Эту историю я уже несколько раз описывал, а рассказывал о ней раз сто. В том числе и самому Лайошу Надю. Он всегда терпеливо выслушивал меня, а когда я рассказывал ее в последний раз, он не только дослушал, но в конце сделал следующее замечание: - Если бы я еще раз получил этот совет, то возможно и принял бы его. Возможно, - задумчиво сказал он. - Возможно. Наверное... Когда летом 1934 года венгерские писатели Лайош Надь и Дюла Ийеш прибыли в Москву на Первый съезд советских писателей, я был болен и лежал дома. Они устроились в гостинице, и Антал Гидаш привел их ко мне. Разговор не клеился. Он уже почти иссякал, когда в дверь комнаты постучали. Дверь открылась, прибыл новый гость. На пороге стоял широкоплечий, сильно лысеющий мужчина в мятых белых брюках, сандалиях, рубашке без галстука. Под мышкой у него была толстая папка, Лайош Надь, который до сих пор сидел, лениво развалившись в кресле, вскочил и чуть ли не вытянулся по стойке смирно. Дюла Ийеш удивленно взглянул на Лайоша Надя, затем с любопытством на пришельца. - Это действительно вы? - заговорил Лайош Надь, обращаясь к гостю, - Я, Лайош Надь, конечно, я. Пришелец протянул руку Надю, затем подошел к Ийешу и представился. - Бела Кун. Несколько мгновений тишины, затем - неожиданно - Дюла Ийеш рассмеялся. Он смеялся громко, от души, - Дюла, что с тобой? - удивленно спросил Лайош Надь. - Когда я получал паспорт, меня вызвали в полицию. "Вы можете встречаться в Москве с кем угодно, но троих людей должны избегать", - приказал полицейский комиссар. Эти три человека, все трое, которых я должен избе- стр. 239 -------------------------------------------------------------------------------- гать, сейчас находятся здесь, в комнате: Бела Кун, Антал Гидаш, Бела Иллеш... Напряжение, вызванное отчужденностью, сразу исчезло. "Мы беседуем, словно давние знакомые", - думал я тогда. Теперь я знаю, что мы разговаривали, как будущие друзья. - Ну, как дела, Лайош Надь? Как поживаете? Что делаете? - спросил Кун, закурив сигарету. - Да знаете, товарищ Кун... Человеку надоедает в течение полувека "болеть" за игрока, который всегда проигрывает. Бела Кун задумчиво посмотрел на Лайоша Надя. Мы с Гидашем переглянулись. Часто, очень часто Бела Кун советовал нам учиться у Лайоша Надя, потому что он лучше всех пишет по-венгерски, наиболее экономно, наиболее выразительно. Он не думал, что мы можем научиться у Лайоша Надя чему-нибудь другому. Бела Кун с изумлением и, возможно, несколько неодобрительно взглянул на Лайоша Надя, потом рассмеялся. - Вам надоело "болеть"? Этому легко помочь! Я скажу вам, каким образом, - произнес Бела Кун. - Перестаньте "болеть", играйте сами! Конечно, если то, что мы делаем, - нашу работу можно назвать игрой... Лайош Надь ничего не ответил. Вернее, писатель ответил почти двадцать лет спустя, - после долгих самоистязаний. Ответил на тот призыв, с которым история обратилась к нему устами Белы Куна. ГРЯЗНЫЙ ДВОР В апреле или марте 1934 года делегация московских писателей отправилась в город Горький. В состав делегации входили Панферов, Ставский и я. Мы должны были передать благодарность рабочим бумажного комбината за то, что они по просьбе писателей выпустили сверх плана, не помню уже сколько тонн, крайне необходимой тогда бумаги. Кроме благодарности, мы привезли в подарок книги. И еще одну просьбу к рабочим бумажного комбината: постараться как можно выше поднять производство. Закончив наши дела, мы осмотрели горьковский автозавод, который по тем временам был крупнейшим автомобильным заводом в Советском Союзе. Завод выстроил на берегу Волги целый городок для рабочих, с социальными и культурными учреждениями. Автозавод - огромное, современное предприятие - в те годы был редкостью, и мы с бьющимися сердцами, гордые и счастливые, не могли наглядеться на заводские цеха - результат огромного успеха первой пятилетки. Целый день мы ходили по заводу, осматривали рабочую столовую, библиотеку, клуб, детский сад. Вечером нас пригласили на ужин к секретарю окружного и городского комитетов партии. После скромного ужина мы уселись в библиотеке и начали обсуждать насущные вопросы социалистической культуры и социалистического строительства. Когда в спорах наступил перерыв, секретарь поинтересовался, какое впечатление произвел на нас завод. Первым говорил Панферов: патетически. Затем говорил Ставский: со знанием дела. стр. 240 -------------------------------------------------------------------------------- Наконец, настала моя очередь. Я чувствовал, что мои товарищи уже сказали все, что можно было сказать. Но ведь я же писатель! Не могу я молчать, даже если все уже сказано! И я высказал свое мнение. Центральное место в моем выступлении занимало следующее утверждение: - Огромный двор завода очень грязен! Это утверждение до сих пор не фигурировало в разговоре об автозаводе, следовательно оно было моим личным, оригинальным наблюдением и вдобавок соответствовало истине. Я гордился своей оригинальностью. Секретарь пришел в замешательство. Блеск его глаз на мгновенье померк. Не мог же он сказать гостю то, что думал: "Несчастный, до чего же вы ограничены! Осмотрев огромное современное предприятие, вы заметили только грязный двор?" Однако он был вежлив. Он поблагодарил меня и успокоил: весеннее солнце вскоре высушит грязь. Но он все же позвонит директору завода, чтобы еще до наступления теплых дней были приняты необходимые меры. - По плану летом двор заасфальтируют, - сказал он. - Ваше соответствующее сегодняшним фактам замечание осенью устареет, уйдет в прошлое, дорогой товарищ Иллеш. Грязь исчезнет, останется только завод и принадлежащие ему социальные и культурные учреждения. Во всяком случае, благодарю за то, что вы обратили внимание на это упущение, товарищ Иллеш. Большое спасибо! Мне стало стыдно. Еще более стыдно было моим спутникам за то, что у них такой друг. - Если бы ты мимоходом упомянул о грязном дворе, Бела, - сказал Панферов, когда мы возвращались после ужина, - заметил бы между прочим, мы могли бы сказать, что у тебя есть голова на плечах. Но увидеть только грязный двор! Черт бы побрал твой грязный двор! Мы превратились в посмешище... Вернувшись в Москву, Панферов (не называя моего имени) в одном докладе упомянул о таких писателях, которые, глядя на громадные, преобразующие изменения в жизни страны и народа, не замечают ничего, кроме грязных дворов. - Конечно, нам не нужны грязные дворы, - сказал Панферов, - но нам не нужны и такие писатели, которые слепы, когда нужно видеть прекрасное и великое, и открывают глаза лишь тогда, когда могут увидать грязный двор. "Грязный двор" стал символом, почти понятием. Если кто-либо говорил не по существу, а о каких-нибудь второстепенных явлениях -о мелких недостатках великого творения, не замечал на классически прекрасном лице ничего, кроме одной-двух оспинок, -его называли желчным писателем, "певцом грязных дворов". Когда после окончания Великой Отечественной войны я был в Союзе Советских писателей, я с радостью убедился, что "грязный двор" забыт. А также те, что были его певцами. Я не предлагаю не смотреть под ноги, идти по колено в грязи. Я лишь требую от себя и всех нас: открой глаза, не делай из себя посмешище этим дурацким "грязным двором"! Перевела с венгерского Елена Тумаркина стр. 241