштаб событий, бури истории - и крохотная стройка электростанции, а на ней - самый незаметный человек, озабоченный тем, - чтобы у строителей были селедка и хлеб. Для меня такого рода ограничение перед первой страницей, перед началом работы, является обычно тем изобретением, которое решает все. Я понимаю значение кинематографа больших массовых сцен, непосредственно изображающего масштабность событий. Но мне был и остался и будет до конца дорог кинематограф ограничений, где в малом проступает - значительное, где каждая сцена, обычная и человечная, выражает вот в этом обычном и человечном - все те ураганы истории, которые как бы остаются за кадром. И теперь, в своей последней работе о В. И. Ленине, я позволил себе применить тот же метод. Ленин в Поронине, канун первой мировой войны, - какой огромный накал исторических событий, какая необозримая деятельность великого ума! Дать ли все это в сценарии? Перечислить ли все то, чем занимался Владимир Ильич в те дни? Дать ли на экране перечень проблем, его волновавших? Мне показалось невозможным идти по этому пути. Это противоречило бы принципу того ограничительного изобретения, которое, по-моему, всегда лежит перед "первой страницей". Следуя этому принципу ограничения, я пришел к мысли, что нужно рассказать всего лишь о нескольких днях Владимира стр. 107 -------------------------------------------------------------------------------- Ильича - и именно тех, когда он, сразу же после начала первой мировой войны, был заключен в австрийскую тюрьму по гнуснейшему обвинению в шпионаже в пользу царского правительства. Началась небывалая бойня, связи с русскими товарищами прерваны, все дело жизни находится под жестоким ударом, а Ленин в тюрьме, в четырех стенах, наедине с собой. Изобразить этот эпизод и показалось мне удивительно значительным для художника. Самый факт пребывания В. И. Ленина в тюремной камере продиктовал и следующий шаг. Все действие сценария выражает собой как бы рассказ Ильича о тех днях. Этот рассказ - голос за кадром, который все время сопровождает картину, - выражает собой ленинские мысли по самым разнообразным вопросам - житейским, политическим, общественным и глубоко личным. Это - попытка передать не только события, как обычно делал кинематограф, но и передать мысль. Кинематограф мысли. Не знаю, будет ли успешной первая попытка такого кинематографа (мне кажется знаменательным, что она связана с рассказом о Ленине), но я убежден, что именно кинематографу, который научится отображать не одни лишь действия и чувства, но и мысль, принадлежит будущее. Тут, на этой огромной дороге, подлинное новаторство кинематографической литературы; как мне представляется, об этом и должен думать современный кинематографический писатель перед тем, как начать "первую страницу" будущего сценария. Юрий ГЕРМАН То были дни войны. Я служил на Северном флоте. Нами - литераторами - "командовал" умный и даровитый человек - член Военного Совета флота вице-адмирал А. А. Николаев. Это может странно прозвучать, но атмосфера на флоте была удивительно творческой. Великолепно работал театр, руководил которым талантливый режиссер В. Плучек. С блеском снимал боевую кинохронику известный ныне оператор С. Урусевский. В редакции "Краснофлотца" бывали В. Каверин, А. Жаров, Б. Лавренев, Г. Фиш. Приезжали к нам Е. Петров, К. Симонов. В газете нашей работали А. Марьямов, Н. Панов, А. Ойслендер. И на редактора нам повезло - наш капитан первого ранга А. Дивалин - вел газету умно, даже с блеском. Вот в эту пору меня вызвал А. А. Николаев и сказал примерно следующее: - Вот что, капитан: матросы наши понятия не имеют о прошлом русского флота тут на Севере. Им кажется, что в этих водах они плавают первыми. Книг на эту тему нет, а если и есть, то они - библиографическая редкость, почти уникум. Займитесь, поработайте на эту тему. Напишите очерк, статью, рассказ - что хотите. Я дам вам командировку в Архангельск, там хорошая биб- стр. 108 -------------------------------------------------------------------------------- лиотека есть, архив. И действуйте! Это нужно выполнить, как боевое задание. Подумал и добавил: - Поморы - замечательный народ. Молчаливый только. Поговорите с нашими прославленными ледовыми капитанами - с Ворониным, с Котцовым Иваном Федоровичем. Это - удивительные люди. На таких, конечно, русский флот держится. Они вам правильно подскажут, о чем именно людям интересно знать. На видавшем виды "Дугласе" улетел я в Архангельск. В промороженном самолете, нахохлившись, дремал командир ледокола "Ленин" И. Ф. Котцов. Выслушав меня, он ответил немногословно: - Напиши про Ваньку Рябова. Он нашему русскому флоту - отец, дед, родоначальник и корень. А писать будешь - гляди со вниманием вокруг. Пристально современников разглядывай. Помор - человек особенный. Он крепостного права не испытал, его рабством не развратили. Обрати внимание: помор - человек гордый, свободолюбивый... В ту пору я много бывал в море. И по совету Ивана Федоровича "примечал" все вокруг. Характер русского помора открылся передо мной во всей своей полноте, красоте и силе. Скромность и мужество, душевная ясность и великолепный юмор, нравственная стойкость военных моряков современного советского флота - моряков, как правило, потомственных - вызвали во мне желание написать не очерк о былых днях, не статью, а нечто большее. Так была написана пьеса "Белое море", которую поставил В. Плучек в нашем театре. Пьеса эта была как бы конспектом романа "Россия молодая". Так, из "приказа", данного вице-адмиралом Николаевым капитану Герману, и из совета капитана первого ранга И. Ф. Котцова - родилась книга. Обоих этих людей - нет в живых. Много лет миновало после Великой Отечественной войны. Но и по сей день я убежден, что настоящие авторы моей "России молодой" - это друзья мои - военные моряки. Им принадлежит и идея книги. И их - дорогих моих современников - я описывал. - Это поистине было перед первой страницей. г. Ленинград Степан ЗЛОБИН Первая страница произведения - это уже воплощение замысла, который возникает всегда своеобразно, каждый раз - иначе. Для меня, прежде чем я возьмусь за воплощение замысла, проходит много времени - большая работа ума, воображения, уточнений, сопоставлений, изучения материалов, отбора их. Только тогда, когда материал, по выражению А. М. Горького, "переполняет вместилище опыта - так называемую "душу", - рождается стр. 109 -------------------------------------------------------------------------------- желание не накапливать, а отдавать, то есть опыт льется через край своего вместилища. У художника эта отдача протекает, как процесс образного претворения, то есть опыт отдается не в том качестве, в каком он воспринимался, а уже в виде первой попытки начать художественное воплощение замысла - это и есть момент рождения первой страницы. Но "первая страница" в том виде, как она родилась, никогда не остается жить. Во всяком случае так это обстоит в моей работе. Второй, третий, десятый варианты этой страницы приходят на смену. Сейчас в моей работе над романом "Утро века" передо мной лежит третий вариант этой первой страницы. Полагаю, что он далеко не последний, так как и сам роман сейчас примерно в стадии 3-го - 4-го варианта. А ведь предшествующая книга - "Пропавшие без вести" вышла в свет в 8-м или 9-м варианте. Может быть, так будет и с новым романом. "Степан Разин" был напечатан в 6-м или 7-м варианте, но "первая страница" осталась может быть в 3-м или 4-м варианте. Вопрос о "первой странице" не считаю главным вопросом для писателя. Может быть гораздо сложнее вопрос о "последней странице" и даже последних, то есть заключительных строках произведения. Джалол ИКРАМИ Давно уже мечтал я написать книгу о судьбе женщины-таджички, о нелегком пути ее к счастью. Таджикская женщина в прошлом была одной из самых угнетенных на Востоке. Религия, предрассудки и суеверия (ислам не считал женщину человеком, "право ее в руках мужа ее", - гласила пословица), беспросветная, полная забот и лишений жизнь в родном доме и жизнь в цепях в доме мужа. Рассказать о том, как и в этих условиях женщины находили путь к свету, боролись за свое счастье, человеческое достоинство - задача трудная, благородная и почетная. Так постепенно зрел замысел романа "Дочь огня" (он издан в прошлом году на таджикском языке). Я встречался и подолгу беседовал с прославленными женщин нами Таджикистана, записывал их биографии, подготовил несколько очерков. Это дало мне чрезвычайно много, факты все накапливались. Однако роман никак не мог сойти с мертвой точки, жизненный материал как-то не концентрировался вокруг определенной идеи, героев, сюжета... Но вот однажды мне посчастливилось познакомиться с Саламат Джахангировой - одной из первых в Таджикистане женщин, смело вступивших на новый путь. Она сбросила паранджу, стала активисткой, вступила в Коммунистическую партию. Саламат была делегатом Первого Всероссийского съезда женщин, слушала речь Владимира Ильича Ленина. стр. 110 -------------------------------------------------------------------------------- Рассказ Саламат Джахангировой о ее жизни заставил меня позабыть обо всем на свете. Она умела так увлекательно, так зримо представить и свою бабку Дилором-каниз, которая была рабыней Каракул-бая, и себя, маленькую девочку, оставшуюся сиротой на руках Дилором, а затем - служанку при эмирском дворе, что я воочию увидел первые главы будущего романа. Саламат говорила, а перед моим мысленным взором как живой возникал образ героини Дилором-каниз, самоотверженной и мудрой женщины, труженицы и мастерицы на все руки... Я понял, что рассказ Саламат Джахангировой станет основой моей книги. Так и случилось: повесть ее жизни, уместившаяся сначала на шести страницах, постепенно разрослась, превратившись в роман объемом в 28 печатных листов. Но эта работа проходила не так-то просто. Когда я познакомился с Джахангировой, ей было около 80 лет. Многое она позабыла, иные события совершенно стерлись из памяти. Например, сама Саламат работала в эмирском дворце при гареме, она носила воду во внутренние дворики дворца - урда. Но о самих этих урда, об их расположении, убранстве она ничего не могла рассказать. А ведь писателю очень важно в своем воображении видеть героев, окружающую их обстановку в мельчайших подробностях. Иногда какая-либо неясность, "мелочь" мешает тебе представить героя во всей его естественности, жизненности. Все эти детали ты должен знать досконально. Я отправился в Бухару. Дворец эмира и в особенности урда полностью разрушились. В музее не нашлось ни плана, ни карты эмирского дворца. Да и сама Бухара сильно изменилась. Исчезли старые кварталы и проезды, возникли новые улицы. Даже от древней бухарской крепости лишь кое-где сохранились следы былого. Эти трудности были устранены отчасти благодаря собственным воспоминаниям, но главным образом помогли рукописи и книги, такие, например, как "Воспоминания" С. Айни, "История мангитских эмиров", материалы, относящиеся к бухарской революции, книга Сухаревой "Бухара", комплекты газеты "Свободная Бухара", исследования историков и рассказы старожилов - их оставалось не так-то много, и их необходимо было разыскать. Особенно много дала мне одна встреча. С помощью друзей я познакомился с женщиной, которая жила при эмирском дворце с времен правления эмира Абдулахада, там и состарилась. Имя этой женщины я не буду называть (она меня об этом просила), скажу только, что никто, кроме нее, во всей Средней Азии теперь уже не расскажет об урда и гареме двух последних эмиров Бухары. Она подолгу рассказывала мне о тех временах, прояснила для меня немало "темных мест". Эта мудрая, уже очень старая женщина и сейчас живет в Бухаре. Как бы я хотел, чтобы эти строки попали ей на глаза и она прочла в них мою признательность за оказанную помощь. Бухара на протяжении нескольких веков была центром обра- стр. 111 -------------------------------------------------------------------------------- зованности в Средней Азии, славилась во всем мире своими строителями, учеными, поэтами. Среди них были и женщины. В романе "Дочь огня" упоминаются пользовавшиеся известностью учительницы (ой-муллы), биби-халифы (учительницы, обучавшие девочек в духовной школе), популярные поэтессы, певицы - установить их имена, разузнать об их жизни было тоже делом нелегким. Но, пожалуй, основная трудность, возникшая передо мной в процессе работы, состояла в том, чтобы избежать сходства с произведениями Айни, не попасть под его "влияние". Ведь устод Айни рассказал читателю о Бухаре так много и так хорошо! Мне помогла сама тема моего романа: хотя я и рисовал предреволюционную Бухару, но главное внимание уделил жизни бухарской женщины. Наконец, после четырех лет поисков, разысканий и сбора материалов, я начал писать. По привычке набросал краткий план книги, наметил даже план каждой главы. Но в процессе работы план остался планом, а каждый из героев пошел своим путем. Например, по первоначальному замыслу одну из героинь романа Шамсию в свадебную ночь должны были увезти от мужа люди эмира, однако логика развития событий привела ее к самоубийству. После того, как "Дочь огня" была полностью опубликована в журнале "Шарки сурх", я еще некоторое время работал над романом, внося в него различные исправления. И только тогда отдал рукопись в издательство. Сейчас я снова работаю над "Дочерью огня", но теперь уже с переводчицами романа на русский язык В. Смирновой и Л. Бать. И я считаю себя обязанным еще раз взглянуть на свое произведение с высоты тех важнейших задач, которые партия поставила перед писателями, и по мере сил и возможностей улучшить и углубить роман. г. Душанбе Егор ИСАЕВ Тропинка начинается с порога. С тропинки начинается дорога. Произведение начинается с первой страницы, подобно тому, как ручей начинается с родника. Но представьте себе: на пути ручья нет никаких препятствий. Есть ровное, без единого увальчика пространство. Ручей далеко не пробежит. Его победит степь. Его победит небо. Но если на пути ручья будет котловина, - ручей заполнит ее и потечет дальше, уже неся с собой запас энергии. И так на всем пути. До встречи с другими ручьями. Так рождаются реки. То же самое, на мой взгляд, происходит и с рождением произведения, Большого или маленького. Поэтического или прозаического. стр. 112 -------------------------------------------------------------------------------- Первая страница поэмы "Суд памяти" была написана спустя семь лет после случая, рассказ о котором - ниже. Это произошло в Германии сразу же после войны. Мои солдаты-фронтовики оборудовали волейбольную площадку и нам нужен был песок для этой площадки. Но где его взять? Один старый немец посоветовал нам взять его на стрельбище. Мы отправились на заброшенное стрельбище. Оно поразило нас своими размерами. Пустая, голая, забитая сорняками земля. Лишь где-то на горизонте - очертания садов и фольварков. Тишина и запустение. Я ощутил тогда какую-то неловкость. Такое ощущение обычно испытывают на старом, заброшенном кладбище. Но вокруг не было ни крестов, ни могильных плит, ни памятников, ни обелисков. Только ржавые гильзы под ногами, мишени с прогнившими пробоинами в траве, трава, проросшая сквозь эти пробоины, да муравьи, ползающие по фанерному безликому лицу мишени... Больше всего меня поразило то обстоятельство, что на двухкилометровом пулезаградительном валу копошились какие-то гражданские люди. Что они могли делать на стрельбище? Ведь уже окончилась война! Когда мы подошли, то увидели, что эти люди выкапывали и отсевали пули железными решетами. Весь вал был набит свинцом - пулями всех калибров от оружия всех систем, начиная от гладкоствольного мушкета и кончая автоматическим оружием последних дней Гитлера. А в 1955 году, будучи на 5-м курсе Литературного института, я пришел на прозаический семинар Константина Георгиевича Паустовского и более подробно, чем сейчас, рассказал ему о том, что я увидел и ощутил на старом немецком стрельбище. Константин Георгиевич тогда сказал: - Молодой человек, Вы нашли ключ к решению темы войны... И вот я хочу сказать: не знаю как у других, а у меня "Суд памяти" имеет два начала - две первых страницы. Одна, самая первая, это начало замысла, толчком к которому послужило впечатление, вынесенное от встречи с немецким стрельбищем. Это начало долго бродило во мне, формировалось в образы, находило русло движения. На пути было много еще неизвестного, неразгаданного. Накапливался опыт, мысли, чувства. Второе начало - это разговор с Паустовским, и первые строки на первой странице. Над поэмой я работал шесть лет. Это в какой-то мере свидетельствует о том, что конкретно пережитое, продуманное не всегда просто, как может некоторым показаться, оформляется в художественное произведение. Образ стрельбища не предметен. Для того чтобы его описывать, нет материала. Но за плоским лицом фанерного человека, по которому стреляли на стрельбище, выстроились лица людей всех национальностей - французов, хорват, греков, поляков, русских, украинцев. После первого выстрела по фанерному человеку со стрельбища шли солдаты немецких армий двух войн. Шли на стр. 113 -------------------------------------------------------------------------------- запад, на восток, на юг и север. И могилы, которые холмятся под Волгоградом, у Дюнкерка, в Ливийских песках, у Днепра берут свое начало на стрельбище в Германии. Но обо всем этом очень долго рассказывать, да это и выходит за рамки анкеты "Вопросов литературы". Скажу только одно: первая страница, так же как и последующие, давалась очень тяжело. Поэма все время шла внутрь: первая страница имеет несколько вариантов, вероятно, шесть или пять, так же как несколько вариантов имеют и последние страницы. Новая поэма, условное название которой "Не вся земля в городах", сейчас находится во мне и только в небольших отрывках - на бумаге. Идет внутренняя отработка замысла, накопление мыслей, чувств и не терпится все это поскорее вылить на бумагу. Но тут нужна выдержка. Нельзя спешить срывать недозрелый плод. Надо сначала его вырастить, а потом уже срывать и нести людям. Богдан ИСТРУ Перед первой страницей нового произведения всегда испытываешь и чувство радостного подъема и чувство ответственности за успешное претворение задуманного. Эти чувства не покидают меня на протяжении всей работы, они подгоняют меня, не дают ни малейшей передышки. Мне кажется, для писателя нет большего счастья, чем то, которое наполняет его сердце, когда он начинает писать новое произведение, когда перед его глазами - белый лист бумаги с порядковым номером 1. Сколько надежд, сколько тревог сопровождают тебя по пути к завершению замысла! И, увы, сколько подводных камней, неудач! Конечно, настоящая литературная работа отнюдь не начинается с белого листа N 1. Бумага лишь бледно воспроизводит то, что долго и красочно жило в уме, то, что было создано до мельчайших подробностей где-то в самом сокровенном и беспокойном авторском тайнике. О, если бы можно было точно отразить на белом листе бумаги все мысли, раздумья, чувства, беспокоившие тебя днем и ночью, неделями, месяцами, годами! Читатель имел бы перед собой непревзойденное художественное произведение! Но слабы твои словесные средства и требуется огромный труд, соответствующая "обработка" материала, чтобы получились оригинальные, неповторимые образы. А как хочется иногда во время писательской работы владеть не только искусством слова, но и искусством живописи, искусством глубокого и тонкого понимания и выявления человеческой красоты! ...Давно меня мучает одна тема. Она неотделима от моей биографии, от биографии моих ровесников, от первых, но очень ярких детских впечатлений, связанных с народным горем и героической борьбой за свободу и право на жизнь. стр. 114 -------------------------------------------------------------------------------- "Опять о прошлом", - скажет читатель. Нет, дорогой читатель, это не прошлое. Ведь революция, всколыхнувшая народные массы, это и есть часть, основа настоящего. В 1924 году перестало биться сердце Ильича, великого стратега социалистической революции. И, как доказательство бессмертия Ленина, его идей и его дела, в моей Бессарабии вспыхнуло Татарбунарское восстание. Народ поднялся на священную борьбу против угнетателей и взял власть в свои руки. Три дня продержалась народная власть в южных районах Бессарабии. По приказу румынского королевского правительства восстание было потоплено в море крови. Против безоружных крестьян направили дула орудий, целые деревни были стерты с лица земли, тысячи людей убиты без суда и следствия. А потом был инсценирован суд, носящий название "дело 500". И судили не румынскую олигархию, как этого требовали Б. Шоу, Р. Роллан, А. Барбюс, М. Горький в своем тогдашнем воззвании. Помещики, капиталисты и их цепные собаки вершили позорный, несправедливый суд над безвинными бессарабскими хлеборобами. Заседания суда проводились не в здании военного трибунала, а во дворе центральной кишиневской тюрьмы, где пронзительный ветер, слякоть, мороз и произвол властей объединились против босых, голодных крестьян, гордо защищавших свое человеческое достоинство. Писатель-коммунист Анри Барбюс, приехавший в то время в Кишинев вместе с бельгийским адвокатом Паулой Лами и ставший свидетелем этого суда сказал: "Если меня упрекнут, что я явился сюда с предвзятым политическим мнением, я отвечу: "Если бы .я не был революционером, я стал бы им, выйдя отсюда". Об этом я и хочу написать. Я хочу написать о народе, боровшемся за свое достоинство и свободу, и о замечательном писателе, взявшем народ под защиту; о красном знамени Великого Октября, переданном, как эстафета, отважным татарбунарцам; о студенте и художнице, полюбивших друг друга и участвовавших в восстании; о солдате румынской армии, перешедшем на сторону восставших; о юной девушке связистке; о фельдшере, убитом "при попытке к бегству" - у него жандармы нашли в качестве "компрометирующего материала" обыкновенный, мирный градусник; о том, как были умерщвлены в Аюдской и Дофтанской тюрьмах два руководителя восстания - Леонте Цуркан и Никита Лисовой. Я хочу написать о моем родном крае и о его гордых сынах... Но смогу ли я выполнить этот наказ сердца? Достаточно ли у меня материала, фактов - накопленного и пережитого - для того, чтобы приступить к осуществлению моей давнишней мечты? Правда, рядом с белым листом N 1 на моем рабочем столе лежит несколько блокнотов с записями, карта боевых операций татарбунарцев, фотографии участников восстания и т. д. Я беседовал со многими прославленными повстанцами, был в местах, где народ поднял красный стяг революции, внимательно изучал стр. 115 -------------------------------------------------------------------------------- тогдашнюю прессу. Тщательно, лист за листом ознакомился в госархиве с массой документов по делу татарбунарцев. Будучи в Румынии, посетил кованную железом Людскую тюрьму, а также небезызвестную Дофтану, где томились многие борцы за свободу, среди которых - достойный сын румынского народа Георге Георгиу-Деж. ...Белый лист с порядковым номером 1 - на столе. Все ли готово для начала большой, желанной работы? Как будто бы все, говорю я сам себе. Или нет! Лучше съездить бы еще раз в Татарбунары, полной грудью вдохнуть воздух Буджакской степи, поговорить еще и еще раз с людьми, освежить в памяти и в сердце былое, и тогда уж приступить к работе, мой добрый друг, белый лист N 1... г. Кишинев Василь КОЗАЧЕНКО Литературной работой я занимаюсь уже около четверти века, но, признаюсь, на вопросы журнала берусь отвечать не без внутреннего смущения. За свою жизнь написал я сравнительно много (преимущественно это повести), но к каждой новой вещи приступаю с таким чувством, будто до этого вообще ничего не писал. Начало подвигается трудно, почти силой заставляю себя работать, хотя, казалось бы, и материал обдуман, и несколько тетрадей записей на столе, и замысел вырисовывается четко... Не приступаю к новой вещи как можно дольше - пока могу не писать. Наконец, мысленно обругав себя лентяем и трусом, сажусь за писание, и делаю это только из боязни, что выношенный материал и замысел уже начинают "перезревать". Из боязни, что наступит "охлаждение" к пережитому, хотя сам процесс писания приносит почти всегда разочарование: обдуманное, будучи перенесено на бумагу, кажется гораздо менее ярким, чем увиденное в воображении. И только редкие минуты и редкие страницы приносят удовлетворение. Эти минуты и эти страницы - самое приятное и дорогое, что есть в творчестве. Даже признание читателей и критики не приносит такой полноты счастья. Но, повторяю, эти минуты, к сожалению, довольно редки, и потому "муки творчества" - не такое уж банальное выражение. В большинстве случаев процесс творчества действительно мучителен, хотя у каждого автора свои мучения. Что касается первой страницы, то... ее я всегда боюсь. Испытываю страх перед первой страницей и с глубокой грустью расстаюсь с последней. В практике моей работы первая страница решает многое: это первая нота, и она не должна прозвучать фальшиво. Поэтому и настроение перед первой страницей всегда тревожно-приподнятое, стр. 116 -------------------------------------------------------------------------------- хотя есть что-то праздничное и обязывающее в первой, снежно-чистой странице! Само собой разумеется, все это происходит уже после того, как повесть в материале, в замысле готова (конечно, так только кажется), окончательно вызрела. Между прочим, я не случайно говорю сначала "материал", а потом уже "замысел". Во всех моих мало-мальски удавшихся вещах замысел рождался из обильного жизненного материала, хотя сам по себе материал, без глубокого замысла, почти всегда - только сырье. Жизненного материала к каждому произведению у меня должно быть очень много. Я обязательно должен знать все подробности, знать даже то, что мне вовсе не понадобится. Недостаточность жизненного материала, незнание даже каких-то мелких деталей (скажем, в одежде персонажа) ощущаю в работе очень остро. Незнание мелких деталей иногда мешает мне увидеть целую картину или человека. К моему большому писательскому счастью, жизнь с детства сложилась у меня так, что на отсутствие жизненного материала, опыта, жаловаться не приходится. Успевай только все это осмыслить, освоить! Но, несмотря на это, я всегда с большой охотой совершаю и специальные "выезды в жизнь" - на новые, незнакомые "объекты". В большинстве случаев, если мне удается посетить завод или колхоз, познакомиться с людьми малоизвестной мне профессии - я это делаю не в связи со специальной, наперед заданной целью, а просто из интереса к новому для меня явлению. Стараюсь уяснить для себя самое главное и записываю очень мало, только необходимое или характерное. Но когда из всего этого обилия жизненного материала вдруг (а это приходит почти всегда вдруг, в самый неожиданный момент) возникает замысел или пока только его контуры, карандаш, блокнот, или тетрадь должны быть всегда под рукой, ибо могут потребоваться каждую минуту. С того момента, как начинает выкристаллизовываться замысел, я уже не расстаюсь с карандашом и тетрадью и записываю дома, на улице, на работе, беседуя с товарищем, записываю днем и ночью. Записываю и уточняю самые незначительные детали, целые картины, отдельные слова, диалоги, мысли, сюжетные повороты... Этот процесс организации материала вокруг замысла, являющегося чем-то вроде магнита, длится целые месяцы, иногда годы. Исписывается обычно несколько тетрадей. И только после долгой работы, после того, как покажется, что все достаточно обдумано и закреплено в записях, начинаю думать о первой странице. Замысел моих первых замеченных украинским читателем повестей - "Цена жизни" и "Аттестат зрелости" - вырос из жизненного материала, мне знакомого, я пережил это в военные годы. О том, как возникла повесть "Цена жизни", я уже писал на стр. 117 -------------------------------------------------------------------------------- страницах "Литературной газеты". События первых месяцев войны, нелегкий личный опыт того времени как-то очень скоро и довольно легко, я бы сказал, "организовались" вокруг идеи, сформулировать которую можно словами Ивана Франко: Вічний революціонер - Дух, що тіло рве до бою. живой человеческий дух, окрыленный глубокой идеей, - непобедимая, вечно живая сила, С "Аттестатом зрелости" было сложнее, хотя материал повести был мне ближе. Я сам оказался на оккупированной территории, принимал участие в организации партизанского подполья, сам писал и печатал партизанские листовки. Мой родной четырнадцатилетний брат проделал почти весь тот путь, что и мой герой Юрко из "Аттестата зрелости". Он помогал подпольщикам, ему удалось убежать из немецкого эшелона, он прятался от гитлеровских ищеек и в конце-концов, попав в Советскую Армию, форсировал Одер и после взятия Берлина служил несколько лет в Германии в оккупационных войсках. Естественно, что мне очень хотелось отразить эти события в художественном произведении. Больше года пытался я организовать этот богатый материал вокруг по сути ложного замысла, связанного, условно говоря, с идеей "возмездия". Но материал сопротивлялся, я мучился и, наконец, должен был признать свое бессилие и отложил работу над повестью. Прошло не так уж много времени. И как-то само собой, неожиданно явился новый замысел, новая идея: аттестат зрелости, который добывают советские молодые люди в жизненной борьбе - в борьбе за освобождение других народов от ига фашизма, в борьбе за мир. Материал вдруг блеснул какими-то новыми гранями, сравнительно легко "поддался", и повесть была написана менее чем за год. Повести "Сальвия" и "Горячие руки", созданные на разном жизненном материале, в разное время, объединяет во многом сходная проблематика: сила советского искусства, моральная и идейная стойкость его творцов. Замысел этих повестей органически вытекал из жизненного материала, гармонировал с ним, и, очевидно, поэтому работать над этими вещами мне было сравнительно легко. Можно было бы подробнее остановиться на последней моей повести "Молния". Но для этого потребовалось бы значительно больше и места и времени. В основу повести положен материал, хорошо мне знакомый, пережитый, я бы даже сказал, родной: он вынашивался не год, и не два, а больше десяти лет. В процессе работы замысел повести, которая уже писалась как произведение о силе слова, несущего нашу великую правду, стал постепенно рас- стр. 118 -------------------------------------------------------------------------------- ширяться, на первый план вышла тема человечности, веры в человека. Но возник невольно оттенок жертвенности, что меня не совсем удовлетворяло, беспокоило и даже тревожило. Тревожило до тех пор, пока я не нашел естественного перехода к иному лейтмотиву - теме человеческого достоинства, силы духа и высокого героизма. Есть у меня 3 - 4 вещи, о которых очень не хотелось бы вспоминать, но забыть их, к сожалению, нельзя, ибо они существуют. Это повесть "Новые потоки", некоторые рассказы. Произведения эти я начинал, имея определенный замысел, но недостаточно зная жизненный материал, и получились они худосочными, вялыми и совсем неинтересными. И вообще произведения с заданным наперед, не подкрепленным знанием жизни замыслом не удавались мне. Еще несколько слов о замысле произведения. В моем понимании замысел, органически рождающийся из знания жизненного материала, всегда предполагает почти открытую, по крайней мере незавуалированную, тенденцию. Своим произведением я всегда хочу что-то доказать читателю, с кем-то поспорить, за что-то воевать и даже, если это необходимо, активно навязать читателю свои мысли, вкусы, понятия. И этой тенденциозности не стыжусь. г. Киев Афанасий КОПТЕЛОВ С молодых лет я влюблен в чудесный уголок моей родной Сибири. Это - Горный Алтай. Я бывал там во все времена года, и Алтай всегда очаровывал своей красотой. Вскоре у меня появились друзья среди алтайцев, чье детство прошло в дымной юрте. В летнюю пору мы заседлывали лошадей и отправлялись по горным тропам в далекие поездки. Мы пересекали высокие снежные хребты, ночевали на берегах бурных рек и малахитовых озер. Нас восхищали трудовые подвиги людей, первых колхозников, только что перешедших на оседлость и переселившихся из дымных юрт в новые дома, стены которых еще пахли сосновой смолой. Вместе с колхозниками мы охотились на косуль, удили хариусов в горных речках, загоняли маралов в станки, чтобы мастера своего дела могли срезать с красивых голов этих оленей целебные рога - панты. Мы видели, как сжигались на кострах шаманские бубны, как вчерашние кочевники начинали привыкать мыться в бане, как не только дети, но и пожилые люди садились за букварь. Я записывал сказки и народные песни, собирал пословицы и поговорки. Через десять лет мне были знакомы все обычаи этого народа, и я понял, что смогу приступить к работе над романом о перестройке всей жизни алтайцев. У меня были прототипы для основных персонажей. Мне уже были ясны главные сюжетные линии, основные события большого повествования. Но я еще не ви- стр. 119 -------------------------------------------------------------------------------- дел первой картины своего будущего романа, не знал с чего начать и как назвать книгу. Потом мне вспомнилась одна из гравюр моего друга алтайского художника Николая Ивановича Чевалкова. Я снова взглянул на эту гравюру. Там были изображены высокие горы, отвесно падавшие к реке. По обрыву извивалась тропинка. Друг за другом ехали всадники. Одни еще только взбирались вверх, другие уже спускались в долину, терявшуюся где-то далеко внизу, по другую сторону горного хребта. И хотя я сам десятки раз перебирался по таким тропкам через высокие хребты, хотя мне много-много раз приходилось встречаться среди каменных теснин с большими караванами алтайцев, перекочевывавших из одной долины в другую, на гравюре все это я увидел с какой-то новой остротой и обрадовался, как счастливой находке: - Вот начало романа! Так появилась первая страница, где рассказывается о сборах основных героев романа в путь-дорогу. Появился в романе и снежный хребет, и трудная тропа, и всадники с их тревогами и опасениями, с их надеждами на счастливую жизнь в далекой долине. Вслед за этим по-новому сложились и первые главы романа. Пока я вглядывался в давно знакомую гравюру моего друга, родилось и название книги - "Великое кочевье". с. Барышево, Новосибирской обл. Гавриил КУНГУРОВ Мне довелось встретиться с женщиной-цветоводом, увлеченно работающей со своими "питомцами": гладиолусами, ландышами, забайкальскими пионами. О них она говорила, как о живых существах, наделенных многими свойствами людей. Проще говоря, женщина была влюблена в цветы... Она жаловалась: - Ужасно трудно бороться за внедрение многолетников, за наши дикорастущие сибирские цветы и декоративные кустарники и деревья. А какая это красота!.. Ведь они даже зимой превосходны. Представьте каток, ледяное поле, синее, зеркальное, обрамленное золотистыми кустами облепихи... - Кто же мешает? - О, у дикорастущих - уйма врагов и в первую очередь, Горзеленхоз... - Как? - удивился я, - этого не может быть, разве Горзеленхоз не заинтересован? Это же его хлеб... - Нет, дикорастущие срывают план. Кто же будет ежегодно покупать посадочный материал, если все место займут многолетники?.. Я подумал: вот тема для романа - вернуть городам и стройкам зеленого друга. В самом деле, у нас повелось так: выбирают стр. 120 -------------------------------------------------------------------------------- стройплощадку, вырубают березы, черемуху, яблони, сосну, а потом по плану древонасаждений "внедряют" однообразный и унылый тополь. Нельзя ли нетронутую красоту природы Прибайкалья возвратить человеку? Частная тема переросла в общую, в тему о том, как облагораживает человека, его быт - красота природы. Подумать только: шум каскадов Ангарской ГЭС и жужжание пчел, бетонные громады и голубая гладь Иркутского моря, по берегам которого заросли боярышника, черемухи, дикой яблони, перелески берез... И цветы, цветы... Не было еще и первой страницы романа, а облик женщины-цветовода в моем воображении стал перевоплощаться в привлекательный образ главной героини произведения - Наташи Брусковой. С этой поры я как автор потерял покой, превратился в своеобразного следопыта-разведчика; всюду выискивал и находил недостающие черточки к портрету моей героини: глаза, улыбку, одежду, манеру говорить, спорить, доказывать, делать... И чем больше отыскивалось, тем большего не хватало. А судьба героини, ее окружение, ее жизнь, любовь, испытания? Война. Моя героиня добровольцем ушла на фронт. О войне написано немало. Как избежать повторений? Ответ нашла сама героиня, она повела дневник, в нем отразилось все сокровенное в ее жизни; особенно напряженными явились фронтовые записи. Одной из первых глав романа, которая оказалась завершенной, была глава, связанная с пребыванием героини на фронте. Внутренний и внешний портрет героини оживает, когда ее судьба тесно переплетается с судьбой любимого ею человека - Владимира Тумашева. Со студенческих лет он безраздельно увлекается садоводством, выведением зимостойкой вишни "тумашевки". Война разделила влюбленных. Тяжко раненный Владимир, не желая омрачать жизнь своей любимой, уезжает в глухой уголок Прибайкалья. Они случайно встречаются через много лет. К этому времени в их судьбах все переменилось. Глава, посвященная этой необычайной встрече, родилась под прямым давлением фактов жизни и была написана задолго до того, как она понадобилась в романе по ходу сюжета и композиционной необходимости. Так получилось со многими эпизодами и главами в романе; они как бы забегали вперед, чтобы позднее занять свое настоящее место. Над романом "Наташа Брускова" я трудился многие годы. И вот сейчас, когда вышли из печати мои новые произведения, " вспоминаю, что, работая над романом, нередко попадал в самые затруднительные положения, заходил, как говорят, в творческий тупик. Из этого тупика меня всегда выводили сами герои романа, видимо, логика образа не позволяла своевольничать, а, наоборот, заставляла в определенной мере подчиняться этой закономерности. Я всматриваюсь в образы романа как бы издалека, и они кажутся мне близкими знакомыми, особенно те из них, для которых стр. 121 -------------------------------------------------------------------------------- мне удалось найти в жизни яркие прототипы и которые в романе получились наиболее полнокровными. Глубокое знание жизни - непременное условие писательской работы, и ошибаются те, кто наивно думает, что все решается только за письменным столом, зависит только от таланта и усидчивости писателя. г. Иркутск Иван МЕЛЕЖ Вообразим себе разговор: - Скажите, как писатель готовится к тому, чтобы начать писать первую страницу нового произведения? Очевидно, любой грамотный человек, не долго думая, скажет: - Ясно - как: собирает материал, обдумывает характеры героев, сюжет. Потом садится за письменный стол... - Хорошо. А когда, по вашему мнению, начинается подготовка к первой странице? Вопрос этот покажется уже настолько простым, что может вызвать недоумение: - Как - когда?! Конечно же, не раньше, чем появится новый замысел. Появился новый замысел, автор и начинает думать, как его осуществить... Далеко не каждый читатель знает, как ошибочно это мнение, будто бы такое прочное, бесспорное. Это выглядит парадоксом, это почти невероятно: подготовка автора к первой странице новой книги начинается задолго до того, как возник замысел ее! И тем не менее это - правда! Мне кажется, мы чрезмерно преувеличиваем значение непосредственной подготовки новой страницы. Мы понимаем ее, эту подготовку, если можно так сказать, слишком утилитарно. Она особенно привлекает наше внимание потому, что предельно ощутима, что в ней в эту минуту наша главная забота и наша надежда. И все же - не она, эта непосредственная подготовка, прежде всего решает судьбу будущей первой страницы, будущей книги. Она играет, по моему убеждению, подчиненную роль; очень важную, конечно, но все же подчиненную. Когда оглядываешься назад, когда вспоминаешь, как рождалась каждая страница, видишь, до чего же непохожи их "родословные": каждая шла в свет своей, особой дорогой. У каждой были свои трудности, свои радости, своя судьба: одни созданы будто бы только авторским вымыслом, другие - как отзвук того, что автор увидел, услышал, как отзвук чужой жизни, третьи - живая плоть пережитого им самим. При всем том, у каждой из этих страниц, как бы ни были они различны, есть одно общее - характер ощущения, понимания человека и мира автором. В каждой странице, которую создает писатель, кроме конкретных, необходимых только для нее знаний, незаметно, может быть, стр. 122 -------------------------------------------------------------------------------- но неизбежно, участвует весь, его жизненный опыт, эмоциональный, нравственный, гражданский: именно этот опыт, сложнейшая диалектика взглядов писателя, его мировоззрение и обусловливает оценки людей, событий, фактов, различных проблем художественного мастерства. Пусть опыт этот, взгляды эти как будто и не имеют прямого отношения к странице, они неизменно, неотступно, неизбежно через неуловимые связи влияют на писателя, на его работу. Можно сказать: каждую книгу писатель готовит, в сущности, всю предшествующую жизнь. Эта многолетняя подготовка сказывается уже тогда, когда рождается идея, когда еще только прорисовываются очертания будущей вещи. Именно подготовка эта помогает обогатить "общее лицо" замысла живыми подробностями, неповторимой конкретностью, своеобразием, достоверностью, поражающей читателя. Чем богаче жизнь, сердце и ум художника, тем богаче его книги, его страницы. То, что автор часто "выдумывает", нисколько не меняет положения: вымысел в самом кровном родстве с жизненным опытом писателя, с его взглядами. Опыт этот повелевает писателем и при специальном изучении материала для книги: он руководит отбором героев, определяет понимание, оценки людей, оценки событий. Каждый писатель знает, как важна в процессе работы интуиция; но интуицию вырабатывает опыт. Можно было бы привести много доказательств того, как порой долог путь писателя к первой странице книги. Есть немало таких примеров и в моем творческом опыте; в частности - очень длительной была "подготовка" к роману "Люди на болоте". Замысел романа начал преследовать меня лет десять назад, но часть "материала", вошедшего в книгу, "отобрана" была за много лет до появления замысла, собственно, даже до того времени, как я вообще научился грамоте. Из впечатлений далекого детства вошли в роман (конечно, сплавившись с вымыслом) такие, к примеру, картины, как выезд куреневцев на сенокос, как празднование в Куренях рождества. Более поздние "заготовки" помогли мне писать сцены первых свиданий моих героев - Василя Дятла и Ганны, сцены деревенских собраний, строительства гати, базара. Вошли в роман многие мои земляки, знакомые тех лет. Примеров подобного рода я мог бы привести в избытке едва ли не из любой своей вещи; впрочем, таких фактов предостаточно у каждого писателя. . Да, всю жизнь писатель готовится к своей новой "первой" странице: новая, не написанная еще страница - всегда и первая, единственная. Готовится - ежедневно, ежечасно, всю жизнь, даже, когда не думает о ней, не видит ее в воображении. Судьба страницы зависит прежде всего от того, что у писателя за душой: какое у него сердце, какой глаз, какая жизнь - что записано в его памяти, чему научилось его сердце. г. Минск стр. 123 -------------------------------------------------------------------------------- Борис ПОЛЕВОЙ На Ваши вопросы можно отвечать только конкретно. И я постараюсь сделать это на примере романа "На диком бреге...", который и сейчас еще, в сущности, продолжает находиться в работе. После войны, как корреспонденту "Правды", мне доводилось порою подолгу жить среди гидростроителей, у тех, кто восстанавливал Днепрогэс, кто создавал Цимлянское море, строил великие Волжские гидростанции, у тех, кто и сейчас воздвигает гигант на Ангаре. Во время этих поездок я подружился с таким великолепным нашим гидростроителем, как Федор Георгиевич Логинов, а потом с Иваном Ивановичем Наймушиным, строящим сейчас Братскую ГЭС. А славный наш гидростроитель Андрей Ефимович Бочкин, с которым мы встретились на Байкале у рыбачьего костра, человек, возглавляющий сейчас строительство Красноярской ГЭС, оказался другом моей комсомольской юности, с которым мы не встречались лет тридцать. Еще на Днепре, когда по вечерам, сидя на порожке глинобитной хатки бакенщика, над речной кручей, Федор Георгиевич рассказывал мне о своей жизни и о своих делах, смутно забрезжило в голове то, что потом выросло в роман "На диком бреге...". На Дону в этот, совсем еще неясный замысел, вплелась смешная, подслеповатая москвичка Валя, которая в жизни при скромной своей профессии библиотекаря сумела сделаться на большой стройке наинужнейшим человеком. Над огромными котлованами, рассекавшими Заволжскую степь, где когда-то была столица Батыя город Сарай, гремели по диспетчерскому радио остроты и шутки любимицы строительного района, которую я окрестил в романе Муркой. На Ангаре встретился я с семейством экскаваторщика, вот уже тридцать лет, с перерывом на войну, кочующего со стройки на стройку, - читатели "Правды" узнали о нем, Федоре Саппе, из моего очерка задолго до того, как читатели романа познакомились с семьей Олеся Поперечного. А с инженером с Братской ГЭС, что появился в романе под фамилией Надточиева, мы вместе охотились в тайге и это он привел меня осенним вечером в избушку старого пасечника, бывшего партизаном еще в гражданской войне. Там провел я несколько дней, после которых в толпу героев задуманного романа замешалась семья Седых - кондовых сибиряков, как бы воплощающих в себе самобытность и мощь этого удивительного края. Ну, а "наимодернейший" Вячеслав Ананьевич Петин - это мой знакомый по строительству Волго-Дона. Обходительный этот человек, знающий цену тому, что американцы называют "паблисити", будучи в больших чинах, славился среди заезжих литераторов своим хлебосольством, своими передовыми строительными идеями, своим весьма критическим взглядом на коллег, которые из его рассказов всегда вырисовывались рутинерами, "мятым паром", "плюсквамперфектом" и, как тогда говорили, "предельщиками". Он умел стр. 124 -------------------------------------------------------------------------------- себя подавать и, каюсь, слушая его, я искренно жалел, что этому передовому, высокопринципиальному, острому человеку не дают развернуться. Но однажды, в час страшного пожара, вспыхнувшего на теплоходе, открывавшем путь по каналу, человек этот предстал в истинном своем обличье. Я имел возможность убедиться, как же я был слеп, мы поругались с ним насмерть, после чего были и его донос на меня, и письмо в редакцию, и даже лжесвидетельство. Других Петиных доводится порою встречать то на писательском собрании, то на художественных выставках, - да мало ли еще где. Он очень многообразен - этот умнейший, корректнейший Вячеслав Ананьевич. Словом, компания героев собралась подходящая. Так мне по крайней мере казалось. Но долго, небывало для меня долго толпились все эти люди вокруг замысла создать книгу о тех, кто сейчас, в славные времена великих дел будит пустынные окраины нашей страны. Они были слишком разными, все эти люди, и никак, ну никак не хотели съезжаться вместе под один книжный переплет. Сколько я ни бился, ничего поделать с ними не мог. Стало казаться, что взял тему не под силу. Но вот однажды, сразу по возвращении с одного из больших гидротехнических строительств, мне довелось ожидать поезда на платформе подмосковной станции Болшево. Мелкий дождик, тихий, неторопливый, завязавшийся еще с утра, загнал всех под навес. На мокрой скамейке на платформе остался лишь какой-то неопределенных лет бородач в брезентовом плаще. Неторопливо, с какой-то преувеличенной тщательностью он чистил великолепные белые грибы, по очереди вынимая их из корзинки. Видно было, что он в состоянии тяжелого похмелья. Но руки его, хотя и дрожали, действовали точно и ловко. Стайка молодежи из-под навеса острила по его адресу. Какой-то тщательно одетый, худощавый, благообразный дачник с букетом жирных георгин, явно не без удовольствия прислушиваясь к звукам собственного голоса, громко говорил что-то в осуждение низменного чувства собственности, заставляющего этого колхозника холить свои грибы, в то время как другие честные колхозники трудятся на полях, убирая общественный урожай. И тут какая-то молодая, круглолицая, симпатичная мамаша с двумя ребятами стала приценяться к грибам. Как они там торговались, слышно "е было, но все видели, что бородач вдруг взял у нее из рук пустую авоську, пересыпал в нее свои грибы и, забрав корзинку, ни на кого не смотря, застенчиво стал уходить. - Сколько он с вас слупил? - спросил дачник с георгинами. - Пятачок, - растерянно ответила женщина, все еще с удивлением рассматривая покупку. - Пятьдесят рублей! - с гневом воскликнули георгины. - Пятачок, простой медный пятачок... Подошел поезд. Толпа внесла в него свой интерес к странному инциденту, только что происшедшему на наших глазах. Будто бы стр. 125 -------------------------------------------------------------------------------- сразу перезнакомившись между собой, люди гадали - кто этот человек, почему отдал грибы задаром, в собственном ли он уме и будет ли жалеть о своем поступке, когда протрезвится. На обладателя георгин смотрели неприязненно. Он сидел отчужденно, и тонкие его губы почти исчезли с лица. Я тоже думал о бородаче, мысленно строил догадки, старался объяснить его поступок, представить его судьбу. И вдруг почувствовал, как разные люди, уже жившие в моем воображении и упрямо не желавшие сойтись в одной книге, как бы пришли 'в движение, стали меняться местами и, теряя строптивость, размещаться в плане романа. В тот же вечер, боясь, как бы они не разбежались, я уселся за стол. В тот же вечер от пристани несуществующего на карте города Старосибирска отвалил и отправился в рейс по несуществующей таежной реке Онь ветхий теплоход "Ермак" и были написаны те самые первые страницы, возникновением которых интересуется редакция журнала "Вопросы литературы". Александр РЕКЕМЧУК "Мой новый фильм готов. Осталось его снять". Это высказывание зарубежного кинорежиссера звучит парадоксально. Но смысл его понятен. Да, конечно, сам процесс писания книги, - а он занимает месяцы и годы - этот застольный процесс предельно труден, ответственен, мучителен и, в конечном счете, решающ. Но то, что ему предшествует, не менее важно, и замысел новой книги тоже вынашивается годами. Я допускаю возможность внезапного озарения - но сам не принадлежу к числу тех счастливцев, с которыми это случается. Вероятно, я навсегда останусь журналистом, хотя в газете уже не работаю. Факт, конкретный жизненный факт - только от этого я "завожусь". Но сразу же - оговорка. Мне кажется, что один из тягчайших грехов, сопутствующих журналистике, заключается в том, что журналист редко наблюдает явления и характеры в их развитии. Сегодня он едет в Саратов, затем его посылают в Баку, а потом командировка в Магадан. Он сам стремится как можно более расширить "географию" своего творчества, и поэтому немногие очерки говорят о том, что "вновь я посетил..." Отсюда - неизбежная поверхностность наблюдений и статичность характеров. Мне повезло. В течение нескольких лет, являясь собственным корреспондентом газеты "Красное знамя", я работал в Ухтинском районе Коми АССР. И мне все время приходилось бывать в одних и тех же местах, на одних и тех же предприятиях, встречаться с одними и теми же людьми. На моих глазах возникали "завязки" и приходили "развязки", развивались человеческие судьбы. Это был материал, почти готовый для изображения. Я могу определенно стр. 126 -------------------------------------------------------------------------------- расшифровать место действия повести "Время летних отпусков" - это нефтепромысел Южный на Вой-Воже. Я могу назвать реальный прототип героини этой повести Светланы Панышко - это инженер Чубирко. Он - мужчина... Но, разумеется, жизненным фактом дело никак не ограничивается. А поскольку всего, что предваряет застольный период работы, не перескажешь (да и не уяснишь до конца), ограничусь малым. По-видимому, большое значение для прозаика имеет поиск интонационного строя будущей книги. Конечно, у каждого писателя есть свое постоянное "ра, ра, ра...", о котором писал Маяковский в статье "Как делать стихи", - поэтому фразу Тынянова не спутаешь с фразой Зощенко. Но, мне кажется, каждый новый рассказ, новая повесть, новый роман, если их автор не склонен стричь купоны с однажды сделанного, несет в себе новую интонацию, соответствующую именно этому, а не иному произведению. Для меня поиск нужной интонации - одна из самых сложных задач. Садишься писать новую вещь, и вдруг ловишь себя на том, что еще не сумел отрешиться от интонации предыдущей вещи - и это сразу настораживает. Не то. Нельзя. Лист летит в корзину. Пробую писать другие главы: третью, пятую, седьмую, неизвестно какую, с середины, с конца - и где-то вдруг нащупывается искомая интонация. Теперь можно вернуться к первой главе. Вероятно, приступая к работе над книгой, не стоит заранее доводить замысел, план вещи до подробнейшей деталировки. Это только помешает. Некоторые кинорежиссеры... (ох, опять о кино! Как же, все-таки, велико влияние кинематографа на современную литературу - пожалуй, оно сравнимо лишь с влиянием литературы на современный кинематограф)... некоторые кинорежиссеры не разрешают актерам "заигрывать" эпизод до момента съемки, а репетируют с ними те куски, которых в фильме не будет. Расписать будущую книгу до деталей - значит "заиграть" ее, заранее выговориться, обескрылить самый момент творчества. И вот наступает черед первой фразы... Над этой первой фразой романа "Скудный Материк" я бился едва ли не целый месяц. Забраковал десятки вариантов. И, наконец, сочинил следующее: "Геологическое совещание открылось 24 июня 1959 года в 10 часов утра". Надеюсь, что критик И. Роднянская отнесет такое начало к категории "строгого искусства". Афанасий САЛЫНСКИЙ Иногда "первая" страница оказывается и последней: замысел умирает, не получив развития. Это бывает в том случае, когда замысел придуман, не опирается на опыт жизни. В моих пьесах, стр. 127 -------------------------------------------------------------------------------- получивших сценическое воплощение, действуют люди, прототипы которых я встречал в действительности, на дорогах войны или в послевоенные годы. Поэтому замысел каждой пьесы, судьбы героев, фабула определялись реальным жизненным материалом. Однажды - это было в 1951 году - я поехал на угольные шахты в Егоршино. Это уральское угольное месторождение, как известно специалистам, отличается большой загазованностью. Я поехал туда с целью написать очерк об одном из шахтеров, старом рабочем Гусане Миннигулове, герое Социалистического Труда. Я встретился с Миннигуловым. Затем мне захотелось спуститься в шахту, где он работал. И вот тут-то возникло препятствие. Главный инженер долго согласовывал вопрос, "можно ли спустить писателя в шахту". Оказалось, что шахта по своей загазованности считается сверхкатегорийной. Это значит, что наличие метана в угле и породе превышает все нормы. Случаются внезапные выбросы газа и прочие неприятности. Естественно, когда я узнал об этом, мне еще больше захотелось побывать в этой шахте. Ведь там работают шахтеры, почему же мне нельзя там побывать! Тем более, что когда-то, в юности, я работал на шахте. Мне разрешили спуститься. Само собой разумеется, не было ничего необыкновенного в повседневной жизни этой шахты. Люди работали с напряжением, обычным для шахтеров. Но там, в забоях, я повстречал молодых ученых. Они изучали условия борьбы с метаном. Я познакомился с ними ближе. Здесь же, на шахте, действовала в те дни маленькая научно-исследовательская станция. Ученые изыскивали пути уничтожения опасного спутника угля - газа. Быт этой научно-исследовательской станции, жизнь молодых ученых в условиях Егоршинских шахт, природа тех мест - дикая, полная суровой красоты - все это глубоко заинтересовало меня. Я почувствовал, что в жизни сотрудников маленькой станции есть свои сложности, есть опасность и большой риск. Один из ученых увлек меня своими дерзкими замыслами, в которых было много реального и вместе с тем трудно осуществимого. И вот это дало первый толчок замыслу новой пьесы. Я написал ее летом того же года и назвал "Опасный спутник". Эту пьесу поставил Свердловский драматический театр, в Москве - Малый театр и затем многие театры страны. В замысле "Опасного спутника" я связал тот риск, те опасности, которые исходят от метана, как опасного спутника угля, с опасностью, исходящей иногда от человека, от человека неверного в делах долга, дружбы, человека" изменяющего в решительный момент. И первая же страница этой пьесы своей вступительной ремаркой, где кратко описывалось место действия, своими первыми репликами и самой атмосферой жизни героев отразила элементы замысла, зародившегося в суровых егоршинских шахтах... Замысел последней моей пьесы "Барабанщица" возник давно, в годы войны. В 1943 году в одном из освобожденных от фаши- стр. 128 -------------------------------------------------------------------------------- стских оккупантов городов России, я встретил странную девушку. Удивительно было то, что насмешки и оскорбления людей, которые ее окружали, она переносила с мужеством и каким-то веселым азартом. Ее называли "овчаркой", говорили о том, что она, когда немцы были в городе, водилась с оккупантами, работала на них. Бывали фильмы и пьесы, в которых действовали в различных обстоятельствах наши советские разведчики и разведчицы, находившиеся в тылу врага, в стане врага. Я ни за что не позволил бы себе повторить то, что уже изображалось. Меня увлекла, на мой взгляд, совершенно свежая ситуация. Героиня - среди своих, в освобожденном, ликующем городе вынуждена жить и бороться, временно сохраняя личину изменницы, предательницы. Этот замысел далеко не сразу определился в том виде, в каком он был воплощен в пьесе "Барабанщица". Прошло почти пятнадцать лет. Я иногда, перебирая старые записи, возвращался к замыслу, возникшему в годы войны. И вот в 1958 году мне показалось, что я должен рассказать молодежи о героической судьбе странной девушки из освобожденного от врага русского города. Мне захотелось рассказом о героине - отважной, бескомпромиссной - напомнить нашей молодежи о том, как велика ответственность человека перед Родиной. И если быть до конца откровенным, я до известной степени хотел противопоставить свою героиню Нилу Снежко тем мятущимся, теряющим представление об идеале молодым людям, которые тогда начинали мелькать в некоторых пьесах и на сцене театра. Вместе с тем мне казалось необыкновенно важным затронуть вопрос о вере в человека и о пагубной подозрительности, черствости души. Замысел, его воплощение, идейная направленность - определяются временем. Время является и самым строгим, самым справедливым судьей жизненности того корня, что дает затем рост литературному произведению. Еще, к сожалению, часто встречаются в нашей драматической литературе, в прозе, в кинематографе такие замыслы, которые дышат на ладан... Бывают мнимо-злободневные темы, очень быстро стареющие или же начисто исчезающие из общественного обихода. Мне думается, строительство замысла тогда только прочно, когда материал отбирается на магистральных путях общественного развития. Рудольф СИРГЕ Чтобы создать литературное произведение - нужна тема. Что же такое, тема? " Четко определить ее зачастую гораздо легче читателю уже готовой книги, чем автору, когда он лишь намечает кон- стр. 129 -------------------------------------------------------------------------------- туры своего будущего произведения" приступает к работе над ним. Тема определяется по-разному. Я знаю художника, который одну свою картину называет "тематической", а другую - "свободе ной композицией", причем зритель (при условии одинакового исполнения и степени воздействия) не видит здесь никакой разницы, кроме разве той, что на первой картине изображены корова и доярка с электродоилкой, а на другой - корова и доярка, около которой весело мурлыкает котенок... Обе" эти картины могли бы быть названы "Доение коровы". Художнику же, назвавшему их по-разному, кажется, что он исходил из идеи социальной значимости. Но приемлем ли и правилен ли упрощенный подход к теме? Я считаю, что сугубо "тематических" тем нет. Есть просто темы. И главное в литературе, в любом ее жанре - человек. Именно поэтому-то непримиримо восставали в свое время писатели против тех критиков, которые пытались упрощенно разделить литературу на произведения колхозные, производственные и так далее. Словно темой литературного произведения может быть птицеводство или добыча угля или какая-либо другая производственная деятельность... Нет! Для меня тема никогда не была внешним, а всегда и без исключения внутренним, неотъемлемым от сущности произведения понятием. Тема должна выражать то главное, что я хочу сказать своим произведением, то, что движет людьми, событиями. Без шеста нельзя сложить сено в стог - он развалится. Без темы нет романа" повести, новеллы, поэмы, драмы. Есть лишь ряд разрозненных картин или образов, может быть, размышлений. Именно тема объединяет, сосредоточивает, сводит все в одну точку. Тема для писателя то же, что низанка для рыбака, который нанизывает на нее пойманную рыбу, чтобы зажарить ее над костром. Если рыбы много - низанка должна быть прочной и достаточно длинной (чтобы зажарить ершонка, достаточно, конечно, и ольхового прутика). Опора - главное. Мне никогда не удавалось даже приступить к наметкам произведения, пока не было ясно: что и зачем. А как - это приходит позднее. Пути зарождения замысла, темы различны. Зачастую тему диктует явление или материал, замеченный в жизни, он направляет и ведет писателя к ее разрешению, к литературному оформлению. А иногда - в особенности при обширности или изобилии материала - совсем нелегко уяснить обобщающую, централизующую тему, найти верный стержень. Помню, как возник рассказ "Валик". Года два я бился вокруг да около одной идеи, она мучила меня и дразнила, жизненного материала тоже было в избытке. Но на бумагу не ложилось ни слова. И вот однажды, в Москве, редактор сказал, что в подготовленный к изданию сборник хорошо бы добавить еще один рассказ. Смогу ли я в течение месяца его прислать? Обещал, хотя в стр. 130 -------------------------------------------------------------------------------- запасе ничего не было. Возвращаясь на самолете из Москвы в Таллин, на высоте трех тысяч метров, я засмотрелся на простиравшиеся внизу кучевые облака. Они очень напоминают огромные, занесенные снегом пространства. И здесь же, за облаками, под воздействием этого "последнего" зрительного толчка возникла тема - события переосмыслились. Приехав домой, я за несколько дней написал рассказ о том, как в жестокую метель, сквозь снежные заносы и сугробы, преодолевая огромные трудности, три шофера ведут свои машины на далекие лесозаготовки, чтобы доставить людям продовольствие и материалы. Через неделю рассказ был в Москве... Все, что так долго мучило, все нагромождения - все стало кристально ясным, стало на свои места, перед глазами возникли характеры людей и - о чудо! - они вдруг обрели собственные слова и мысли. Так иногда бывает с темой, с этим стержнем, средоточием всего, что войдет в произведение. Наш классик А. Х. Таммсааре по поводу некоего критика, упрямо искавшего тему романа "Правда и права", заметил: "Сидит на теме, как ворона на свае, и - не замечает этого..." А иногда не замечает даже автор, не говоря уже о критике! Что служит толчком к творческому труду? Почти всегда свое переживание, своя эмоция. Чем глубже она, тем повелительней, неотступней. Даже самый яркий материал, предоставленный кем-нибудь "извне" - не заменит пережитого. Если же материал не вызывает эмоций, а оставляет холодным, равнодушным, - то, по-моему, это - мертвое сырье. Правда, углубление в материал, когда стремишься продумать его и прочувствовать, когда вступает в свои права домысел, фантазия, - может вызвать эмоциональное напряжение, поток представлений и, наконец, даже полностью захватить тебя и увлечь. Но тогда это станет уже "твоим" переживанием, "твоей" темой. Именно так рождаются большей частью произведения на темы прошлого. Примерно так было и с моим романом "Земля и народ". Человеческие характеры, их взаимоотношения, возникшие из этих взаимоотношений события - захватили меня, заставили о них думать, обозначили передо мной тему, которая требовала разрешения. Широта темы в свою очередь заставляла привлекать дополнительный материал, углубляться в него. Словом, надо было осмыслить целую эпоху. Что здесь назвать первичным толчком к творческой работе, я просто затрудняюсь сказать. Одно вызывает другое, неизбежно расширяя и углубляя первоначальный замысел. Из хаотического, нагромождения материала в процессе работы, получается единое целое. Конечно, необходимо хорошо знать действительность, обстоятельства, которые изображаешь. Но литературное произведение не может быть фотографически точным воспроизведением, жизни. стр. 131 -------------------------------------------------------------------------------- Скорее это как бы концентрированное отражение достоверных фактов. Ведь литература ни в коем случае не "азбука жизни", она полностью зависит от жизни, идет за ней, но в то же время она и больше чем "азбука", она учит людей, воздействует на их мироощущение, и тем самым - на их жизненный путь. Практически работа над произведением редко начинается сразу после того, как ты "открыл" материал или возникла тема. Тема (по крайней мере у меня так) должна "отстояться". Примерно так же, как разлитое в бочонки пиво. Надо дать ему перебродить. Но не чересчур: пиво может потерять "силу". Так и с темой. Дрожжи, на которых всходят образы, выдохнутся - тема потускнеет и погаснет, если ею перестанешь заниматься. А заниматься ею - значит "внедряться" в нее, набрасывать возникающие мысли, сюжетные ходы, наметки диалогов, описаний и так далее, дополнять имеющуюся основу прочитанным и услышанным, всем, что можно использовать в качестве материала. Иногда так исписываются толстые тетради, которые ничего не скажут постороннему, покажутся ему бессвязными заметками, а для автора - это очень нужный строительный материал. Подобрать и накопить его - дело трудоемкое, - ведь фабричным способом его не приготовишь. Не случайно поэтому писатель зачастую ощетинивается, когда редакции именно в этот период, зная, что он не сидит над произведением, требуют от него статей, выступлений, посвященных событиям и явлениям, от которых он в этот момент очень далек. Отбор, подгонка и укладка строительного материала - это и есть создание произведения. И бывает, что к этому приступаешь после длительной, иногда затянувшейся на годы, подготовительной работы. При переработке романа "Мира! Хлеба! Земли!" (в новом издании "Огоньки на пойме") только для того, чтобы уяснить себе, что останется от прежней канвы и что отпадет, мне потребовалось около двух лет... И все-таки я написал потом весь роман заново! Когда приступаешь к работе над произведением, очень важно, сумеешь ли ты сразу найти подходящую для начала и нравящуюся тебе картину или фразу. Верный вступительный аккорд сразу вводит лейтмотив (как увертюра в музыке) и сообщает произведению нужный ритм. Если его сразу не уловить - надо искать и искать, пока не найдешь. Это относится и к концу. Как-то легче идти, когда знаешь, куда именно тебя выведет дорога. Над началом и концом всегда приходится немало поработать. Часто бывает, что вступительный и заключительный такты меняются и варьируются, от многого отказываешься и ищешь снова. Конечно, варианты возникают и в главах; вернее: первые черновики можно назвать первым рыхловатым вариантом, который в процессе дальнейшей работы совершенствуется и уплотняется - обрастает плотью - пока, наконец, только четвертый или пятый окажется пригодным для того, чтобы дать его коллегам для озна- стр. 132 -------------------------------------------------------------------------------- комления. Но это еще не значит, что рукопись готова к изданию. Нет. Замечания и советы могут очень пригодиться. И только после этого рукопись передается редактору. Вопрос о прототипах. Есть писатели, которые утверждают, что, создавая литературный образ, они держат в поле зрения определенную, знакомую личность. Они даже беседуют со своими прототипами во время работы над книгой, наблюдают их поступки. Это, пожалуй, мыслимо в том случае, если в самой действительности тебе посчастливилось найти законченный, сложившийся тип, который полностью отвечает художественному замыслу произведения, и ты можешь работать над ним как портретист. Так бывает весьма редко. Обычно писатель сам должен создать собирательный образ. В таком случае, мне кажется, если он будет иметь в виду лишь определенный прототип, то это будет мешать ему, суживать и ограничивать полет воображения. В своей работе я придерживаюсь, главным образом, другого метода, - а именно, свободной обрисовки, а больше всего - третьего способа, который заключается в том, что в случае необходимости из множества накопленных в памяти людей вызываешь свойственные тому или иному человеку черты характера, поведения, повадки и взгляды (иногда тут же записывая ритм и своеобразие его речи) - и распоряжаешься ими так, как того требует твоя тема и литературный замысел, художественная идея произведения. Потому что главное - это, а никак не копирование того или иного действительно увиденного человека, от которого берутся в книгу только определенные, присущие задуманному характеру черты, далеко не все. Жизнь богата, насыщена, многообразна. Надо только уметь увидеть и самое главное - запомнить. В "Земле и народе", например, есть герои, наметки образов которых имеют двадцатилетнюю давность, но они дополнены позднейшими наблюдениями над другими людьми. А есть такие, с которыми я, работая над романом, непосредственно общался. Конечно, в действительности им совсем не обязательно жить именно в данной деревне или волости. Роман - как большой дом, он может вместить много жильцов. У автора всегда должен быть богатый выбор. Ведь далеко не каждого хочется поселить в своем доме-романе. Везде и всюду, всегда непрерывно наблюдать, собирать материал жизни, человеческие характеры и копить столько, сколько сможешь вместить, - только тогда выбор будет достаточным. Постоянная борьба с материалом - это, по-моему, и есть литературная работа. С материалом в самом широком смысле. Скульптор высекает из гранита скульптуру. Но его материал- это не только гранит. Ему служит и модель, и идея, которую он вкладывает в скульптуру. Так же и в литературном произведении. г. Таллин стр. 133