Перевернув последнюю страницу "Жестокости", разделив с автором тягостное "чувство скорби, гнева и сожаления", иной читатель - из тех, которые не пропускают ни один журнал, - пытался припомнить: где-то, когда-то он нечто подобное уже слышал, слышал и имя Веньки Малышева, и злосчастный выстрел. Правда, что-либо сверх того ему вряд ли удалось отыскать в памяти. В сборниках П. Нилина ничего подобного не встречалось, рыться же в комплектах старых журналов - не каждому с руки. Это уже обязанность критика, начавшего разговор о творческой лаборатории Нилина. Такой разговор вряд ли возможен без сопоставления двух разделенных более чем полутора десятилетиями повестей писателя. В июньской книжке "Нового мира" за 1940 год была напечатана небольшая - двадцать с чем-то страничек - повесть П. Нилина "О любви". Герой ее Венька Малышев преуспевал в уездном угрозыске, ловил бандитов, влюблялся в красавицу кассиршу Юльку, но когда дело приняло оскорбительный, обидный для Веньки оборот, он, ужиная в нэпмановском ресторанчике Долгушина, неожиданно достал тяжелый револьвер и разрядил его у собственного виска... Похоже на "Жестокость"? Похоже. А между тем нелегко представить себе два родственных по многим признакам сюжета, времени и места действия повествования, более далеких друг другу, чем повести "О любви" и "Жестокость". И если писатель вернулся к давней фабульной ситуации и прежним героям, то не для того, чтобы "обновить" их, пригладить, модернизировать их речь, внести кое-какие коррективы (подобная практика существует), а с целью куда более важной. Подтверждая себя в мелочах, он опровергал в самом главном - в понимании времени и людей, стр. 134 -------------------------------------------------------------------------------- его олицетворявших. Вернее, так: истинный смысл трагической Венькиной судьбы, превратно, словно с чьих-то слов, истолкованной тогда, перед войной, теперь ударил в сердце с такой болью и силой, что писатель отважился на самое трудное. Он вернулся к старой сюжетной конструкции и взорвал ее изнутри, сохранив лишь некоторые "несущие" опоры. Сравнение того, "как было" в прежней повести и "как стало" в новой, объясняет плодотворные изменения в индивидуальном сознании, таланте писателя и - в сознании общественном. По-новому увидев и поняв давнюю историю, писатель должен был уже по-иному воссоздавать ее. Изменения не могли ограничиваться чисто фабульными новациями, механическим наращиванием эпизодов, "удлинением" сюжетных линий и т. д. Предстояло дать героям "вторую жизнь". А они, обретя самостоятельность, сами повели за собой писателя, вынуждая его критически оценивать не только узловые явления повести, но и буквально каждый факт, каждую сцену и фразу. Все подверглось проверке на достоверность, обоснованность, добротность. "Так ли это было?" - недоверчиво спрашивал себя автор. И, отвечая на собственные вопросы, невольно искал новые тона и краски, неизбежно прибегал к новым словам. Даже в старые, казалось бы, вполне "подходящие" фразы вносилось нечто, сообщавшее им большую точность, остроту, свежесть. П. Нилин обрел общественно весомую идею времени. (Весь его многосложный писательский путь в конечном счете и означал поиски - далеко не всегда успешные - такой идеи.) Коренные идеи времени, когда они глубоко постигнуты художником, обладают удивительной способностью притягивать к себе разрозненные эпизоды и подробности жизни, сообщая им художественную цельность и завершенность. Показателен творческий процесс, благодаря которому не особенно примечательные события, отдаленные от нас десятилетиями и закрепленные в этой отдаленности предвоенной повестью, были введены в круг нашей сегодняшней жизни, открыли нечто крайне существенное и для своего и для нашего времени. Для художника постижение истории, ее уроков не сводится к усвоению суммы фактов и отвлеченных выводов. Всматриваясь, вдумываясь в минувшее, художник находит образы и характеры, в которых это минувшее, его тенденции нашли свое наиболее глубокое претворение. Перед ним совсем не обязательно встают так называемые исторические фигуры, фигуры первого плана. История живет и в рядовом человеке, особенно в те минуты, когда он выступает активным ее творцом. Что заставило писателя вновь вернуться к "делам давно минувших дней?" И не просто минувших, но уже однажды им литературно освоенным, отложившимся в его сознании и на страницах его книги с характеристической и сюжетной определенностью. Определен- стр. 135 -------------------------------------------------------------------------------- ность такая словно закреплялась вечной темой, провозглашенной в названии - "О любви". Что может измениться в этом, еще одном варианте старой, как мир, истории: "Он любил ее, но не был любим ею"?.. Едва ли не все. И даже в "старую, как мир, историю" вносится неожиданная поправка: "и был любим ею". Многое, очень многое в повести кардинально изменилось. Но в конце ее по-прежнему звучал выстрел Веньки Малышева. Можно попытаться все метаморфозы объяснить зрелостью, обретенной художником. Годы, накопленный опыт позволили ему увидеть недоступное для литератора неискушенного. Такое объяснение, хоть и содержит несомненную долю истины, вряд ли исчерпывающе. Оно не отвечает на самый главный вопрос, вопрос о характере зрелости. В конце концов, П. Нилин мог заново, с новой достоверностью и новым проникновением написать историю Венькиной любви; и не потребовалось бы с такой беспощадностью ломать конструкцию старой повести, лишать ее притягательного для читателей названия. Оказывается, не мог. Ибо к изменениям его прежде всего побуждали реальные обстоятельства современной жизни, обновленной XX съездом партии. Понять непредвиденную судьбу повести, а вместе с ней творческую судьбу ее автора можно лишь в том случае, если идти к этому пониманию от скромной петитной даты, стоящей под "Жестокостью": 1956 год. XX съезд одарил писателя новой зоркостью, предопределил новизну его подхода к единожды воссозданным фактам. Новизна эта настолько плодотворна и симптоматична, что индивидуальный опыт художника приобретает обобщающее значение. Да иначе и не бывает. Примечательное произведение литературы никогда не существует вне жизни общества, вне определяющих время вех. XX съезд помог обнаружить непредвиденно новое в том, что представлялось уже познанным, навсегда исчерпанным, не нуждающимся в переоценке. Открылось то, что стоит за довольно вневременным несчастным случаем. Опровергался не факт (в долгушинском ресторане действительно раздался выстрел), но его мотивы. И любовь не опровергалась. Наоборот, теперь она раскрылась со всей своей страстью и неукротимостью. Но не вне времени, а в самой гуще его. Исторические события середины пятидесятых годов открыли доступ к многим проблемам годов двадцатых. Смысл их остро социален, сугубо общественен. Повесть, вся философия которой не шла дальше самого факта, достаточного для газетной хроники, при своем вторичном рождении вырывалась на простор больших жизненных обобщений. И если с самого начала, по необходимости еще в какой-то мере предварительно и обобщенно, попытаться определить коренное отличие прежней повести Нилина от новой, то оно, как видно, заклю- стр. 136 -------------------------------------------------------------------------------- чается в понимании автором места и назначения своего героя. В первом случае герой довольствуется ролью пассивного соучастника всего происходящего, во втором - отважно и осмысленно принимает на себя ответственность за настоящее и будущее, активно борется за ленинскую правду. И соответственно меняется не только содержание, ной внутренний ритм повести. Она обретает целеустремленность, строгую сосредоточенность. И вместе с тем освобождается от узости, скованности апробированных фабульных конструкций, которые в какой-то мере импонировали автору при первом знакомстве с Венькой Малышевым. Сходство и различие двух заключенных в одни и те же исторические и территориальные границы повестей само по себе знамение времени и писательского роста. Уже первыми фразами, первым наброском портрета Якова Узелкова П. Нилин определял ключ предстоящего изложения. И хотя фразы в обеих повестях близки по смыслу, и портрет Узелкова совпадает, ключ - разный. Когда повесть начиналась: "Мы с Венькой Малышевым работали в уголовном розыске. А Яшка Узелков был собственным корреспондентом. Понятно, что он немножко фасонил перед нами", - когда дальше следовало подробное описание больших оттопыренных, так называемых музыкальных Яшкиных ушей, читатель настраивался на разговор легкий, свободный, не сулящий больших откровений. Строгое начало "Жестокости" готовит совсем к другому: "Мне запомнился Узелков именно таким, каким увидели мы его впервые у нас в дежурке". А дальше, казалось бы, незначительные отклонения. Смешная подробность - Яшкины "музыкальные уши" - потеснилась, дав впереди себя место чуть более подробному описанию Яшкиной внешности. К прежней характеристике "маленький молодой человек в заячьей папахе, в собачьей дохе, с брезентовым портфелем под мышкой" прибавились кое-какие уточнения. Да, маленький, и к тому же "щуплый", да в папахе и в собачьей дохе, но папаха - "заячья", а доха "пестрая". Первая характеристика относилась к парню скорее забавному, чем смешному. Она была безобиднее. Маленький человек в папахе выглядит менее претенциозно и нелепо, чем маленький щуплый, в заячьей папахе и пестрой собачьей дохе. С самого начала произошло как бы переключение стрелки. Общее направление вроде бы прежнее. Однако движение идет по другим, пока что близким рельсам. И еще трудно предвидеть, куда оно приведет. Ясно одно: Яшка Узелков теперь вызывает более пристальное внимание рассказчика, которому уже недостаточно прежних подробностей, деталей, и он кропотливо выискивает новые. Такие подробности укрепляют его в настороженном отношении к бойкому корреспонденту губернской газеты. стр. 137 -------------------------------------------------------------------------------- Но и сам рассказчик тоже изменился. Он все так же восторженно верен Веньке Малышеву; не всегда понимает побуждения друга, иногда пытается спорить, но безгранично и восхищенно доверяет ему. Однако у рассказчика появилось право, оценивая Яшку Узелкова, добавить: "...теперь, по прошествии многих лет". Прежде, за год-два до войны, он так еще не говорил, не мог сказать, хотя и тогда миновало уже немало лет со дня Венькиных похорон. Видно, годы годам - рознь. Бывают такие, что просветляют сознание, открывают сокровенное в минувшем и настоящем, в чем-то существенном сближая их. А бывают и действующие в обратном направлении. Повесть "О любви" писалась в предвоенную пору. И рассказчик, как и автор, не видел связи между давним выстрелом Веньки и трагическими событиями предвоенного пятилетия... Более того, рассказчик и автор были убеждены: Венькина история - частная, случайная, история неудачной любви и только любви. Даже названием это, подчеркивали. А коль о любви, то все на месте: Юлька, не испытывавшая к Веньке серьезных чувств, передала Узеякову Венькино письмо с предложением руки и сердца" в трогательной комсомольской манере тех лет ("...Обещаю всю жизнь любить тебя, как товарища"), и со злосчастным признанием в давно излеченной "секретной болезни". Узелков издевательски вернул письмо Веньке. Кто же виноват в Венькином несчастье? Никто. Конечно, Юлька нехорошо поступила, и Узелков вел себя неблагородно. Но за что судить Юльку, не любившую Веньку и ничего ему не обещавшую, за что осуждать Узелкова, если они с Венькой не скрывали неприязни друг к другу. И неприязнь эта вызвана не только литературными красотами завиральных очерков Узелкова, но и взаимной ревностью - Узелков тоже ухаживал за Юлькой. И уж кто менее всего причастен к гибели Веньки Малышева, так это начальник уголовного розыска - добрый, хоть и не слишком проницательный папаша своих юных горячих подчиненных. И, право же, можно ему простить теплое отношение к Узелкову. Начальник не так давно был провинциальным цирковым артистом, чей ангажемент зависел от мнения репортера... Но стоило рассказчику "по прошествии многих лет" вновь вернуться в места и к событиям своей молодости, чтобы многое открылось ему в совсем другом свете. И хотя, как подтвердилось, Узелков щуплый малый и не ахти какой умный, он по-своему крупнее, чем некогда предположил автор (в данном случае между автором и рассказчиком можно ставить знак равенства). В обеих повестях Венька потешается над писаниями Узелкова, возмущается Яшкиным "художественным вымыслом". Но только в "Жестокости" получает общественное Истолкование роскошный журналистский стиль Узелкова. Яшка теперь не просто тешит самолюбие, он убежден, что, привирая, украшая, домысливая, делает полезное, нужное советской власти дело. И такое мнение - стр. 138 -------------------------------------------------------------------------------- "Жестокость" дает нам возможность в этом убедиться - вытекает из общей системы воззрений Узелкова. Впрочем, не его одного. И доброжелательство начальника угрозыска к Узелкову совсем не так безобидно, как выглядело в давней повести. В "Жестокости" первое же представление начальника дано в несколько отличной от повести "О любви" тональности. Зимой сотрудники угрозыска составляли "опись наиболее выдающихся происшествий, представляющих, как говорил наш начальник, известный интерес для криминалистической науки" ("О любви"). "...Как любил цветисто выражаться наш начальник", - уточняется фраза в "Жестокости". Эти ранее отсутствовавшие уточнения, то тут, то там появившиеся подробности, свежим глазом уловленные эпитеты с первых страниц "Жестокости" рисуют Узелкова и начальника как Венькиных антиподов, людей, с, которыми теперешнему Веньке Малышеву неизбежно, так или иначе придется столкнуться. Потому что "Жестокость" - в том ее принципиальное отличие от своей предвоенной предшественницы - повесть о конфликте, трагическом конфликте Веньки Малышева с начальником и Узелковым. Веньке предстоит вести бой на широком фронте, более широком, чем он в состоянии охватить своим юношеским умом. Его дорогой ценой оплаченная беда в том и заключается, что ходом собственной жизни, и ходом истории он подготовлен лишь для борьбы с явными, очевидными врагами, вроде "императора всея тайги" Кости Воронцова. Но именно то, как он ведет эту, понятную ему борьбу, и делает Веньку антагонистом начальника угрозыска, журналиста Узелкова и тех, кто разделяет их умонастроения. В "Жестокости" Венькины действия против Кости Воронцова и таежных банд выступают на первый план, а в повести "О любви" они были необязательным фоном, наивным средством передать колорит времени. Собственно говоря, в повествовании "О любви" строгой необходимости в угрозыске, разгроме банд не существовало. Можно было обойтись и без них. В конечном счете они оправданы лишь одним: тем, что впоследствии дали толчок для нового понимания Венькиной истории. С таким новым подходом мы сталкиваемся, едва речь заходит о боевых операциях. В повести "О любви" о них говорилось походя, как о чем-то второстепенном и малозначащем. Их характер, смысл не беспокоили автора. Он довольствовался лежащей на самой поверхности возможностью изобразить живописность схваток и Венькино бесстрашие. Автор откровенно любовался боевой отвагой Веньки, который был дважды ранен, но не покинул своего места. Правда, автор солидаризировался с начальником угрозыска, отечески пожурившим Веньку и безапелляционно заявившим: "Помощник начальника по секретно-оперативной части не имеет права горячиться". Это умозаключение и послужило выводом из боя с бандитами, стр. 139 -------------------------------------------------------------------------------- описанного в бравурном духе, и последующее негодование Веньки по поводу высокопарного очерка Узелкова ("Этот юноша-комсомолец с пылающим взором совершал буквально чудеса храбрости") выглядело не столь уж принципиальным, - Яшка "перебрал" только насчет "пылающего взора". Но какие глубокие метаморфозы претерпел первый бой, когда писатель, спустя годы, вернулся к нему в "Жестокости". Все "так" и "не так". И "не так" куда существеннее, нежели "так". Сцена с танцующими конями исчезла. Она оказалась ни к чему. Одна-единственная фраза - "Эта операция закончилась в тот же день к вечеру" - и только. Зато все, что произошло потом, когда убитых и арестованных привезли в угрозыск, приобрело смысл глубокий, расширительный. "Венька Малышев долго рассматривал убитых... Я спросил, как прошла операция. - Глупо, - сказал Венька и кивнул на убитых. - Ты смотри, что наделал этот наш припадочный - Иосиф Голубчик..." Раньше Голубчика и в помине не было, прежнему Веньке и в голову не приходило бродить по двору, рассматривая убитых. А теперь он стоял над трупом пятнадцатилетнего Зубка, адъютанта убитого атамана Клочкова, и не в силах был подавить обуревавшие его чувства. "- Ты смотри, куда он ему попал, - расстегнул на мертвом бекешу Венька. - Прямо в самое сердце. Вот свинья худая! Ну кто его просил убивать мальчишку?" Нескрываемая неприязнь к товарищу и скорбь по убитому - не здесь ли ключ к новому пониманию образа Веньки Малышева? В Венькином отношении к застреленным нет ни грана сострадательного всепрощения. Он - солдат, он знает цену смелости и знает, что такое настоящий враг. Но не просто солдат, а солдат революции. Это определяет его оценку и меры смелости и меры враждебности. "- Клочков - это дерьмо, - покосился Венька на труп Клочкова. - Клочков мог из него (Зубка. - В. К.) только бандита сделать, а мы бы сделали хорошего парня. Просто мирового парня сделали бы... - Не думаю, - сказал я. - Ты что, глупый, что ли? - вдруг как бы удивился Венька, поглядев на меня". О том, что ведущая тема последних произведений П. Нилина - тема доверия, говорилось и писалось неоднократно. Так оно и есть. И все же подобное определение не исчерпывает тему. Венькино доверие к людям - это прежде всего доверие к революции, вера в ее переубеждающую, перевоспитывающую, возрождающую человека силу. Нет, не всякого человека. Венька не наивный слепец. По роду своей профессии он часто сталкивается с лютыми врагами, кото- стр. 140 -------------------------------------------------------------------------------- рых не перевоспитают никакие проповеди, да к таким Венька и не полезет с проповедями. Но не с одними отъявленными врагами сводит Веньку оперативная служба. Он видит среди крестьян и людей запутавшихся, отчаявшихся, людей, которые отвергают новую власть, ибо не поняли ее истинных устремлений. Такие мысли не посещают ни начальника угрозыска, ни Узелкова, ни Голубчика. Для недоучившегося гимназиста Голубчика и недалекого циркача-начальника все проще пареной репы: раз не с нами, значит - враг, а раз враг - получай пулю. В такой логике для Узелкова заключена высшая сермяжная правда. Тщедушному Яшке как нельзя более по душе "героическая" жестокость, он готов ее романтизировать и с энтузиазмом прославлять в своих пафосных корреспонденциях. А Венька считает Голубчика припадочным, отрицает его геройство. Ведь в Зубка легче было стрелять, чем не стрелять. Для Веньки же геройство заключается в том, что делать всего труднее, что не дает живописного эффекта, но приносит самый большой человеческий, общественный результат. В "Жестокости" мы сталкиваемся с таким пониманием героизма, которого нет в повести "О любви", где были красиво танцующие кони и бой напоминал спектакль. "Жестокость" - повесть о революционной убежденности и отваге Веньки Малышева. Одно не отделимо от другого. И писателю всего важнее та отвага, в какой наиболее полно и отчетливо проявляется Венькина убежденность. Хладнокровно командовать под выстрелами мог бы, вероятно, и начальник, и любой не трусливый сотрудник угрозыска. К Венькиной характеристике это ничего бы не прибавило. И красивая сцена за ненадобностью ушла, замененная несколькими словами, необходимыми, чтобы ввести в самое важное - в последствия этой исчезнувшей сцены. На протяжении всей "Жестокости" не встретится ничего подобного этой сцене. То, что прежде всего просится на бумагу, как ярчайшее доказательство боевой отваги, ни на минуту не привлечет писателя. Прикажи начальник, и в тайгу пошел бы любой из молодых сотрудников. И коль приказали, разведывал бы вражеские явки и тайники, коль потребовалось, брался бы за оружие. Но Венька, во-первых, идет не по приказу, а по собственному влечению, а, во-вторых, делает еще и то, что его сотоварищи, к великому сожалению, делать не умеют. Он передает свою убежденность другим, пока что не разделяющим его взглядов. Вопреки своему желанию, Венька неизбежно втягивается в конфликт с теми, кто ему мешает то ли тупым раздраженным недоверием (начальник угрозыска), то ли демагогическим фанфаронством (Узелков), то ли "припадочным героизмом" (Голубчик). В небольшом эпизоде осмотра убитых, в отрывочных разговорах у трупа Зубка обозначаются направления, по которым стр. 141 -------------------------------------------------------------------------------- предстоит развиваться повести, определяется ее гуманистическая философская суть. Однако гуманное кредо Веньки не многого стоило бы, окажись он неспособен практически осуществлять его. Венька Малышев - малообразованный помощник начальника уездного угрозыска, и обязанности его определены совершенно недвусмысленно: покончить со зловещим наследием гражданской войны - бандитизмом. Совместима ли убежденная Венькина человечность с такой обязанностью? Повесть отвечает прямо: да, совместима; более того, эта неизбежно суровая по своему назначению работа отвечает гуманным целям революции, так как меры принуждения к отъявленным врагам сочетаются с мерами убеждения по отношению к тем, кого можно убедить. В повести "О любви" Лазарь Баукин был ни к чему, он отсутствовал. "Жестокость" без Лазаря Баукина не состоялась бы. Отношением к Баукину поверяются основные персонажи новой повести. Лазарь принадлежит к числу литературных героев с двойной функцией. Он действует сам по себе и вместе с тем служит как бы оселком для других; Нам поначалу понятнее реакция рассказчика, Коли Соловьева и даже возмущенно рявкающего начальника, чем странная сдержанность Веньки Малышева. Тем более, что Лазарь тут же признается: это он стрелял в Веньку, да жаль - лишь ранил, а не убил. При первом знакомстве с Баукиным Венька не строит далеко идущих планов. Его заинтересовал спокойный в своей ярости рыжебородый мужик, чистосердечно сожалеющий, что не ухлопал чекиста и отказывающийся назвать свою фамилию. Однако то была не праздная любознательность, а острый интерес к людям, стремление разобраться в причинах, заставляющих их предпочесть ту или другую сторону баррикад. "- Вот я и хочу понять, кто он такой. Мне это интересно. Мне вообще интересно, какие бывают люди. Не все же одинаковые". Испытывать подобный интерес - это одно. Суметь удовлетворить его - другое. Третье же - цель проникновения в чужую душу, которая у кого-кого, а уж у Лазаря Баукина наверняка - потемки. Пока что несомненна первая задача Веньки - раскусить Лазаря Баукина. Сумеет ли он ее решить, а если решит, чего добьется? С появлением Баукина повесть вступает в полосу сложных проблем и конфликтов. Разгром банды Клочкова - поворотный пункт. После него "Жестокость" все дальше отходит от повести "О любви" и по мере своего удаления обретает качества, благодаря которым не столько развивает прежний сюжет, сколько все определённее заменяет его новым. В повести "О любви" разгром клочковской оравы имел лишь стр. 142 -------------------------------------------------------------------------------- одно последствие: взрыв Венькиного негодования. Его вывела из себя буйная фантазия Яши Узелкова, цветисто расписавшего недавний бой. "- Можешь к нам больше не ходить. Нам брехуны не нужны. С пылающим взором". Однако ссора временно отступила на задний план. "Нас занимало теперь новое явление" - красавица кассирша Юлька. Повесть "О любви" окончательно вошла в русло, обозначенное названием. И последствия Венькиных разногласий с Яшкой сказались лишь в обуженных пределах этой темы. "Жестокость" же после разгрома банды Клочкова и встречи Веньки с Баукиным вырвалась из коридоров угрозыска, из продовольственного магазина, где работала Юлька, из ресторана Долгушина, где свободными субботними вечерами Венька с другом пил пиво - в заснеженную тайгу, в затерянные на заимках села. Вырвалась, ибо ее повел туда удравший из тюрьмы Лазарь Баукин и устремившийся вслед за ним, так и не пожелавший отказаться от своих намерений Венька Малышев. Баукин, который выходит на авансцену только в начале и в конце "Жестокости", по существу определяет ее динамику. Чтобы встретиться с ним, Венька не однажды покидает свои Дудари, бродит по тайге, с помощью Лазаря устанавливает западню для Кости Воронцова. По мере развития событий Баукин, оставаясь в тени, играет все большую роль в судьбе Веньки Малышева. Однако автор не отказался и от "нового явления" - Юльки. Но теперь история взаимоотношений Веньки с красивой кассиршей приобрела совсем иной смысл. Сохраняя кое-какое внешнее сходство, она подверглась коренному переосмыслению, связанному с новой нагрузкой, возложенной автором на своего героя. Венька упорно, день и ночь возился с Лазарем Баукиным, возился так, как не принято было в угрозыске. И чем ближе сходился с Баукиным, тем сердечнее к нему относился. Желая спасти Лазаря от расстрела, Венька не указал в протоколе, что тот его ранил, и просил товарищей умолчать об этом. Побег Баукина - критическое испытание для Веньки. И для автора тоже. Венька мог бы отказаться от своих перевоспитательных идей, махнуть на них рукой и, не мудрствуя лукаво, ловить бандитов. Перед писателем открывались завлекательные возможности изобразить "сыщицкие" приключения Малышева, "закрутить" такую детективную интригу, что любо-дорого. Но ни Венька, ни автор не изменили себе. Венька живет с постоянным сознанием величайшей ответственности за все происходящее - "кто бы что ни делал". Второй краеугольный камень малышевских воззрений таков: "Венька жил искренним убеждением, что все умные мастеровые люди, где бы они ни находились, должны стоять за советскую власть. И если они почему-нибудь против советской власти, значит, в их мозгу есть какая-то ошибка". И он, Венька Малышев, из стр. 143 -------------------------------------------------------------------------------- уездного угрозыска, должен устранить эту ошибку. Сохранись она, будет нарушена величайшая справедливость, за" которую Венька считает себя ответственным, ради которой он живет, что ни день рискуя головой. Герой повести "О любви" ни о чем подобном и не помышлял. А герой "Жестокости" не только помышляет, не только вполне определенно формулирует свои мысли, но ни на шаг ни в чем не отступает от них. Он стоит за них до последнего, до роковой минуты гибели. И гибнет потому, что не может примирить собственные мысли с произошедшим. Со времени своего первого появления в литературе Венька словно повзрослел, проник в жизнь на большую глубину. У него появились твердые принципы, сам же он стал мягче. Сделался беспощаднее к себе и добрее к другим. Изменилась даже его интонация. Услышав, что Долгушин, наверно, подбавляет в пиво водку, прежний Венька рубил: "- Надо проверить... Я возьму его, щуку, за жабры". Угроза вытекала непосредственно из предположения, и Венька, хотя это и не его дело, брался ее осуществить. В новой повести прежняя реплика звучит иначе и иначе характеризует Веньку: "- Надо это проверить... Пусть инспекция проверит, и в случае чего надо его взять за жабры". Венька из "Жестокости", удостоверившись, что Лазарь Баукин "умный мастеровой" человек, уже не мог отказаться от борьбы за него, даже тогда, когда тот удрал из-под стражи. Чем дальше проникал Венька в тайгу, чем лучше узнавал таежную жизнь и жизнь Лазаря, тем вернее постигал корни ошибки Баукина и многих его приятелей. Он уже видел: дело не только в том, что Лазаря распропагандировали таежные атаманы из белых офицеров. Горемычная солдатская судьба толкнула бедняка Лазаря Баукина на бандитскую Тропу. И происходившее вокруг мешало с нее свернуть. "Бедным могла бы понравиться советская власть. Но она здесь еще не дала того, что сразу почувствовали бедные крестьяне Центральной России. Она не распределяла помещичьих земель, которых не было здесь. Она пока что не столько давала, сколько брала. И не могла не брать. Она брала в первую очередь хлеб, чтобы поддержать голодающее население центральных губерний. Она обещала дать взамен по дешевой цене и в скором времени сарпинку и ситец, керосин и соль. Но пока что обещания свои она выполнить не могла. Она недавно отвоевалась, совсем недавно приступила к хозяйственным делам, эта новая власть, разгромившая тут, в Сибири, Колчака. Ее нехватки, просчеты, неопытность были пока еще виднее ее преимуществ". стр. 144 -------------------------------------------------------------------------------- Такой необходимый для понимания взаимоотношений Веньки с Лазарем анализ экономических и политических обстоятельств теперь под силу умудренному годами рассказчику. А Венька все это постиг еще тогда. Постиг и проникся чувством ответственности перед таежными жителями. И Венька снова и снова отправлялся в тайгу. Налаживал отношения с Баукиным, искал следы Воронцова. И вместе с тем не с крестьянам правду. Револьвер ему не понадобился потому, что его слово оказалось убедительнее пули. Этому слову поверил во многом изверившийся Лазарь Баукин. Венькины доводы опирались на ленинскую политику в крестьянском вопросе. Венька, не отдавая себе в том отчета, в какой-то мере сам олицетворял гибкость и гуманность этой политики. Его характер удивительно соответствовал наиболее человечным общественным начинаниям революции. Наблюдательный, неторопливо все взвешивающий Баукин разочаровался в своих главарях, убедился, что они менее всего радеют за бедняка-крестьянина. А мальчишку-чекиста из Угрозыска, выходит, тревожат судьбы таежных жителей и он, отчаянный, лезет в одиночку туда, куда и целым отрядом лучше не лазить. Почему, спросят, в одиночку, у него же был надежный друг, который, спустя годы, поведал людям горькую Венькину историю? Именно "спустя годы". Потребовалось более трех десятилетий, чтобы рассказчик, некогда живший с Венькой в одной комнате, доискался до истинного смысла разыгравшейся на его глазах трагедии, понял, каким удивительным человеком был помощник начальника угрозыска. В 1939 году, впервые приступив к своему повествованию, рассказчик (да и писатель), как мы видим, этого не понимал. При "втором заходе" рассказчик не скрывает своего прежнего недоумения, честно признается в нем. В "Жестокости" рассказчик дорог писателю своей откровенностью, своей способностью сейчас признаться в прежней наивности, даже ограниченности, дорог с годами пришедшей мудростью. А тогда, тогда он считал: "я живу, как растет трава". И действительно так жил. При благородных устремлениях ему многого недоставало, его уму недоставало широты, смелости, его душе - активности. Он был верным, но пассивным Венькиным другом. Венька же искал людей духовно деятельных, способных отстаивать свои взгляды и тогда, когда с ними далеко не все соглашаются. Модернизировать прежние отношения Веньки с рассказчиком значило для писателя вступить на компромиссный путь упрощений, значило снять с Веньки часть груза, который тот мужественно нес в одиночку. Имелся лишь один выход: позволить рассказчику "вырасти", сдвинуться наконец-то с точки, на какой он стоял в двадцать третьем году и продолжал стоять в тридцать девятом. стр. 145 -------------------------------------------------------------------------------- Человек того уровня в 1956 году уже вряд ли смог бы сказать о Веньке что-нибудь заслуживающее серьезного внимания. Он бы так и не понял особенность тогдашнего Венькиного положения, его жадных поисков родственной души. А не поняв, не мог бы понять ни Венькиного отношения к Лазарю, ни Венькиного отношения к Юле. В повести "О любви" все обстояло донельзя просто. Увидел парень красивую девушку и влюбился в нее с первого взгляда. Поговорил с ней однажды - и сразу же решил: женюсь. Единственное, что смущало Веньку, - "секретная болезнь", которую он некогда подцепил, но сумел благополучно вылечить. И мысль о письме пришла на ум не ему, а другу-рассказчику. Венька моментально ее принял и написал письмо, заканчивающееся так:- "Я хочу, чтобы у нас были дети и чтобы мы учили их, что финтить никогда не надо. Подумай и ответь мне в письме. Жму твою красивую руку, обещаю всю жизнь любить тебя, как товарища. С комсомольским приветом. В. Малышев. 15 апреля 1923 года". Узнав, что Юлька передала письмо Узелкову, Венька сказал: "- Пусть... Я сам виноват, что поверил. Какой же я работник уголовного розыска..." Достал револьвер и выстрелил в висок. Работник Малышев, вероятно, был все же неплохой, а вот человек - донельзя примитивный. Самоубийство он - совершил под влиянием минутного настроения, словно бы более всего расстроенный своим служебным несоответствием. Хотя в названии новой повести нет слова "любовь" и линия взаимоотношений Веньки и Юли не определяет ее сюжетное развитие, она, эта повесть, рассказывает о чистой любви двух, как говорили некогда, предназначенных друг другу людей. Однако сам Венька влюбился в Юлю раньше, чем почувствовал, что она ему "предназначена", и Юлька заинтересовалась им прежде, чем по-настоящему его оценила. Зарождение любви в "Жестокости" напоминает давнюю повесть. Но повесть "О любви" лишь констатировала: девушка необычайно хороша собой, и не старалась объяснить секрет Юлиной привлекательности, не стремилась соотнести эту красоту с душевным содержанием. "Жестокость" позволила нам увидеть Юлю вживе, "ее большие, навсегда удивленные, насмешливо-озорные и добрые глаза, ее волнистые, легкие волосы". Мы узнали - она "веселая и грустная, медлительная и быстрая, с гибким и сильным телом". Портрет убеждал и в духовной красоте Юли. Потому-то Юлин образ с такой силой и страстью захватил Веньку. И все-таки должно было произойти очень важное событие, которое открыло молодым людям друг друга, одно из тех кардинальных событий, какие освещают "Жестокость", позволяют увидеть всю Венькину историю в ее истинном свете. стр. 146 -------------------------------------------------------------------------------- На комсомольское собрание в Дудари прибыл видный работник губкома комсомола, журналист и лектор Борис Сумской, чтобы прочитать антирелигиозный доклад. Сумской - опытный агитатор, он умело строит доклад, от мирового капитализма и римского папы прямо переходит к комсомольцам, "которые никак не могут освободиться от религиозного дурмана. Тут один шаг до предательства интересов пролетариата..." Двадцатые годы - время суровой логики. И непосредственный переход от римского папы к провинившемуся комсомольцу Егорову никого, в том числе и Веньку Малышева, не удивлял. Надо было лишь удостовериться - действительно ли провинился Егоров и какова степень его вины. Однако обязательно ли это, если уком уже сказал свое слово и исключил Егорова из комсомола? Так возникает первое разногласие, которое искушенный Сумской пытается погасить быстро и бесповоротно. Когда Васька Царицын просит доложить собранию о деле Егорова, Сумской многозначительно отводит просьбу: "Значит здесь, на собрании, имеются элементы, желающие выгородить Егорова. Понятно. Но я должен предупредить, что это не выйдет. Не выйдет!" Вероятно, и не вышло бы, не вмешайся Венька Малышев. Васька Царицын, хоть и задал свой вопрос, после первых же ответов Егорова предложил утвердить решение бюро укома: "Нам двоедушных в комсомоле не надо, которые живут и нашим и вашим..." Эти же слова о "наших" и "ваших" произнес перед собранием Венька, и не отошел бы от них, если б убедился, что Егоров участвовал в крестинах. Ему было ненавистно любое двоедушие. Но Венька не разрешал себе верить только обвинению и заранее не доверять обвиняемому. Коль рабочий паренек со слезами на глазах твердит: не был в церкви и лишь дома выпил настойку, почему ему верят меньше, чем церковному старосте, "разоблачившему" комсомольца? Прямодушие Егорова прежде всего и привлекало Веньку. Честность для Веньки высшая и первая мера человеческих поступков. Он поверил Егорову и встал на его защиту. И едва он замолчал, слово взяла Юля: "- Я вполне согласна с этим товарищем, который только что выступал... Он ставит вопрос совершенно правильно, по-комсомольски..." Венька Малышев одержал двойную победу. Он повернул собрание. И он не ошибся в Юльке. Да, она - верный товарищ, думающий так же, как и он. В недолгой Венькиной жизни нечасты счастливые минуты. Сейчас наступила одна из них. И Венька удостоил девушку высшей похвалы из всех, какие знал. "Принципиальная", - сказал он. Венька апеллировал к совести и правде, к совести комсомольца, к правде фактов. Узелков совесть и правду признавал лишь стр. 147 -------------------------------------------------------------------------------- как религиозные категории и поэтому легко их отбрасывал. Частный случай, такой, как, скажем, история Егорова, для него значения не имел. Ему было абсолютно неважно, останется ли Егоров в комсомоле или будет исключен. Узелков исходил из превратно понимаемых высших соображений. "Иногда, в политических интересах, надо сурово наказать одного, чтобы на этом примере научить тысячи..." А что значит один человек в масштабах государства? "В огромном государстве, даже в пределах одной губернии, его и не заметишь. Как какой-нибудь гвоздик. А тем не менее на его деле мы могли бы научить многих..." Что такое судьба какого-то там Егорова по сравнению с актуальными задачами антирелигиозной пропаганды. Или судьба какого-то Баукина по сравнению с необходимостью поднять" авторитет органов власти. Венька буквально застонал, услышав, что надо сурово наказать одного, безотносительно к тому, виноват он или нет, дабы на его примере научить тысячи. Венька начинает сознавать: ложь, приукрашивание, фанфаронство, пронизывающие узелковские опусы, - выражение вполне определенных взглядов, настроений. Ведь Узелков не сомневается: так надо для пользы дела. Ему не приходило в голову, что высокие цели революции не совместимы с низкими приемами их осуществления, что если допускается несправедливость по отношению к честному трудовому человеку, от нее страдает не только этот человек, но и революция. А Малышев не видел, не признавал оправданий для лжи, он считал: "...врать - это значит всегда чего-то бояться. Это буржуям надо врать, потому что они боятся, что правда против них, потому что они обманывают народ в свою пользу. А мы можем говорить в любое время всю правду. Нам скрывать нечего... Правда всегда за нас. Пусть горькая, пусть неприглядная, но раз правда - значит за нас". Во время спора Венька впервые почувствовал: узелковские воззрения и узелковская практика - не пустяк. И неспроста Узелков держится, "как заведующий всей советской властью... как будто у него есть особые права". Однако Венька еще не мог охватить взглядом весь узелковский лагерь, увидеть, что Яшкина философия определяет и громогласные речи самоуверенного Сумского, и истеричную жестокость равнодушного к людям Голубчика, и демагогию тщеславного начальника уголовного розыска. Веньке необходим был близкий и умный друг, который помог бы во всем разобраться, укрепил бы веру в собственную правоту, который бы разделял его взгляды и его тревогу. Поэтому он так рвался сейчас к Юльке. Ведь было же в Юльке что-то, внушавшее надежды. "Эх, Юля, Юля! Наверно, и в пятьдесят лет и позже не разгадать мне, что было в тебе такое притягательное, что увлекало, стр. 148 -------------------------------------------------------------------------------- и радовало, и мучило нас. Но ведь было что-то, от чего и волновались и робели мы перед тобой". Но это "что-то", так и не разгаданное рассказчиком, осталось и для нас тайной за семью печатями. Добрые слова о Юльке порой приходится принимать на веру. Новое качество Юльки не прояснено до конца, недостаточно подтверждено действием в "Жестокости". Без столкновения с Сумским и спора с Узелковым Венька не был бы в наших глазах героичен в той мере и том смысле, в каком он героичен сейчас. Ибо героизм его не только героизм действий и поступков, но и бесстрашие мысли. И еще одним обстоятельством важно комсомольское собрание, а также последовавшая за ним схватка с Узелковым. Отныне Венькина любовь неотделима от его дум, устремлений, дел. Она - вернейшее подтверждение цельности и целеустремленности его натуры. Рассказчику нравится решительность и смелость его друга, Нравится, что он простодушен, застенчив и доверчив, а когда требуют обстоятельства - хитер и даже груб. Его восхищает способность Веньки побеждать испуг и ненавязчиво взбадривать товарищей. Но всего дороже ему Венькина честность - честность коммуниста-ленинца. Работа заставляет Веньку ежедневно измерять дно человеческой жизни, соприкасаться с убийцами, жуликами, спекулянтами. Здесь так легко утерять критерий, преисполниться отчаяния, неверия в людей и будущее. Верность ленинским идеям удерживает Веньку на "заданной" высоте, позволяет сохранить себя, свое духовное достояние, веру в завтрашний день. Взглядом советского человека он взирает на окружающее и не может со многим смириться - не только с узелковским политиканством, но и с мелочами повседневности. Равенство и доброжелательство людей, благородство и честность в их отношениях представлялись Веньке коммунистической нормой. Иначе он не мыслил жизни, не представлял себе будущего. И когда видел: эту норму не принимают многие из тех, кто должен был бы принимать, он мучился, замыкался, уныние охватывало его. Привязчивый и доверчивый, Венька все меньше делится своими мыслями с другом, утаивает от него подробности таежных странствий и встреч. Поэтому из повести мы очень немногое узнаем о беседах с Лазарем, о деталях подготовки ловушки для Воронцова; по конечным результатам, по обрывкам последующих разговоров мы должны сами восстановить всю картину. Писатель требует от читателя умственной активности. После спора с Узелковым Венькина подавленность особенно-ощутима. Теперь его надежды более всего связаны с Юлей. Главное для него - сохранить честность в отношениях с стр. 149 -------------------------------------------------------------------------------- Юлей, не допустить не только лжи, но и малейшей недосказанности. Эта обостренная донельзя честность и заставляет Веньку после мучительных раздумий написать письмо Юле. В "Жестокости" мысль о письме приходит в голову не рассказчику, а самому Веньке. И он пишет письмо, которое кончается знакомыми нам, но такими непохожими на прежние, фразами: "Я хочу, чтобы жизнь наша была чистой, как родник, чтобы мы понимали друг друга с полуслова и никогда бы не ссорились, как другие, которых мы наблюдаем каждый день. Подумай хорошенько, взвесь все обстоятельства за и против и ответь мне, пожалуйста, в письме или в записке, если тебе неловко отвечать на словах, как мне в эту минуту, в эту душную ночь перед грозой, когда я все это пишу и волнуюсь. Крепко жму твою красивую руку, робко гляжу в твои честные, таинственные глаза, обещаю любить тебя всю жизнь, как самого любимого товарища. С комсомольским приветом. Вениамин Малышев" Письмо из повести "О любви" написано человеком, не размышлявшим о жизни. Этот человек хотел жениться, иметь детей и не хотел "финтить". Он спешил пожать "красивую руку". Ему нужно было лишь одно - согласие девушки, о которой он особенно-то не думал, довольствуясь тем, что она красива. Сквозь строки письма из "Жестокости" встает образ совсем другого человека, не многим напоминающего своего предшественника. Этот жаждет "чистой, как родник" жизни, непохожей на ту, какой довольствуются другие. Он трогательно бережен к любимой. Пусть она не торопится - хотя Венька исступленно мечтает о скором ответе, - пусть делает так, как сочтет возможным. И все-таки Венька ошибся, чего-то не разгадал в девушке. Он слишком нетерпим к уровню, на котором частенько строились вокруг него человеческие отношения. Ослепленный безоглядной любовью, он в этот раз довел собственную честность до стадии оскорбивших Юлю ненужных уведомлений о "секретной болезни". Юля оказалась духовно ближе Веньке, чем он предполагал и мечтал. Но удостовериться в этом Малышеву уже не довелось. Письмо было отправлено накануне решившей Венькину участь операции по поимке "императора всея тайги" Константина Воронцова. "Жестокость" - и здесь мы снова наталкиваемся на ее отличие от повести "О любви" - с первых своих страниц неумолимо идет к развязке, в которой смыкаются две основные ее линии: Венькина борьба с Воронцовым и Венькина борьба с Узелковым и начальником угрозыска. Над Воронцовым Венька одерживает нелегко дающуюся ему победу, в единоборстве с начальником и Узелковым терпит неудачу. стр. 150 -------------------------------------------------------------------------------- В "Жестокости" обе линии взаимно обусловлены. Венька побеждает коварного и изворотливого Воронцова потому, что противопоставляет ему не только собственную смелость, но и потому, что действует здесь в соответствии со своими принципами гуманности и терпеливого доверия. В повести "О любви" у Веньки своих принципов, противопоставляющих его начальнику, не было, и не было никакой обязательности в том, что Воронцова изловил Венька, а, скажем, не начальник или кто-нибудь еще. Автор охотно живописал разгром банды Крючкова, зато победа над Воронцовым для него не представляла ни малейшего интереса, казалась пустяком. "Этот факт, такой, казалось бы, значительный, никого из нас, однако, не удивил и даже не сильно обрадовал в первое время. Уж слишком долго мы мечтали об этом случае и слишком просто осуществилась наша мечта". Веньке "этот факт" дал основание самонадеянно заявить: " - Вот видите, товарищ начальник, я вам пообещал и сделал. Мое слово - камень". А по поводу любовницы Воронцова, благодаря которой и был схвачен "император", Венька высказался так: " - Ну, и стерва. Застрелил бы, не дрогнув. Вот такая может тысячи людей погубить. Никого ей на свете не жалко". Лишь спустя годы, в "Жестокости", писатель распутал клубок, отброшенный им когда-то. И едва заметная прежде нить привела его к событиям, о которых он ранее, как видно, и не подозревал. Венька Малышев из "Жестокости" с удивительной самоотдачей и изобретательностью ищет Воронцова. Для него поимка "императора", не просто выполнение служебной обязанности, а еще один шаг к общему очищению жизни, устранению из нее насилия, обмана, террора. И дело здесь менее всего в обещании, данном начальнику, а в Венькином чувстве ответственности за все, что есть и будет, в чувстве ответственности перед таежными жителями. Как ни ловок и отважен Венька, самому ему не удалось бы проникнуть к Кланьке Звягиной и поймать Воронцова. Правда, он мог бы привлечь к делу других сотрудников угрозыска. Однако предпочел иной вариант. Он решил прибегнуть к помощи Лазаря, к помощи бедняков-крестьян, желавших вырваться из засасывающего бандитского омута. Подобный оборот имел в Венькиных глазах свои несомненные преимущества, так как гарантировал от излишнего кровопролития-с одной стороны; а с другой, - делал Баукина активным противником Воронцова, раз и навсегда отрывал его от бандитов. Венькины соображения оставались недоступными начальнику угрозыска. Тот не возражал против привлечения бывших бандитов к поимке Воронцова. Но принимал это лишь как ловкий тактический ход, лично его ни к чему не обязывающий. стр. 151 -------------------------------------------------------------------------------- Начальник менее всего помышлял о мужиках из тайги. Он думал о престиже угрозыска, о собственной славе. И мысль о лаврах занимала здесь не последнее место. А для того, чтобы поднять престиж, укрепить свой авторитет, - удостоиться наград, надо было прежде всего умалить роль Баукина. И тут случилось самое для Веньки страшное, нарушавшее его обещание Лазарю и не вызванное никакой практической необходимостью: телегу с Воронцовым, охраняемую Баукиным и схватившими "императора" мужиками, окружил милицейский конвой, и хотя у Баукина все еще висел за спиной обрез, он уже выглядел арестованным. И Венька сделал единственно доступное ему в такую минуту: поравнялся с Баукиным и демонстративно поехал рядом с ним, успев перед этим дерзко и прямо бросить начальнику: " - Я считаю, ...что милиции не было, когда брали Воронцова. Люди сами, без нас, это все сделали, вот эти люди. По своему убеждению. И не надо было сейчас им показывать, что мы им не доверяем, когда все дело уже сделано". Но решал не Венька, решал начальник, решала узелковская философия. Она восторжествовала. И Венька ощутил свое бессилие перед ней. Как только схватили Воронцова, Венька почувствовал усталость и тревогу. В отличие от своего предшественника из повести "О любви", он не спешил обозвать Кланьку стервой и не говорил о желании застрелить ее, но ему все же было не по себе от измены, совершенной любовницей "императора". Венька не жалел, что толкнул Кланьку на путь предательства своего любовника, то был самый верный и наименее кровавый путь поимки грозного атамана. Но к естественному чувству удовлетворения примешивалось что-то отравлявшее его. В эти дни Венька как никогда остро ощущал собственную любовь, думал о ней, и всякая любовная измена, даже идущая во благо другим людям, была для него тяжела. От созерцания ее он не испытывал большой радости. Сам же связанный Воронцов уже не интересовал Веньку. "Для Веньки в эту минуту Воронцов уже был, как говорится, пройденным этапом". "Он теперь говорил только о том, ответит ли Юля Мальцева на его письмо и что именно ответит". Венька не признавал христианского всепрощения, был тверд, подчас - беспощаден. Но существовала некая граница, отделявшая то, что он хотел и считал нужным делать, от того, что решительно отвергал. С открытыми глазами он шел на бой и прибегал тут к хитрости, видел суровую неизбежность крутых мер. Но все это в бою, только ради достижения победы и ее великих плодов, о которых мечтал. Вне боя он не признавал неоправданной жестокости. Венька никогда не сомневался в правильности того, что де- стр. 152 -------------------------------------------------------------------------------- лал, в правильности - с точки зрения советской власти, ее интересов и политики. А тут оказывалось - есть иная "политика". И она, эта неприемлемая и непонятная для Веньки "политика", одерживала верх. Потрясение было настолько велико, недоумение так горько и беспросветно, что умный, чуткий Венька допустил самый тяжкий просчет. Потерял веру в Юлю, предположил, будто она сама передала его письмо Узелкову. Так могла поступить и так поступила Юлька из повести "О любви". Но Юлька из "Жестокости" не давала и не могла дать Венькино письмо Узелкову. Оно случайно вместе с книгой попало к Яшке, который готов был уже высокомерно комментировать его. Увидеть свое письмо в руках Узелкова - это было свыше Венькиных сил, лежало за пределами доступного его пониманию. Захлестнутый волной отчаяния, он нашел для себя лишь один выход - самоубийство. Неужели это произошло из-за Узелкова? "Ведь он же ничего явно преступного не совершил. Он только прочитал чужое распечатанное письмо, случайно оказавшееся в его собственной книге. Неужели такой мелочный факт мог привести к столь печальным последствиям? Неужели такого сильного, уверенного в себе человека, как Венька Малышев, мог доконать такой тщедушный деятель, как Узелков? Но он все-таки доконал его". Однако одолел Веньку не Узелков, а узелковщина. Исход борьбы с Воронцовым, каких бы жертв она ни требовала, исторически уже был предрешен. Время определило формы и методы ее, указало социально надежного союзника - бедняков-крестьян. Эти формы и методы, привлечение такого союзника как нельзя более соответствовали и Венькиному характеру, и Венькиным представлениям о характере борьбы. Начальник мог соглашаться или не соглашаться с ними, но он невольно должен был здесь идти за Венькой. И он шел. Без особого энтузиазма, то и дело недоверчиво оглядываясь, он санкционировал Венькины шаги, и их результаты воспринимал как собственную заслугу. А борьба с Узелковыми и узелковской философией еще только разворачивалась. И до победы в ней было еще так далеко. Подготавливая поимку "императора", Венька безошибочно находил помощников и союзников. Перед широким фронтом от Узелкова до Голубчика он чувствовал себя одиноким, не видел, на кого бы можно было опереться, кому протянуть руку. А между тем, он имел потенциальных союзников. С ним была Юля, с ним были молодые сотрудники угрозыска - рассказчик, Коля Соловьев, даже суетливый Петя Бегунок, который после Венькиной гибели крикнул Голубчику: " - Обман всегда остается обманом!.. А советская власть без обмана проживет. Ей обман не нужен". стр. 153 -------------------------------------------------------------------------------- В повести "О любви" Венькина смерть вызвала скорбь рассказчика ("Нет, такого дружка, как Венька, мне больше никогда не встретить") и горестное негодование начальника ("Если б его можно было оживить... Я бы ему дал десять суток ареста... Пусть бы подумал, сукин сын, как жить на свете"...) И все. В "Жестокости" Венькина смерть - трагедия для ребят из угрозыска, для Юльки. Они поняли, кого лишились. Впервые, еще смутно им открылся истинный облик узелковых, словно озаренный вспышкой венькиного выстрела. "О любви" - повесть о несчастном случае, произошедшем с опрометчиво влюбившимся парнем. "Жестокость" - повесть с большой общественной идеей, повесть о гибели трагической и для того, кого она постигла, и для тех, в ком она вызвала взрыв первой ненависти к Узелкову. Венька уже лежал в гробу. А за гробом вышагивал Яшка Узелков и с сознанием собственной неистребимости декларировал: " - Безответственность - это, учтите, самый серьезный порок... Таким образом, в основе этого печального факта лежит грубая политическая ошибка, я бы даже сказал политическая бестактность. И этого мы не можем простить Малышеву. Мы обязаны смотреть правде в глаза". В словах Узелкова, как всегда, правда приправлена нарядной долей демагогии. Осудить Веньку проще простого. Он бы и сам, останься в живых, осудил себя. Однако не такие уж "правильные слова", как полагает рассказчик, произносит Яков Узелков. Нет, Венька выстрелил в себя не из-за безответственности. Сознание острой, глубокой ответственности заставило Веньку неожиданно выхватить наган, ибо почувствовал: случилось нечто непоправимое, и он не в состоянии отвечать за случившееся. То была минутная слабость сильного человека, доведенного до отчаяния свалившимися на него, не поддающимися его объяснению обстоятельствами. Не об оправдании самоубийства идет речь, а о необходимости постичь весь трагизм Венькиного положения, всю совокупность обстоятельств, толкнувших Веньку на это. Венька не готовился к самоубийству, не вынашивал мысль о нем, и на предшествующих страницах нет ни малейшего намека на подобный исход. Однако и в алогизме Венькиного поступка заключена огромная сила изобличения узелковых. Ведь они - тоже алогизм, чудовищное, но нелегко распознаваемое извращение советских принципов. Однако Узелковы узурпировали право говорить "от имени высшей силы, произнося могучее слово мы". Узелков живуч и опасен, благодаря тому, Что "никто не усомнится в этом его праве". Но так оставалось до поры до времени. Годы, дорогой ценой стр. 154 -------------------------------------------------------------------------------- купленный опыт, научили нас распознавать узелковых, заставили усомниться в их безапелляционном праве говорить от имени "высшей силы". И достоинство нилинской "Жестокости" в том и заключается, что она содействовала такому непримиримо ясному пониманию узелковых, обнажила корни их агрессивного приспособленчества. . Миновали поучительнейшие годы, и писатель вернулся к забытым героям. Новая встреча происходила в новых обстоятельствах. Потребовались иные, нежели раньше, методы художественного исследования. Предстояло многое переосмыслить и открыть заново, докопаться до правды, пренебрегая соблазнами имитировать ее. "Жестокость" писалась в год XX съезда партии. Дух бесстрашной и взыскующей правды помог Нилину заново увидеть Веньку Малышева, дать ему, его друзьям вторую, на сей раз полнокровную жизнь, которая делает их нашими современниками, участниками сегодняшней борьбы за ленинские нормы жизни. стр. 155