Завоеватели, непрерывными волнами заливавшие Шотландию и вступавшие в смертельную схватку с местными жителями, не исчезали бесследно. Они оседали в разных уголках страны и сохранялись в виде мелких народцев с особыми нравами, укладом жизни, языком. Бывшие хозяева, затем преследуемые другим, более сильным или лучше организованным захватчиком, они отступали в недоступные места - в горы, в леса и болота, на острова со скалистыми берегами - и продолжали свое трудное существование, борясь за свои клочки земли, позволявшие им кормиться, сохранять древние нравы и ненавидеть соседей. На северных островах, на окраине цивилизованного мира, осели скандинавы, кое-как сохранявшие свои старые воспоминания; кельты, оттесненные в горы, разделенные на враждебные кланы, с радостью истребляли друг друга и всех остальных; "сассенахи" (саксы), занимавшие более плодородные долины, отличались от гэлов не столько происхождением, сколько языком; и совсем поблизости, за неуловимой чертой границы "южане" (англичане) составляли общий предмет ненависти всех шотландцев и вторгались огнем и мечом в эту непокорную и буйную страну. Писатель, выросший в этой стране и знавший ее вдоль и поперек, не мог отнестись к этой национальной розни с насмешкой и презрением, с которыми взирали на нее некоторые англичане. Вальтер Скотт ощущал эту психологию не только в старинных балладах, но и в современной действительности, он понимал глу- стр. 125 -------------------------------------------------------------------------------- бокие корни бедственной вражды, так же как и ее нелепость. Тем более он чувствовал историческую необходимость примирения противоречий, теперь уже не имевших, как ему казалось, никаких серьезных оснований. В 1790 - 1800-е годы национальная рознь приобретала особенно острое значение. Борьба с Францией и с империей Наполеона, стоившая Англии таких жертв, требовала сплоченности, которая была скорее в мечтах, чем в действительности. Давнишние связи якобитской Шотландии с Францией, поддержанные постоянной эмиграцией шотландских дворян и земледельцев и международными интригами претендентов, создавали иллюзию франко-шотландской дружбы и придавали готовящемуся французскому десанту некоторую видимость вероятности. Поэтому слова Скотта о нерасторжимом единстве двух братских королевств, входивших в состав Великобритании, и о верности шотландцев Унии приобретали характер политических деклараций. Ложная тревога, вызванная не вовремя разложенным костром ("Антикварий"), обнаружила необыкновенное единство мнений во всех слоях шотландского народа: лорд Гленаллен прибывает на место явки с отрядами нижнешотландских йоменов и горцев, антикварий спешит туда же со шпагой, которой был опоясан его отец во время восстания 1745 года (знаменательная дата!), и нищий Эди Охилтри собирается защищать страну, хотя у него нет ничего, кроме его рваного плаща: "Неужели же я не стану драться за свою родину, и за берега ручьев, по которым прохожу, и за очаги хозяек, которые дают мне кусок хлеба, и за малышей, ковыляющих мне навстречу, чтобы поиграть со мной, когда я вхожу в какую-нибудь деревушку?" И, услышав эти слова, тронутый Антикварий восклицает: "Страна не в такой уж опасности; если нищий готов драться за свою миску так же, как лорд - за свои имения". Между тем Скотт всегда с благоговением говорил о Роберте Брюсе, героическом борце за независимость Шотландии, и горячо ратовал за сохранение старых национальных форм культуры, вплоть до судопроизводства. Он был убежден в том, что шотландцы будут верными союзниками Англии до тех пор, пока они останутся шотландцами. В тот момент, когда их заставят стать англичанами, они станут врагами Англии. 2 Тяжкая шотландская история, сплошь протекшая в непрерывной и неравной борьбе с могущественным соседом, была для Скотта предметом постоянных размышлений. Отсюда и острый интерес его к проблемам национальной политики и к судьбам мелких национальностей, поглощенных крупными государствами. В творчестве Скотта в той или иной форме поднимаются эти вопросы. стр. 126 -------------------------------------------------------------------------------- В каждом его романе встречаются, сталкиваются в мире и вражде, с оружием в руках или с насмешкой на устах представители разных национальностей. В "Уэверли" (1814) политический конфликт своими корнями уходит в глубины национальной психологии, объясняемой социально-историческими условиями существования Шотландии. Национальный вопрос возникает и в романах, где нет ни войн, ни мятежей. В "Гае Меннеринге" (1815), последовавшем тотчас же после "Уэверли", действие сосредоточено вокруг уголовного процесса, но в нем важную роль играют цыгане, таинственный народ, привлекший к себе внимание литературы как раз в эту эпоху. Скотт был одним из первых, кто ввел их в литературу как драгоценный "асоциальный" элемент оседлого и регламентированного общества. Цыгане обычно изображались как некий "оазис свободы" среди современной бедственной цивилизации. Счастье первобытных времен сохранилось только у этого народа, не знающего законов, живущего естественной жизнью, без запретов, искушений и общественного насилия. Цыганская тема почти всегда заключала в себе некий протест против условностей, которыми свободный человек сковал себя ради некоего проблематического социального благополучия. Совсем иначе подошел к этой теме Вальтер Скотт. "Это были своего рода шотландские парии, жившие среди европейских поселенцев наподобие каких-то диких индейцев", которых нельзя было причислить к "цивилизованной части общества". Это - еще одна национальность, вносящая особую краску в пестроту шотландской этнографии. Однако шотландские цыгане - не столько этнографическая, сколько социальная категория. В их таборы проникают местные жители, те, кого "голод, угнетение или меч войны лишали привычных средств к существованию". Бродяги, мошенники и разбойники, они все же вызывают симпатию и жалость Скотта, так как они прежде всего "обездоленные". Лэрд Элленгауэна изгоняет их с насиженных мест, - и тотчас чувствует угрызения совести: "Люди, которых он так, ни с того, ни с сего, выгнал из их древнего убежища, действительно были ленивы и порочны, но сделал ли Он хоть что-нибудь, чтобы они стали лучше?.. Нужно было бы хоть попытаться исправить Их, прежде чем пускать по миру семь семейств, лишив их и того сколько-нибудь оседлого существования, которое все же удерживало их от тяжких преступлений". Мег Меррилиз, цыганская колдунья и повелительница племени, хранит в душе понятие высокой справедливости и восстанавливает в правах наследства сына глупого лэрда, надеясь на то, что новый лэрд будет лучше своего отца и облагодетельствует округу своим разумным правлением. Так Скотт поставил вопросы, которые в таком общем плане в то время, кажется, не ставил никто: о социальной несправедли- стр. 127 -------------------------------------------------------------------------------- вости, жертвой которой явились цыгане, и об ответственности за это современных больших государств. Позднее, в "Квентине Дорварде" (1823) Скотт вновь вернулся к цыганам и изобразил их в несколько ином аспекте. В конце XV века цыгане, как "стаи саранчи", неожиданно появились во Франции. Скотт показал их, как людей, стоящих вне цивилизации, вне общественных обязательств. Это люди "свободные" в том смысле, что их не связывают узы нравственных понятий и обычных бытовых потребностей. Прежде всего, у них нет собственности и никаких религиозных представлений о долге, загробной жизни, посмертных карах й т. д. "- Откуда ты родом? - спросил Квентин Гейраддина Мограбина. - У меня нет родины, - ответил Гейраддин. - Как нет родины? - Да, нет родины, - повторил цыган. - Я цыган, или богемец, или египтянин. Европейцы называют нас разными именами на своих разных языках; но у меня нет родины. - Ты христианин? - спросил шотландец. Цыган отрицательно покачал головой. - Собака! - сказал Квентин (так как в те времена католики не отличались терпимостью). - Ты поклоняешься Магауну?1 - Нет, - равнодушно и кратко ответил проводник, который как будто не был ни обижен, ни удивлен грубостью молодого человека. - Значит, ты язычник? Или кто же ты? - У меня нет никакой религии, - ответил цыган". И Квентин отпрянул в изумлении, так как никогда не мог представить себе, что есть люди, которые ни во что не верят и ничему не поклоняются. Но у цыгана не было и дома, в котором он мог бы хранить свою собственность, не было и собственности, за исключением одежды на теле и коня, на котором он ехал. "- Как же ты добываешь себе средства существования? - Я ем, когда бываю голоден, пью, когда хочу пить, и не имею никаких средств к существованию, кроме тех, которые случайно попадаются мне на пути. - Кому же ты подчиняешься? - Я не подчиняюсь никому, разве только тому, кому хочу. - Кто твой вождь, и кто повелевает тебе? - Отец нашего племени, если я пожелаю подчиняться ему, - в другом случае у меня нет повелителя. - Что же в таком случае у тебя есть, если нет правительства, домашнего счастья и религии? -------------------------------------------------------------------------------- 1 Средневековое искаженное имя Магомета. стр. 128 -------------------------------------------------------------------------------- - У меня есть свобода, - ответил цыган. - Я ни перед кем не гну спину, никому не подчиняюсь, никого не почитаю. Я иду куда хочу, живу как могу и умираю, когда приходит мой день". Цыган свободен даже в тюрьме, так как свобода заключена в свободе мысли, которую не могут сковать никакие цепи, - "в то время как вы скованы вашими законами и вашими предрассудками, вашими иллюзиями любви к родине и вашими фантастическими представлениями о гражданских обязанностях, даже когда тело ваше на свободе". Так, в цыгане, бездомном бродяге и тайном агенте интригующих государей, воплощается мечта о полной, абсолютной свободе, не имеющей никаких границ и никаких препятствий. Это свобода асоциальная, она отрицает всякие общественные связи. Мечта эта возникла в связи с великим переворотом, происшедшим в европейской истории XVIII века, - французской революцией, В бесконечном разнообразии партий, мнений и тенденций, состязавшихся на политической арене так же, как и в области чисто теоретической, постоянно вспыхивал анархизм, отрицавший всякую идею нравственности, рассматривавший долг как ненужную обузу, лицемерие или обман и признававший единственным законом поведения погоню за счастьем. Бегство из общества, отрицание его или борьба с ним получали выражение во множестве художественных произведений, начиная от немецких драм "Бури и натиска" и кончая поэмами Байрона и Шелли. Каковы бы ни были взгляды молодого Шиллера, Байрона эпохи его восточных поэм или Шелли, развивавшего в туманных видениях и символах идеи Годвина, но их произведения и в глазах "левой" молодежи, и тем более в глазах пугливых консерваторов казались утверждением полного нигилизма во многих вопросах нравственности и общественной жизни. Несомненно, эта тенденция общеевропейской мысли получила свое отражение в цыганской теме, столь характерной для первой четверти XIX века. Ведь цыгане, казалось, обладали той свободой, которая маячила на горизонте людей, замученных обществом, подвергших критике все общественные установления и всю идеологию уз и запретов, характерную и для феодальной и для буржуазной цивилизации. Скотт уловил это течение мысли и также связал его с цыганской темой. Его цыган Гейраддин Мограбин с огромной силой конденсирует разрушительные, как ему казалось, идеи беспредельной свободы, отрицающей цивилизацию и все ценности, созданные человечеством в течение тысячелетий. В нем так же, как в героях Байрона или Шелли, есть нечто титаническое и даже привлекательное: XIX век всегда готов был волноваться при виде человека, ради личной свободы отвергающего все блага цивилизации. Но если есть в этом образе своеобразная захватывающая поэзия, то есть и нечто другое. Абсолютная свобода неизбежно сочетается с абсолютной беспринципностью, с полной продажностью и вместе с тем неиз- стр. 129 -------------------------------------------------------------------------------- бежно ведет к гибели. Гейраддин Мограбин - все же несчастный негодяй, и смерть его, как бы она ни была трагична, кажется и справедливой и необходимой, Но Гейраддин непоследователен в своем нигилистическом и стоическом свободолюбии, Он благодарен Квентину за то, что тот вынул из петли его брата, повешенного королевскими палачами. Он любит молодого шотландского "парня", он выговаривает его свободу у ландскнехтов Ламарка, хочет устроить его брак со старшей графиней де Круа, открывает ему тайну вылазки Арденнского Вепря и, наконец, просит его принять в дар коня, Клеппера, которого нежно любит: Квентин тронут "тем, что в столь ожесточившемся человеке обнаружилась искра сердечной доброты". Эта черта противоречит той философии, которой Гейраддин следует в теории и в жизни. Она возникла не только потому, что Скотту трудно было писать сплошь отрицательные типы. Сердечная доброта является одним из аргументов той полемики, которую Скотт более тайно, чем явно, ведет со школой протестующих. Всеобщий нигилизм неосуществим, потому что он не свойствен человеческой природе. Абстрактная свобода является действительно уничтожением всего, всяких связей между людьми и всякой возможности жизни, а такой "свободный" человек был бы чудовищем и вызвал бы одно только отвращение. Наделив Гейраддина тро гательным человеческим чувством, Скотт одновременно и спас и опроверг своего героя. Но все же читатель, неожиданно почувствовавший симпатию к этому отщепенцу, задумывается над трагической судьбой всеми преследуемого племени: может быть, эта отчужденность от всех других наций и явилась причиной столь вредной психологии? И, может быть, включенные в общую систему прав и обязанностей, цыгане "Квентина Дорварда", так же как цыгане "Гая Меннеринга", могли бы стать настоящими членами общества? Такой вывод напрашивается сам собой, хотя в "Квентине Дорварде" Скотт только подсказывает его, вызвав у читателя сострадание к этому "свободному" бедняку. Анархическая свобода не всегда проявляется в столь трагических характерах. Бродяга Эди Охилтри тоже не имеет собственности, она ему не нужна, так как ему не много нужно и гостеприимные рыбаки и лэрды вполне удовлетворят все его потребности, если дадут ночлег, пищу и мелкую монету. Это уже не бич общества, и не протестант, а, наоборот, благодетель целой округи, любимец молодежи и стариков -не отщепенец и не пессимист, а добрый патриот и заслуженный солдат. Очевидно, дело здесь не в собственности. Не имея собственности, Эди все же включен в общую нравственную жизнь общества. Если в цыгане Гейраддине есть начало, пугающее и катастрофическое для общества и нравственности, то "в королевском нищем" заключено утешительное и гармоническое начало. Он тоже, как Гейраддин, но совсем иначе, является опровержением бунтарства, стр. 130 -------------------------------------------------------------------------------- которое Скотт улавливал, иногда без достаточного на то основания, в творчестве своих великих современников, особенно у Байрона. Эди Охилтри - и индивидуалист и одиночка только "по форме". По существу он является утверждением высших общественных связей нравственного характера. 3 Вражда царствовала среди кланов горной Шотландии. Разбои сопровождались убийствами, а иногда полным уничтожением целых кланов. Баллады, складывавшиеся после каждого набега и каждого кровопролития, рассказывали о страшных событиях, наводивших на грустные размышления. Исторические документы были не менее выразительны. Одна из таких горных трагедий стала сюжетом "Пертской красавицы" (1828). Клан Грегоров, особенно волновавший воображение Скотта, вел свое начало от Альпина, короля Скоттов (конец VIII века). Когда-то Мак-Грегоры занимали обширные области в Аргайльшире и Пертшире. Затем их соседи, Аргайли и Бредалбены, получили от короны право на владение землями, принадлежавшими Грегорам, и начали вытеснять их с пастбищ. Грегоры сопротивлялись, и не безуспешно, в течение долгого времени. Тогда Тайный Совет Шотландии постановлением 1563 года поручил всем вождям кланов и феодальным баронам преследовать клан Грегоров вплоть до полного его истребления. В 1589 году клан Грегоров, загнанный в неприступные горы и живший преимущественно грабежом, совершил свирепое убийство Джона Друммонда из Друммонд-Эрноха, лесничего королевских лесов в Гленартнее, приблизительно так, как это описано в "Легенде о Монтрозе" (1819). Это вызвало новое постановление Тайного Совета, подвергавшего на три года клан Мак-Грегоров огню и мечу всех окружавших кланов и баронов. История несчастного клана послужила сюжетом "Легенды о Монтрозе"1, Мак-Иги ("Дети тумана") - "свирепый и отважный народ, отличающийся раздражительностью, дикостью и мстительностью, свойственной людям, никогда не знавшим уз цивилизованного общества". Лорд Ментейт, рассказывающий историю роковой вражды, не сообщает своим слушателям ее причины; читатель сам должен догадаться, что люди этого клана не слишком виноваты во всем том, что с ними происходит. Преследуемые, как дикие звери, живя в пустынях и под открытым небом, они мстят всем, кто их преследует, и убийство следует за убийством. Аллан Мак-Олей убил нескольких сыновей последнего главы клана, нескольких других повесил герцог Аргайль. Умирающий Мак-Иг завещает своему внуку, пятнадцатилетнему Кеннету, месть, им -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. предисловия Скотта к романам "Роб-Рой" и "Легенда о Монтрозе" в первом собрании его романов 1829 года. стр. 131 -------------------------------------------------------------------------------- самим не доведенную до конца и конца не имеющую: "А теперь иди, любимый сын моего самого любимого... Вспомни судьбу твоего рода и не оставляй древних нравов Детей Тумана. Теперь мы - горсточка бродяг, и из каждой долины гонит нас каждый клан, ставший хозяином там, где когда-то его предки рубили для нас деревья и носили нам воду. Но в чаще лесов и в тумане гор, Кеннет, сын Эрорхта, сохраняй незапятнанной свободу, которую я оставляю тебе как наше прирожденное право. Не променяй ее ни на богатую одежду, ни на кровлю из камня, ни на стол, полный яств, ни на пуховую постель. На скалах или в долине, сытый или голодный, летом, когда шумит древесная листва, или железной зимой, Сын Тумана! Будь свободен, как твои предки! Не имей господина, не признавай никакого закона, не принимай никакой платы, не будь ничьим слугой, не строй хижин, не ограждай пастбищ, не сей зерна; пусть горные олени и козы будут тебе вместо домашнего скота, а если их не будет, бери свое добро у наших гонителей, у сассенахов и гэлов, которые душою сассенахи и любят свой скот больше, чем честь и свободу. Й это хорошо, потому что так легче нам мстить им. Помни тех, кто был добр к твоему роду, и воздай сам своею кровью, если то будет нужно. Когда Мак-Иан "придет к тебе с головой королевского сына в руке, дай ему приют, даже если за ним по пятам будет идти войско отца, жаждущее мести, - потому что в Гленко и в Ардкамуркане мы жили в мире в прошлые годы. Мое проклятие падет на твою голову, Сын Тумана, если ты пощадишь кого-нибудь из детей Диармида, из рода Дарнлинварахов, из всадников Ментейта, когда придет время зарубить их. Ступай! Отряси от ног твоих прах жилищ человеческих, безразлично, собрались ли эти люди для мира или для войны. Иди, любимый! И умри, как твои предки, прежде чем сломят твой дух немощь, болезнь или старость. Иди! Живи свободным, воздавай за добро, мсти за обиды твоего рода!" Старый разбойник, умирающий среди врагов, на грязной подстилке, приобретает величие трагического героя. Он выше сассенахов и подобных им гэлов, продавших честь и славу за крупный и мелкий рогатый скот. Он прав своей исторической правотой и не может поступать иначе, чем поступал, так как к этому обязывают история его рода и насилие, над ним совершенное. И цивилизованное общество, сотворившее над своим младшим нецивилизованным братом это насилие, ответственно и за его судьбу, и за преступления, им совершенные. "Не ограждай пастбищ и не строй хижин" - этот завет напоминает возгласы Руссо, которые для Скотта не имели никакого смысла. Конечно, это не руссоизм, но глубокое понимание ответственности всего общества за Море созданного им зла, которое наполняет его до краев. Другим представителем того же клана Мак-Грегоров, таким же изгнанником, разбойником и героем является Роб-Рой в романе, названном его именем. стр. 132 -------------------------------------------------------------------------------- Скотт давно интересовался Роб-Роем, прославившимся делами, которые напоминают подвиги Робин-Гуда из народных баллад. Он расспрашивал о Роб-Рое его старого соратника1, постоянно вспоминал о нем в своих письмах, приобрел старинные пистолеты, стальные с серебряной отделкой, "вполне достойные пояса самого Роб-Роя"2, и хранил кошелек, принадлежавший разбойнику и подробно описанный в романе. Этот гонимый, которого Скотт ни в коей мере не хочет считать героем, был в его глазах скорее жертвой, чем злодеем. Несчастный клан Мак-Грегоров был доведен до слепого безумия проскрипциями, которым он подвергся, и вину за судьбу этого клана несут обстоятельства и правители, пишет Скотт в введении к роману. Сам же Роб-Рой был виноват разве только в том, что получил воспитание дикаря и обладал пылким темпераментом. Оскорбление, которое было нанесено его жене, оправдывает многое, что она совершила, и ее руки, обагренные кровью, смерть предателя, которого она казнила в пылу боя, - все это становится понятным и даже естественным, принимая во внимание вину "обстоятельств" и "правителей". Эндрю Фейрсервис характеризует Роб-Роя многозначительной и мудрой формулой: "Есть много вещей, слишком дурных, чтобы их благословлять, и слишком хороших, чтобы их осуждать. Таков Роб-Рой". 4 Работая над своей поэмой о Роберте Брюсе, Скотт объездил северные острова Шотландии. В "Властителе островов" сохранилась только география этих мест и некоторые пейзажи, которые произвели на Скотта сильное впечатление. Только через несколько лет, в 1821 году, в "Пирате" Скотт вернулся к этим воспоминаниям и создал роман, в котором воспроизвел местные нравы Шетландских островов. Обитатели острова Мейнленда ведут свое происхождение от древних скандинавов, и название руин у поселка Ярлсхофа свидетельствует о том, что на этой отвоеванной морем земле когда-то построил свой замок какой-то скандинавский граф. Действие происходит в конце XVII века, жители гордятся своим происхождением, сохраняют старые традиции в быту, нравах и общественной жизни, помнят предания времен "Эдды" и полны суеверий, связанных с древнегерманским язычеством. Старая Норна - представительница древнего рода, восходящего к прежним владетелям острова. Воспитанная ею племянница Минна Тройль, подобно Флоре Мак-Ивор, но с гораздо меньшим основа- -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. письмо от 10 сентября 1809 года. -Letters, v. II, p. 235. 2 Письмо от 2 апреля 1811 года к миссис Эпрайс. - Letters, v. II, p. 470. стр. 133 -------------------------------------------------------------------------------- нием, надеется воссоздать древнескандинавское владычество, освободиться из-под власти Англии и объединиться с Данией в особое государство, в котором род Тройлей должен сыграть роль организаторов и владетелей. Она надеется на то, что ее отец поднимет восстание: настало время освободиться от этих "разбойников" и водрузить национальное черное знамя викингов на жалком старом замке Скалловее, провозгласив добродушного и гостеприимного Магнуса Тройля Магнусом седьмым, королем Шетландским. "Что может препятствовать этому?" "Ничто не будет препятствовать этому, так как никто не отважится на это", - отвечает опытный пират Кливленд: было бы достаточно одного английского военного корабля, чтобы пресечь любую попытку такого рода. И огорченная, но не переубежденная Минна считает себя рабой, не имеющей права ходить с поднятой головой, пока остров ее предков входит в состав Шотландии и подчиняется Англии. Шетландцы в течение нескольких веков живут бок о бок с шотландцами как граждане одного королевства, но все еще сохраняют свои особые нравы и рассматривают и шотландцев и англичан как чуждый им народ, как поработителей и завоевателей. Очевидно, Скотт остро почувствовал это во время своей поездки, обнаружив на этих островах то же, что так остро давало себя знать и в деревнях Горной Шотландии, и в просвещенном Эдинбурге. Но сепаратистские идеи шотландцев, так же как и шотландцев, казались ему нелепыми и глубоко вредными. Они мешали тому большому патриотизму, который мыслился Скоттом как сумма местных патриотизмов, как разумное утверждение единства мелких федерированных государств. Великобританское единство возникало необычайно медленно, пережив стадию завоевания и вступив в стадию союзов и федераций. Шотландия была завоевана не раз и постоянно спускалась со своих гор с новыми силами, непобежденная и не тронутая в своих национальных особенностях. Королевская уния начала XVII века и вторая уния начала XVIII века, явившаяся чем-то вроде нового и теперь уже окончательного завоевания, не погасили сопротивления, и завоеванная страна в течение столетий продолжала сохранять национальные формы нравов, не желая расстаться ни с чем из того, к чему привыкла в течение веков. Но как же складывалось многонациональное английское единство, возникшее в результата целого ряда завоеваний? Скотт отлично понимал, что сведений, дошедших от бритов, данов, англов и саксов, достаточно, может быть, только для такой "неопределенной" поэмы, как "Гарольд Неустрашимый" (1817), и что построить на этих данных роман типа "Уэверли" или "Пуритан" нельзя. Но было в истории Англии другое завоевание, последнее по счету, самое важное и, вместе с тем, самое таинственное, хотя о нем сохранилось множество достоверных сведений. В 1066 году Вильгельм Завоеватель одержал победу при Гастингсе стр. 134 -------------------------------------------------------------------------------- над англосаксонским войском под предводительством короля Гарольда - и с этого момента англосаксы словно исчезают с лица земли и сразу превращаются в англичан, прекратив сопротивление, слившись с завоевателями, отказавшись от своей национальности и от всего того, с чем так трудно расстаться дикой, малоцивилизованной нации. Вероятно ли это? Может быть, более поздний исторический опыт позволит воспроизвести внутреннюю историю завоевания, которой мы не знаем потому, что анналисты интересовались только завоевателями и ничего не говорили о покоренных? Быт, нравы, уклад жизни, хозяйственная и материальная культура англосаксов были изучены в многотомном труде Шерон-Тернера, собравшего самые разнообразные сведения этого рода. Шерон-Тернер был типичным "антикварием" - историю он понимал как описание орудий, одежды, памятников и всякого рода древностей. Он не мог понять психологию народа, будучи типичным представителем "археологической" школы XVIII столетия. Как перенес этот народ завоевание, что потерял и что приобрел? Как изменилась его жизнь, его представления, верования, понятия? Как относился он к своим завоевателям, как приспособлялся к новым условиям и новой культуре и как отстаивал свою старую, устарелую и тем не менее мучительно дорогую культуру? Шерон-Тернер даже не задумывался об этом, и не потому, что у него не хватало воображения, а потому, что в то время понятие исторической науки не предполагало таких проблем. Скотт задумался - он был тоже из числа покоренных, наблюдал покоренных вокруг себя и не мог себе представить, чтобы норманское завоевание могло произойти легко и просто, в результате одной только битвы, словно дворцовый переворот, никак не отразившийся на судьбах и психологии народа. Доказательством невозможности этого был каждый год шотландской истории. Время действия "Айвенго" - конец царствования Ричарда I, то есть 1190-е годы. Со времени завоевания прошло более ста тридцати лет, но "четырех поколений оказалось недостаточно для того, чтобы смешать враждебную кровь норманов и англосаксов или объединить одним языком или общими интересами два враждующих народа, один из которых все еще упивался своим торжеством, а другой с болью переносил последствия своего поражения". Уже в этой фразе можно обнаружить работу исторического воображения, хотя Скотт и ссылается на "наши хроники". Англосаксы порабощены. Все права принадлежат норманам. Страна распалась на два лагеря, находящихся в прямой борьбе друг с другом. Норманы должны непрерывно покорять и защищаться. Саксы сопротивляются, организуют банды разбойников-патриотов, поддерживаемых населением. У каких-то особо упрямых саксов сохранились даже надежды на полное освобождение от норманов и восстановление древней саксонской династии. стр. 135 -------------------------------------------------------------------------------- С отъездом Ричарда I в Палестину положение еще более ухудшилось. Его брат Иоанн оказался больше норманским королем, чем королем английским. Он придерживается политики притеснения, то есть разделения страны на два лагеря, а не политики равноправия и, следовательно, объединения. Он рассматривает саксов как низшую расу, которую нужно держать в повиновении постоянным насилием. Это сказывается в поведении Иоанна на турнире, так же как и в поведении норманской знати в стране. Непрекращающееся насилие вызывает постоянное сопротивление. Ненависть к норманам охватывает все основное население страны, от старых саксонских танов до свинопаса и раба. Седрик-Сакс - упрямый шестидесятилетний старик, не желающий ничего забыть и ничему научиться. Он презирает все, что принесли с собою завоеватели, плохое и хорошее - и французские охотничьи термины, и модные костюмы, и норманские латы. Его жилище, которое Скотт описывает нарочито подробно, - такое же, каким оно было десятки лет назад: с грубыми столами и лавками, с дымящим камином, с низкими закопченными потолками. В таком доме нельзя защищаться даже от небольшого числа хорошо вооруженных людей. Седрик не знает современной военной техники, привезенной в Англию норманами, и не может руководить осадой замка Фрон-де-Бефа. И культура его несомненно ниже культуры среднего норманского рыцаря - он примитивен, его чувства небогаты оттенками, а в его сознании не умещается сразу больше одной мысли. Но даже и у этого упрямого сакса возникает чувство патриотизма, выходящее за пределы чисто саксонских обид и воспоминаний, когда он слышит рассказ паломника о турнире в Сен-Жан-д'Акре. Король Ричард - английский король, и независимо от того, сколько чистокровных саксов участвовало в сражении, победа английских рыцарей есть победа страны. Разорванная завоеванием на две части, говорящая на двух языках, страна эта все же, даже в глазах Седрика, обладает уже своим пусть слабым и относительным, но несомненным единством. Норман и разбойник, Фрон-де-Беф погибает от руки короля Ричарда. Его замок рушится в пламени - это старая сумасшедшая Ульрика, отдавшаяся убийце своего отца и братьев, мстит и за любовь, и за измену, подстрекает сына убить отца и, наконец, поджигает замок. Замок штурмуют Седрик со своими людьми, неизвестный норманский рыцарь и шайка разбойников под предводительством Робин-Гуда. Робин-Гуд возглавляет отряд саксов, не покорившихся норманам и предпочитающих скрываться в лесах, чтобы воевать с захватчиками, чем гнуть перед ними спину. И так продолжалась бы эта внутренняя война, если бы Ричард не оказался случайно в одном лагере с разбойниками и не проникся к ним симпатией. Штурм замка оказался борьбой с насильниками и грабителями, а не борьбой с норманами, - это разграничение произошло потому, что Ричард стал на сторону угнетен- стр. 136 -------------------------------------------------------------------------------- ных саксов, на сторону справедливости. Тем самым, оставаясь Норманом, он перестал быть норманским королем. Теперь это король английский, глава большой нации с различным национальным составом, и власть его утверждена уже не на завоевании, а на народном сочувствии и поддержке. Ричард стал народным королем не только благодаря своей благородной натуре, воспитанной в лучших традициях рыцарской идеологии, но также и потому, что, скрываясь под шлемом "Черного рыцаря", он близко познакомился в минуты опасности со своими английскими подданными. И Скотт готов был бы видеть в этом вторичном восшествии начало новой эпохи, не будь характер Ричарда столь средневеково-рыцарским и не погибни он, в жажде воинских подвигов, под стенами никому не нужной французской крепости. Но если норманский король смог стать общеанглийским королем, то англосаксонский претендент на престол просто смехотворен. Проживший в глухом поместье, невежественный, слабый умом, Ательстен и мечтать не хочет о трудах и делах, которые должен совершать король. Это воплощение косного старого мира, который давно ушел в прошлое. Ательстен не годится в короли, потому что он мог бы стать в лучшем случае лишь плохим англосаксонским королем, но никак не английским. При всей симпатии к угнетенным саксам Скотт не хочет их идеализировать или ставить выше норманов. Саксы грубы, невежественны, туповаты и, выражаясь современным термином, провинциальны. Но молодежь, "подобно Айвенго, уже разрушила стену, которая в течение полувека разделяла победителей норманов от побежденных саксов". Самым верным соратником и другом норманского короля оказался Айвенго, сын непримиримого Седрика. Этот рыцарь, прославивший войско Ричарда, в доме своего отца пьет "за все верные английские" (то есть англосаксонские) "сердца и за посрамление чужеземных тиранов". Значит, Ричард - не чужеземец и не тиран, а законный английский (то есть англосаксонский, так же как и норманский) король. Айвенго, изгнанный отцом за то, что осмелился претендовать на сердце и руку Ровены, и за то, что пошел на службу к норманскому завоевателю, получает прощение после подвигов, совершенных в войске Ричарда, и, наконец, вступает в брак с наследницей англосаксонских королей. Из двух враждующих наций возникает единое национальное государство. Это государственное и национальное единство возникло, утверждает Скотт, с той же неизбежностью, с какой возник английский язык, соединение французского языка знати и народного англосаксонского: "Необходимое общение между хозяевами земли и теми низшими существами, которые эту землю обрабатывали, было причиной постепенного образования языка, сложившегося из французского и англосаксонского, при помощи которого они могли понимать друг друга; и это необходимость создала по- стр. 137 -------------------------------------------------------------------------------- степенно строй нашего современного английского языка, в котором речь победителей и побежденных столь счастливо слилась". "Необходимое общение" - залог единства. Если бы Ричард, продолжая политику завоевания, не стал королем английским, не было бы единого английского народа, и две наций продолжали бы стоять на одной земле двумя вооруженными лагерями. И это было бы так же противоестественно, как и опасно. Неразумное насилие порождает сопротивление, столь же неразумное сопротивление прогрессу и единству порождает насилие и застой. Исторический урок английского единства, по мнению Скотта, все еще может быть полезен для единства Великобритании. 4 Уже в первом своем средневековом романе Скотт говорил о крестовых походах - предприятии, которое охватило большую часть Европы и имело почти мировое значение. Король, вернувшийся из Палестины и странствующий инкогнито по своему королевству, тамплиер со своими слугами-сарацинами, молодой рыцарь, неведомым паломником вступающий в отчий дом, - все это мотивы, не раз встречавшиеся в трубадурской лирике и естественно возникшие в романе, который должен был оживить знакомое, но мертвое средневековье. В "Обрученных" широко распространенный мотив "возвращения крестоносца" разработан в богатом сюжете, полном, как и следовало ожидать, политических интриг, сердечных тревог и героического самопожертвования. Но это были крестоносцы, возвратившиеся на родину со своими воспоминаниями о далеких странах и обычаях, с нравами, усвоенными при встрече с другой цивилизацией, и сильно потрепанные в битвах, лишениях и скитаниях. Каковы были эти встречи двух столь различных культур и как могло вести себя разношерстное европейское войско среди пустынь и чудес тогда совсем еще неизвестного Востока? И, чтобы разобраться в этом, Скотт стал писать "Талисман", второй роман из серии "Рассказы о Крестоносцах". В 1832 году, говоря о восточной теме в английской литературе, Скотт называл имена своих предшественников: Томаса Мура, автора "Лалла-Рук", и Байрона, автора "Восточных поэм". В изображении Востока между этими поэтами и Скоттом мало общего, так как задачи, которые он себе ставил, были совсем другие. Сказки "Тысячи и одной ночи", о которых у него сохранились воспоминания уже почти полувековой давности, могли помочь гораздо больше. Но из произведений на эту тему Скотт читал, конечно, не только те, которые он упоминает в предисловии к своему роману. Исторические и географические сочинения, книги об исламизме и о крестовых походах, путевые очерки англичан, устремившихся на Восток после окончания наполеоновских войн, нако- стр. 138 -------------------------------------------------------------------------------- нец, богатая французская ориентальная литература были, несомненно, прочитаны и изучены в те краткие сроки, которые давал себе Скотт для каждого романа. Текст "Талисмана" сохранил явные следы этих недавних чтений. В отличие от предшественников и в согласии со своим замыслом он писал о Востоке в контексте мировой или, вернее, афро-евразийской цивилизации, - иначе он встретился бы с затруднениями, преодолеть которые он, очевидно, не мог. Изображая Восток, он писал о тех же английских и шотландских рыцарях, с которыми был давно и хорошо знаком. Восток оказался главным образом предметом сравнения и средством характеристики средневекового рыцарского сознания. Два воина, шотландец и сарацин, встречаются в сирийской пустыне, поблизости от Мертвого моря. Встретившись, они начинают сражаться, затем, помирившись, едут бок о бок к оазису. Несходство между двумя витязями поразительное. Оно обнаруживается во всем - в манере сражаться, говорить и думать. Они снимают шлемы и осматривают друг друга, и своей наружностью они отличаются так же, как отличаются их вооружение и кони. Они начинают есть, и количество свинины, поглощенной шотландским рыцарем, кажется сарацину почти оскорблением. Рыцарь отвечает, что, поедая свинину и запивая вином, он осуществляет свою свободу христианина, освободившегося от запретов старого закона Моисеева. Но сарацин удивлен тем, что европейцы называют свободой возможность есть подобно волкам и пить отраву, от которой отказываются даже звери. "Знай, глупый сарацин, - ответил, не задумываясь, христианин, - что ты проклинаешь дары божий проклятием твоего отца Измаила. Сок виноградной лозы дан тому, кто благоразумно им пользуется, для того чтобы веселить сердце человека после труда, бодрить его в болезни и утешать в скорби..." Разговор, необычайно поучительный и полный неожиданностей, продолжается дальше. Рыцарский культ дам кажется безумием сарацину, восхваляющему женщину и женскую любовь с совсем других позиций. Но начинает говорить шотландский рыцарь - и все вновь кажется иным. Совершенно очевидно, что Скотт гае был сторонником многоженства и гаремов; но искусство усвоить и понять чужие взгляды, стать на другую точку зрения, чтобы оправдать то, что можно назвать национальными нравами, позволяло ему создавать живых людей с их убеждениями, страстями и вкусами, как бы они ни были далеки от его собственных. Беседы Солимана с Ричардом I не менее поучительны. "Романтической" страсти к приключениям, не имеющим никакого практического смысла, жажде боя, хотя бы совершенно бесполезного, обетам, не основанным ни на чем разумном, всему тому, что характерно для рыцарского сознания, противопоставлена практическая "восточная" мудрость и полное разума чувство долга, по- стр. 139 -------------------------------------------------------------------------------- лучившие свое выражение в формах исламизма. И это противопоставление, самое резкое и самое, пожалуй, изумительное в творчестве Скотта, необходимо для того, чтобы не только обнаружить несходство, но и сочетать противоречия двух цивилизаций в некоем высоком нравственном единстве. Крайнее несходство между европейским и восточным сознанием ничуть не помешало тесным дружеским связям. Сэр Кеннет и неизвестный сарацин, который оказывается султаном Солиманом, становятся друзьями. Солиман спасает Кеннета, излечивает Ричарда и становится также и его другом. Между двумя благородными монархами, несмотря на полную противоположность взглядов и верований, устанавливаются взаимопонимание и тесные контакты, а политические интриганы, предательством и обманом добивающиеся личной выгоды, терпят наказание к вящему благу обеих сторон. Сэр Кеннет отправляется в пустыню в качестве раба Солимана. Когда появляются над пустыней первые лучи солнца, Солиман исполняет роль муэдзина и призывает к молитве. Мусульмане соскочили с коней, повернулись в сторону Мекки и, обсыпая себя песком за неимением воды, стали молиться. "Даже сэр Кеннет, и разум, и предрассудки которого были оскорблены, когда он увидел этот акт идолопоклонства, все же, помимо воли, почувствовал уважение к искренности их ложно направленного благочестия и, захваченный их рвением, обратил к небу свои мольбы в более достойной форме, в то же время удивляясь тому новому чувству, которое заставило его молиться, хотя и Другими словами, вместе с теми самыми сарацинами, идолопоклонство которых он прежде считал преступлением, оскверняющим страну, где совершались когда-то великие чудеса и взошла дневная звезда искупления". "Новым чувством", к которому Скотт привел своего героя, проникнуты все его романы. Единство человеческого рода, органическое и неистребимое, нужно осознать и заново обрести в мирном общении, в оправдании всех национальных культов, форм общественной жизни и форм культуры. Единство это должно проявиться с исторической неизбежностью, и современное человечество, по мнению Скотта, особенно высокоцивилизованные народы, должны способствовать этому терпимостью, сочувствием и помощью угнетенным, неразвитым, невежественным народам. Солиман и Ричард расстаются с лучшими чувствами. Кровопролитие прекратилось, христианские паломники получили возможность беспрепятственного посещения гроба господня. Сарацины остались в своих пустынях и оазисах, крестоносцы вернулись к себе. Столкновение не окончилось ни завоеванием, ни истреблением. Запад и Восток живут по разным законам, - так мыслил В. Скотт. Дружба и взаимопонимание между ними возможны лишь стр. 140 -------------------------------------------------------------------------------- при полной взаимной независимости. Навязывать той или другой стороне то, что ей чуждо и непонятно, значит истреблять друг друга и вносить в жизнь человечества бедствия, от которых его трудно будет избавить. Это значит также уничтожать то, что свойственно самой природе человека, - чувство симпатии и дружбы и чувство всеобщей солидарности. 6 Если борьба Шотландии за независимость закончилась Унией, то другую судьбу имела Швейцария. Шотландцы не похожи на швейцарцев ни в чем, так как Швейцария развивалась в иных исторических условиях. Она сумела организоваться в федеральную республику и отстоять свою полную независимость в борьбе с самыми сильными государствами Европы. Это была единственная европейская республика, сохранившаяся посреди всех катастроф, менявших лицо континента на протяжении пяти столетий. Только во время Консульства она была захвачена французскими войсками и превращена в Гельветийскую республику, подчинявшуюся Франции, но с падением императора вновь стала самостоятельной. После крушения стольких республик, возникших и уничтоженных в первые годы века, Швейцария своей жизнеспособностью должна была привлекать особое внимание. Впрочем, уже в течение целого века правда и легенда о ее борьбе с герцогом Австрийским непрерывно рассказывалась историками и драматургами и всегда звучала как призыв к свободе и равенству. Роман "Анна фон Гейерштейн", который Скотт посвятил этой свободной стране, - а такой славой она пользовалась и в начале XIX века, - говорил о более поздних, но не менее героических временах, - о борьбе с Карлом Смелым, герцогом Бургундским. Вступая в новую войну, швейцарцы вспоминают Вильгельма Телля и союз трех кантонов, положивший начало федерации. Но молодежь и старики интерпретируют эти события по-разному. Несколько кантонов отправляют посольство Карлу, чтобы разрешить недоразумения и устранить препятствия, мешающие торговле и нормальным отношениям между государствами. Старики боятся войны, так как всякая война, даже победоносная, является бедствием. Победа приносит излишества и роскошь, а вместе с тем изнеженность, внушает страсть к военному насилию и презрение к производительному труду. Об этом много раз говорит ландамман Бидерманн. Несколько победоносных войн могут увлечь юношей к новым авантюрам, и это погубит нравственные качества швейцарского народа: "Нам следует лучше воспользоваться одержанными в прошлом победами. Когда мы сражались за наши вольности, бог благословил наше оружие; но сделает ли он то же, если мы Оудем воевать за увеличение нашей земли или за французское золото?" стр. 141 -------------------------------------------------------------------------------- Посольство отправляется, чтобы добиться мира. "Мира? - восклицает представитель молодого поколения. - Весь мой кантон, и Солерский тоже, решил воевать. Войной, благородной войной наши отцы вышли из дома своего пленения, войной, победоносной и славной войной народ, который казался не больше, чем домашним скотом, сразу достиг свободы и положения, и его стали уважать, потому что стали бояться - так же, как прежде презирали, потому что он не оказывал сопротивления". Карл Бургундский сыграл на руку молодежи, не желая признавать государство пастухов. В двух сражениях швейцарцы разбили лучшее в Европе войско и привели в ничтожество могучее государство. Пастухи совершили нечто невероятное, опрокинувшее все господствовавшие до того времени представления о военном искусстве. Но тут и начался тот новый период в истории Швейцарии, который предчувствовал старый ландамман: швейцарцы, защищавшие свои стада и пастбища, станут наемниками других государств, оставят свою страну в погоне за деньгами, и это будет началом конца и крушением добродетельной крестьянской республики. Артур Филипсон, сын английского лорда, отправляется в Прованс, самую культурную страну Европы. И первые же впечатления его тягостны. В этой благодатной стране живут веселые люди, давно не видевшие войн, обеспеченные лучше всех своих соседей. Пастух гнал свое стадо, насвистывая на свирели и напевая любовный сонет, сочиненный каким-то трубадуром, а стадо его, казалось, понимало прелесть слов и мелодии, чего нельзя было бы ожидать от баранов и овец в более холодном климате. По вечерам молодые люди танцевали на зеленых лужайках или пели песни у входа в деревню. Проезжему предлагали фрукты, сыр и хлеб, и ему казалось, что он попал в новую Аркадию. "Но больше всего Артура поразило то, что в этой мирной стране не было видно вооруженных людей и солдат. В Англии никто не выходил из дома без длинного Лука, меча и щита. Во Франции крестьянин, идя за плугом, имел при себе оружие... Даже в Швейцарии селянин, если ему нужно было пройти одну или две мили, непременно брал с собой алебарду или меч для двух рук. Но в Провансе все, казалось, было спокойно и мирно, словно музыка усыпила в стране все яростные страсти". Блаженная страна, столь счастливая по сравнению с другими, вызывает у путника мысль, естественную для англичанина, объехавшего все страны северной Европы: "Мир, - сказал Артур, наблюдая все это, - бесценное сокровище; но его быстро отнимают у тех, сердце и руки которых не готовы его защищать". В ближайшие же годы Прованс должен был стать французской провинцией и потерять и свою самостоятельность, и "бесценное сокровище" мира. Самая горькая и тяжкая война - междоусобная. Постепенно, на исторических примерах, вырисовывается понятие справедливой стр. 142 -------------------------------------------------------------------------------- и несправедливой войны. Несправедливые войны - те, которые вызваны якобитскими заговорами, так как якобиты защищают дело одной только партии и небольшой группы немного стоящих, бесполезных и отвыкших от общественной деятельности дворян. Несправедливые войны - крестовые походы, так как завоевание гроба господня не было ни религиозной, ни какой бы то ни было иной необходимостью. Несправедливые войны - также войны Карла Смелого с швейцарцами, так как это было бессмысленное завоевание, внушенное простым честолюбием и феодальным презрением к людям. Но войны Роберта Брюса, спасавшего свою страну от завоевателей, швейцарцев против Австрии и против Бургундии, с точки зрения Скотта, - войны справедливые, национальные и оборонительные, в которых победить или пасть достойно короля так же, как рыцаря и пастуха. Между нациями нет неразрешимых противоречий. Вражда наций и государств возникает в результате взаимного непонимания, честолюбия, слепой ненависти или корыстных интересов. Все это нужно преодолеть разумом и доброй волей. Отказаться от захвата чужих земель значит не проиграть, а выиграть, так как захват ведет за собою сопротивление, гибельное не только для того, кто потерпел, но и для того, кто отнял. В основе национальной вражды, по мнению Скотта, лежит первоначальная несправедливость, которая влечет за собою бесконечный ряд других. Несправедливость должна быть исправлена для всеобщего блага, и тот, кто сильнее, должен сделать первый шаг. Меч нужен только для того, чтобы отразить несправедливость. Скотт, все свое творчество посвятивший изображению феодальных войн, религиозных, династических, социальных распрей и великих международных конфликтов, мог бы сказать, перефразируя слова евангелия: "Не меч, но мир". * * * Национально-исторические проблемы, поставленные в романах Скотта с такой широтой, определили и многие важнейшие особенности его творчества. Чрезвычайное, до того невиданное разнообразие национальных типов, дополняющих, объясняющих друг друга или друг другу противопоставленных; разнообразие чувств и идей, связанных с национальными особенностями, традициями и условиями жизни, - богатейшая палитра психологических красок, поразившая современников своей новизной и реальностью; глубина исторического постижения характера и идеологии, твердая обоснованность героя традициями национального быта и национальных страстей; стремление к пониманию исторического процесса в его общем движении и в его местных особенностях, которые объясняют и причины этого движения, и силы, его развивающие; идея относительных. стр. 143 -------------------------------------------------------------------------------- истин, имеющих значение в данный исторический момент, в данной стране и при данных условиях, - идея, позволяющая изучать историю мнений с той проницательностью, которая явилась для европейской литературы открытием, - все это Скотт добыл для мировой литературы, выстрадав свое толкование национальной проблемы и, - само собой разумеется - в пределах своих возможностей, подвергнув изучению доступный ему многонациональный западно-восточный мир. Этим во многом объясняется непреходящая культурная ценность и международное значение великого шотландского художника. г. Ленинград стр. 144