Как известно, к догмам современных западногерманских инквизиторов от культуры относится ревизия гуманизма как закономерное следствие империалистической политики атомного вооружения и холодной войны. "Без классиков нельзя", - так демагогически назвала газета "Христианин и мир" читательскую дискуссию. И вот клерикальная реакция обращается к классикам-гуманистам; они безжалостно прогоняются сквозь молитвенную мельницу и после чистилища предстают перед набожными очами во власяной рясе и с тонзурой. Гуманизм XVIII века подозрителен для реакционеров-церковников уже хотя бы потому, что "доктринеры коммунизма - также говорят этим языком" и "в верности человеческим правам присягают также коммунистические конституции и коммунистические функционеры" ("Воспитание, образование, обучение. К культурной политике ХДС - ХСС", Бонн, 1961). Образ человека, каким его себе представляли гуманистические мыслители Просвещения, своим содержанием полностью устремлен в будущее и к положительной роли человека в обществе. Гердер очень выразительно сформулировал это, когда на вопрос о том, какое государство является лучшим, ответил: то, что само себя делает излишним. Даже если бы коммунисты не стояли за бережное отношение к этому наследию, - все равно авторы и защитники чрезвычайных законов должны были бы отказаться от "еретических" идеалов или же фальсифицировать их: "...тот, кто в теории воспитания выступает за автономный, присущий миру гуманизм, тот представляет ущербное учение о человеке", - говорит Хансслер - один из крестоносцев ХДС. Человек, сдавший на хранение свой разум в стр. 69 -------------------------------------------------------------------------------- сейф или исповедальню, - так должен выглядеть житель Запада. И к выработке такого духовного стандарта привлечено все, что имеет какое-либо отношение к формированию человека - от колыбели до катафалка: Школа с ее все растущим числом одноклассных, частных и вероисповедальных заведений и прежде всего, разумеется, с ее направлением. Для более подробной характеристики этой стороны дела может служить упомянутая нами дискуссия в "Христианине и мире". Редакция опубликовала читательские письма, главным образом письма воспитателей, большинство из которых было выдержано в духе открытого отрицания или фальсификации классиков и их героев. Например, "Натан Мудрый" Лессинга назван устаревшим произведением, представляющим лишь некоторый интерес своей притчей о кольце. Молодежные организации, поощряемые государством, дух которых явствует из лексикона одного социологического исследования деятельности христианских пионеров под названием "Группа, руководство, общество" (Мюнхен, 1962). К постоянным заведениям этого замаскированного под христианство фашизма относятся: собрания клана, лагерь фюреров, добровольная рабочая служба, тевтонские сборы и т. д.; как не увидеть, что эти пионеры в действительности идут по очень протоптанным и грязным тропам, если во главе "молодежного отряда" марширует "прослойка фюреров" с "фюрером ряда", "фюрером рода" и т. д.? Университеты. В 1737 году в Геттингене впервые был устранен верховный надзор теологического факультета над другими факультетами, - это была победа Просвещения. Сегодня в Западной Германии дошли до того, что снова реставрируют этот средневековый порядок, по крайней мере для философского факультета. Партии, - ведь невозможно сомневаться в том, что ХДС - ХСС принадлежит ведущая роль в борьбе с гуманизмом. Что касается социал-демократической оппозиции, то она также и в этом вопросе взялась за доказательство своей абсолютной свободы, которая, разумеется, не исключает согласия с позицией государственной партии. "Открытая партия" правых социал-демократов идеологически смирилась и верноподданнически старается рассеять "подозрение в исповедании скрытой философии автономного человека" ("Католик и Годесбергская программа", Бонн, 1962). Искусство, расцвет которого в эпоху Просвещения был связан, кроме всего прочего, с тем, что оно видело свою важнейшую задачу в том, чтобы участвовать в формировании нового образа человека. Но, поскольку оно в Западной Германии является выражением господствующей культуры, оно находится в состоянии прогрессирующего распада, который форсируется господствующими кругами по различным каналам: "массовым медиированием" и современным меценатством, Институтом Гёте и "Культурным кружком федеративного союза немецкой индустрии", премиями и др. Для этого официального "полномочного" искусства характерен стр. 70 -------------------------------------------------------------------------------- отказ от истинного образа человека. Хансслер с удовлетворением констатирует, что "старая идея гуманизма совершенно исчезла из эпической и драматургической литературы". "Штутгартер цейтунг" устроила в 1961 году длинную дискуссию под программным названием "Утерянный образ человека". Здесь, к счастью, взял слово и известный художник Оскар Кокошка, отстаивавший правомерность и необходимость человеческого портрета в живописи нашего времени. Но великое рвение дискуссия обнаружила в поисках доказательств и обоснования фальсификации человеческого образа: искусство становится здесь вакуумом, общество - анонимным и атомизированным, человек оказывается безликим; красота толкает на разрушение, так как "художники потеряли веру в человеческое достоинство". "И зачем, - спрашивает один из участников дискуссии, - им изображать "головы людей", которые ведь все повинны в атомной бойне?" С помощью ловких трюков Хасслеры и К0 превращают бред сбитых с толку представителей богемы и буржуазно-мещанских интеллигентов в свидетельства правоты своей политики. Не обмолвясь ни единым словом по поводу военной истерии, порождающей подобный бред, они выводят из факта его существования свое право на "ревизию гуманизма". Это методы полицейского государства в культуре: если нет свидетелей, работают с наемными шпиками. Философы, разумеется, не могут не участвовать в концерте этого фальшивоголосого хора, - и впереди всех Ясперс и Гелен. Одна из внутренних предпосылок ясперсовской философии атомной бомбы - разрушение веры в человека; чрезвычайно "свободно" обращаясь с настоящим и прошлым немецкого народа, Ясперс провозглашает, что ни одно сословие в Германии еще не развило воспитательного идеала, связывающего друг с другом "гуманизм и реализм", и "потому (!) немец остался необразованным, варваром" ("Идея университета", Берлин, Геттинген, Гейдельберг, 1961). Так было и так, очевидно, должно и остаться, ибо элита, которая уж во всяком случае имела возможность просветить варвара, эта элита, собирающаяся, например, в священных залах университетов, "не должна занимать какую-либо позицию в борьбе наций". Итак, немец остается варваром, дабы тем охотнее давать руководить собой. То, чего для Ясперса совсем и не существовало, для Гелена давно "отошло", а именно - эпоха Просвещения со всеми ее "человеческими" слабостями: с верой в "равно присущий всем людям разум", в то, "что природа... вся познаваема", в "доброту человека" - "все эти догмы и аксиомы отошли в прошлое", "мертвы" и т. д. ("Душа в техническую эпоху", Гамбург, 1957). Все они, вкупе с поддерживаемым ими образом человека, не подходят для нашего времени, являются балластом, который нужно отбросить. Поэтому в дискуссии "Штутгартер цейтунг" Гелен стоит на стороне тех, кто отрицает человека как объект современного искусства. Живопись, само собой разумеется, "принципиально уклони- стр. 71 -------------------------------------------------------------------------------- лась от спора с действительностью вне искусства". Человеческое тем самым изгоняется из искусства, искусство ставится за рамки человеческого содержания, для того чтобы оно тем лучше могло пропагандировать и оправдывать бесчеловечность. Различные разновидности реакционного искусства - это один из каналов, помогающих империалистам добиваться деградации человеческого. Из бурного роста техники, автоматизации и т. д. они выводят превращение личности в "носителя функций" (Гелен), чья "этика... заключается в обезличении". Подумать только! Человеческая этика, главное содержание которой заключается в потере человеческого! Этика, которая низводит человека до бездушного инструмента! Таковы некоторые факты западногерманской действительности, которые могут характеризовать последствия "культурного конгресса" ХДС - ХСС, состоявшегося около двух лет назад. Это фон, на котором протекает процесс, подчиненный цели, которая сформулирована Геленом как одним из первосвященников военного министерства. Мировая война, по его мнению, это явление, которое "никогда не может стать прошлым, никогда не может быть пережито и преодолено" ("О кристаллизации культуры", Бремен, 1961). Установка на политику перманентной мировой войны - вот суть "ревизии гуманизма": ради нее люди должны забыть чувство и сознание своего достоинства, они должны быть приучены не считаться с человеческой ценностью, для того чтобы потом тем легче было склонить их к отказу от самой жизни. Нет нужды доказывать, что эта господствующая в Западной Германии, инспирируемая клерикальной реакцией, политика в области культуры не только подрывает единство немецкой культуры, но по своей сути направлена на разрушение культуры и самой нации. Мы попытаемся здесь рассмотреть конкретные проявления этой политики на примере новейших истолкований Лессинга в официозной западногерманской идеологии. Происходит процесс ясно выраженной клерикализации Лессинга. В такой же степени он происходит и в отношении Гёте и Шиллера, Гердера, Гумбольдта, Клейста и др. То, что уже и раньше делались попытки религиозного или теологического истолкования их деятельности, не имеет значения для интересующего нас вопроса. Сегодня речь идет не об отдельных попытках такого рода, а о целом течении, поощряемом государством, защищаемом партийной политикой, основанном на теоретически-философском фундаменте неотомизма и распространяемом широким фронтом. Лессингу выпало "счастье" быть замеченным и обработанным одним из боннских верховных проповедников тогда, когда официальное отлучение гуманизма от церкви еще было тайной архипастыря. В 1957 году Гельмут Тилике, профессор теологии в Гамбурге, плакальщик по поводу утраченных или отсутствующих идеалов, опубликовал работу под названием "Откровение, разум и су- стр. 72 -------------------------------------------------------------------------------- ществование. Этюды к философии религии Лессинга". Подзаголовок порожден скромностью автора, который ведь кладет основу для радикальной переоценки Лессинга, что, впрочем, и не скрывается, когда Тилике намечает "общий фон его (Лессинга) теологической и эстетической концепции". Такова заявка Тилике. Пока не будем, останавливаться на том, что понимается под "общим фоном". Правда, в одном Тилике точно придерживается своего замысла: он рассматривает работы по теологическим и религиозно-философским вопросам так, словно Лессинг был специалистом этого дела. Сознательно игнорируется тот факт, что эти работы играли определенную роль в борьбе Лессинга за просвещение и гражданское самосознание, что их главное содержание тем самым составляла не область теологии, истории религии и т. д., а область философии и политики. Никто, даже буржуазные исследователи, не станут подвергать сомнению значение критического элемента в деятельности Лессинга. Лессинг - мастер критики и полемики, - это уже стало чем-то вроде аксиомы. Критика классицизма и феодально-абсолютистского произвола, критика ограничения гражданских свобод и критика придворной морали, критика ортодоксии, нетерпимости и поверхностного "просветительства" - все это и многое другое в основе своей составляет широко признанные заслуги Лессинга, продолженные Гердером и Гёте и неохотно вспоминаемые поздними последышами буржуазии. Мысль Маркса о критике религии как предпосылке всякой критики служит прочной основой для исторически правильной оценки Лессинга. Борьба великого гуманиста за постепенное отделение "светских", то есть философских и политических истин от религиозных и теологических воззрений была в условиях Германии воистину нелегкой. Он был вынужден сражаться на два фронта: против ортодоксии и против маскирующегося под передовое, а на самом деле очень смиренного, заботящегося об абсолютизме просветительства, которое считал даже опаснее явного врага. "Мутная вода" ортодоксии казалась ему менее вредной, чем "навозная жижа" "новомодной теологии", выступающей в одежде просветительства. Лессинг писал, что уживается со своими явными врагами, чтобы тем лучше обезопасить себя от тайных. Впрочем, и это "перемирие" с ортодоксами очень скоро закончилось. Мыслитель сам отчетливо, вплоть до ясных формулировочных определений, осознавал философское и политическое содержание своих теологических споров. Кстати, это касается не только теологических и религиозно-философских работ. То же самое можно сказать об эстетике, науке о театре, археологии и других вспаханных Лессингом полях. Ведь невозможно предположить, что этот великий ум от скуки или чистого воодушевления взялся за то, чтобы исследовать ошибки в переводах Ланге, Клоца и т. д., не связывая с этим более широких задач. Таким образом возникли его поучительнейшие работы, стр. 73 -------------------------------------------------------------------------------- например "Как древние изображали смерть", "Лаокоон" и, конечно, "Гамбургская драматургия". Лессинг всегда умел разбить схоластику и догматизм и на их развалинах заложить новые фундаменты, раскрыть перспективы перед последующими поколениями. Если Лессинг мог с успехом разрушать старое, то лишь потому, что он вместе с тем был зачинателем нового. Представлять Лессинга лишь великим "вопрошающим" - значит ставить под вопрос его действительные достижения. Как резко противоречит традициям великого мыслителя господствующий ныне в Западной Германии "научный" лозунг: "Исследовать, нисколько не считаясь, с последствиями!" Исследовать? Да исследование ли это? "Научное познание всегда протекает на поле непознаваемого, непостижимого и неисследуемого, в горизонте таинственного, мистического. Отрицает мистическое тот, кто лишен чувства действительности". Так говорит Ганс Шомерус, соредактор эсэсовца Вирзинга; и действительно, эсэсовская дубинка здесь заменена дубинкой небесной. Духовно близок Вирзингу Тилике, один из постоянных авторов и авторитетов газеты "Христианин и мир". Метода его в основе своей весьма проста: исследование, наука, свобода, разум, истина, объективность, - все это пускается в ход, цитируется и... извращается. При этом важна только одна "мелочь": истина и свобода не имеют самостоятельной ценности, они обретают подлинную ценность лишь тогда, когда признается их трансцендентность, то есть когда они укладываются в русло "мистического", божественного. Но тут, правда, знание ни при чем, тут вступает в свои права вера. Кто не может веровать, того не щадят, о нем можно сожалеть, за него можно молиться или можно его заточить в тюрьму. Маленьким росчерком пера тем самым упраздняется вся наука, истина и свобода. И это опять-таки метода полицейского государства, которому ничего не стоит уничтожить человеческую жизнь. При помощи этой методы Тилике обрабатывает и Лессинга. Лессинг, оказывается, не только не давал ответов, - он и не искал их; он ставил не просто вопросы - это были "неразъясненные" вопросы; и не в том лишь дело, что он оставлял открытыми пути к поискам ответов на эти вопросы, - сами вопросы были "освящены", и т. д. Разумеется, Тилике не может пройти мимо основополагающего значения, которое придавалось Лессингом разуму. Но по испытанному рецепту разум вставляется как промежуточное звено между богом-творцом и богом-избавителем - и вот уже разум спасен, не отягощенный впредь пороком разумности. Разум "стал "темой" Просвещения, то есть содержанием духовной судьбы эпохи", он принимал "человека в его подлинности", - пишет Тилике. Что экзистенциалист Тилике понимает под "человеком в его подлинности" - это его дело. Но нельзя согласиться с тем, чтобы Лессингу подсовывали экзистенциалистское стр. 74 -------------------------------------------------------------------------------- понимание человека. Перед нами конкретный случай упомянутой в начале статьи фальсификации образа человека. Все устремления Лессинга были направлены к тому, чтобы теологическими, политическими и художественными средствами способствовать становлению "подлинного" человека. Но "подлинность" человека мыслитель видел не в снобизме и не в оправдании гибели. Он видел ее скорее - и это демонстрирует его собственная деятельность - в праве и обязанности жить, даже в нечеловеческих условиях. "Лучше жить среди столь злых людей, чем вдали от всех людей!" Это "лучше" относится также и к обязанности бороться за человеческие условия. Его идеал человека был поэтому активным и наступательным. Он был направлен против феодально-абсолютистского строя, который мешал человеку выполнить его "подлинное" назначение. Прочтите хотя бы исполненные гуманистического пафоса страницы "Лаокоона". Лессинг излагает свое - далеко превосходящее винкельмановское - восприятие страданий Лаокоона. Он как бы противопоставляет два образа жизни - "истинных людей" и "варваров"; противопоставление это может быть выражено также понятиями естественности и противоестественности, человечности и бесчеловечности. Не нужно было бы приводить ни прямые указания Лессинга на "наших учтивых соседей, этих мастеров приличия", ни напоминать о лессинговской борьбе против Готшеда и классицизма, то есть действительно не требуется особой проницательности, чтобы за этими противопоставлениями увидеть актуальную политическую антипатию гражданина Лессинга по отношению к застывшим в условностях порядкам и культуре дворов и дворянства, при которых "все человеческое должно задохнуться". "Подлинность" человека Лессинг, таким образом, видел в возможности свободно, естественно и согласно разуму осуществлять свое назначение. При этом Лессинг очень хорошо понимал, что на пути к этой цели стоят большие трудности. Произведения его звучали как манифест борьбы, они содержали критику старого и предвидение нового порядка, главной особенностью которого должно быть служение человеку. Что же утверждает Тилике? "Откровение и разум следуют у Лессинга друг за другом и соединены в неразрывную смысловую связь". За Лессингом признается, будто он искал для откровения подтверждения в разуме; но после того, как мы прочитали псалом о Лессинге как "вопрошающем", уже подготовлена почва для "признания", будто разум гораздо больше нуждается в подтверждении, в "освящении" откровением, нежели наоборот. Тем более, что в другом месте Тилике говорит и о том, что откровение и разум находятся лишь на разных ступенях. Представим себе в общих чертах, как должны были развиваться в те времена отношения между разумом и откровением. В средние века разум был слугой теологии. Только она определяла, что есть истина. Бако - кстати, один из лессинговских философских "поручителей", - первый провел различие между исти- стр. 75 -------------------------------------------------------------------------------- нами веры и разума. Его теория о двух равноправных, стоящих рядом истинах была первой брешью в прочной крепости откровения. Английский материализм в лице Толанда поставил на почву разума веру в откровения и чудеса и тем самым подточил ее изнутри. Позднее он открыто отказался от откровения и занял материалистически-пантеистическую позицию, что предвосхитило определенные материалистические тенденции деизма. Не вдаваясь в подробный анализ этого процесса, можно сказать, что Лессинг воспринял идею деизма, обогащенную французским опытом Вольтера и др. Это значит, что он вступил на путь, который вел ко все большему усилению значения научно-разумного мышления. Специальная работа Лессинга об этом процессе была его борьбой против отвратительного смешивания разума и откровения, производимого уже упомянутым "новомодным" видом просветительской теологии в Германии, проповедующим примирение науки и теологии, философии и веры. В этой борьбе он оказался вдруг в известной мере один и, несмотря на это, нашел в себе силы идти дальше. Симпатии к Спинозе - свидетельство тому. Во всяком случае, своей "Беседой с Якоби" он уже после смерти оказывал такое влияние, сильнее которого не мог бы достичь и живой. Завязавшаяся в различных фракциях Просвещения дискуссия по поводу его положений была вехой в формировании "бури и натиска" и внесла чрезвычайно значительный вклад в дело прояснения идеологических проблем и гражданского классового сознания. Но об этом Тилике знать ничего не хочет, он хотел бы сбросить со счета эти следствия лессинговского пути развития, долго распространяется по поводу тех или иных возможностей Просвещения и настолько осторожно возражает против наиболее клеветнических измышлений о его дряхлости, скудоумии и т. д., что создается впечатление, будто он согласен с ними. Реакционность буржуазии не позволяет ей даже вспоминать о революционных зачатках зари своего развития. Она ни за что не хочет признать исторически прогрессивного содержания поздних работ Лессинга. Это отражается и в толковании "Воспитания человеческого рода". Поразительно однообразие аргументов. Курт Россман в книге "Немецкая история философии от Лессинга до Ясперса" (Бремен) утверждает, что Лессинг построил свою гипотезу "исторического развития на основе сверхъестественного откровения". Надежда на третье поколение будущего у Лессинга означает "не блаженство на земле. Цель истории - не в преходящем будущем". Скорее это просто "трансцендентная метафора". Совершенно так же Тилике считает себя вправе сделать вывод, что "анализ "Воспитания человеческого рода" должен привести к определенному, теперь уже безотносительному заключению о проблеме трансцендентальное™, то есть об источнике акта откровения". Эта религиозно-философская основополагающая мысль приписывается "книге о воспитании", которая четвертуется так же, как и "Натан". стр. 76 -------------------------------------------------------------------------------- Тилике может сослаться на тот или иной параграф "Воспитания человеческого рода" (например, § 36: "Откровение вело разум человека, и теперь разум осветил вдруг его откровение"), но вот в его анализе откровение становится определяющим и преобладающим моментом. Даже процитированный здесь параграф свидетельствует по меньшей мере о своего рода равноправии обоих начал, которое к тому же, если не желать исказить смысл работы Лессинга, может иметь место только в определенный исторический период развития человечества. В той части работы Лессинга, которая посвящена началу человеческой истории, понятие откровения доминирует, в соответствии с тем, что в этот период религиозные представления играли в жизни человеческого общества преобладающую роль. Во второй части, предмет которой составляет более высокий уровень общественного развития, откровение не играет больше никакой роли, оно заменяется разумом, добродетелью, воспитанием. Лессинг в своем "гуманистическом завещании" констатирует в истории человечества постепенное освобождение разума, понимание того, что свою веру в добро он должен основывать не на неизвестном будущем, а на сущности самого добра. Его предупреждение против "мечтателей" нельзя воспринимать как отказ от гуманистических идеалов, как отречение. Оно основывается на очень убедительном опыте. Не в потусторонний мир упираются идеи "Воспитания человеческого рода", - они указывают на земную жизнь, и именно утверждением восходящей линии человеческой истории они вселяют в людей оптимизм. В порыве честности Тилике признался по поводу тезисов, приписанных им великому гуманисту: "Само собой разумеется, мы бы "заинтерпретировали" Лессинга, если бы решились сказать, что его мышление сводилось к этим тезисам..." Лессинг, - считает этот "заинтерпретатор", - "вполне возможно (!) удивился бы... увидев их в таком толковании". Это признание, ценнейший вклад Тилике в изучение Лессинга, могло бы принадлежать и сонму других интерпретаторов, уже перенявших его форму "заинтерпретации". На утверждениях одного из его учеников мы здесь коротко остановимся. Отто Манн опубликовал объемистое сочинение под названием "Лессинг, бытие и деяние" (Гамбург, 1961, изд. 2). Лессинг рассматривается тут как противник Просвещения; интересы этого мыслителя сосредоточены якобы не на "земной жизни", а на потустороннем мире; он, оказывается, исповедует не деизм, а теизм, не науку, а откровение, не историю философии, а историю теологии, приверженность не к человеку, а к богу. Целый ряд общих мест западногерманской политической пропаганды подкрепляется путем низведения Лессинга до роли предвестника таких безмозглых положений: "Основополагающему в оптимистическом просветительстве Лессинг противопоставляет свое противоположное основополагающее (о, многотерпеливый немецкий язык! - Г. П.), разоблачая тем самым тезисы просвети- стр. 77 -------------------------------------------------------------------------------- тельства как идеологию и обман". Конечно, Отто Манн прав, когда говорит об упорной борьбе Лессинга против определенного вида просветительства: "Для Лессинга просветительство - это позиция, которую он критикует". Но какое просветительство критикует Лессинг? Манн спекулирует здесь на неведении своих читателей. Ведь абстрактного "Просвещения вообще" не было. Было английское Просвещение, которое Лессинг высоко ценил и от которого он многое перенял; было французское Просвещение, которое он восторженно пропагандировал, хотя и не без критики; наконец, всю свою жизнь он искал союзников среди немецких просветителей. Он сочувствовал всем сколько-нибудь приемлемым устремлениям этих деятелей, будь то Виланд, Мендельсон или Николаи. Он был рад, наконец, в лице Гердера, Ленца и др. найти людей, отвечающих его требованиям. Но, к сожалению, масса ученых и художников, выдающих себя за просветителей, не доросла до этих требований, была провинциальной, придворно-вернопод-даннической, чиновнически ограниченной и т. д., так что Лессинг фактически не видел иного выхода, кроме критики этой части просветителей. Но об этом дифференцированном понимании Просвещения Манн не хамеет представления, во всяком случае он не обнаруживает его, - чтобы тем свободнее ловить рыбу в мутной воде. Излишне говорить, что Манн и в трактовке образа человека идет вслед за своим хозяином. Верность принципам Боннской правительственной партии распространяется вплоть до формулировок. Так, утверждается, что Лессинг видит "разрешение проблемы человека не на пути развивающегося, устремленного к блаженству и гармонии просветительства..." Следуя за "трансцендентной схемой", изумленный читатель получит такой анализ "Мисс Сары Сампсон": в этой пьесе Лессинг "говорит о человеке: человек не создан для добродетели и правды... В кажущейся просто имманентной жизненной взаимосвязи заключена трансцендентная власть, ведущая человека к неудаче". Операция, предпринимаемая Манном и ему подобными, обнаруживает их буржуазную партийность. Обозначая реальные силы, не заинтересованные в изменении общественного порядка, как "трансцендентную власть", они предпринимают попытку изъять их из области познаваемого, поддающегося человеческому воздействию и изменению. Так эта идеология несет свою службу на благо господствующему классу, так раскрывается союз идеализма с поповщиной, который сегодня в своих зачастую довольно открытых формах не менее реакционен, чем во времена махизма. Манну, по-видимому, еще не удалось провести клерикализацию Лессинга по всем линиям. Из-за этого возникают многие противоречия. Так, в книге высказывается не лишенная справедливости мысль, что в XVIII веке, во-первых, "искусство рассматривали с точки зрения познания", во-вторых - "искусство все больше и больше становилось объектом теоретического познания". Это не совсем согласуется с концепцией автора, которая ставит Лессинга стр. 78 -------------------------------------------------------------------------------- вне Просвещения и приводит его в лоно всемогущего откровения. Но мы не сомневаемся, что на Отто Манна еще найдет озарение по сему вопросу. Надо лишь регулярно читать "Христианина и мир". Манн открывает такого Лессинга, какого мир до сих пор еще не знал, - Лессинга, согласно которому человек якобы "становится свободным от мира своим абсолютным актом свободы, и тем самым он становится свободным для подлинной свободы: свободы человека в боге". Поистине это "новое" открытие Лессинга, Открытие с федеративно-республиканской точки зрения. Правда, теперь не совсем ясно, как же быть хотя бы с главным содержанием лессинговской концепции античности. Но Отто Манна, видимо, не смущает, что Лессинг обращался к античности, чтобы лучше изобразить не человека своего времени, а человека желанного ему будущего, за приближение которого он боролся всю свою жизнь. Кстати, о свободе - какой должна быть свобода этого человека? "Не должен ли человек стыдиться такой свободы, которая требует, чтобы люди у него были рабами?" стр. 79