В комиссии по литературному наследству Эм. Казакевича ведется работа по изучению и классификации обширного и разнообразного архива писателя в связи с подготовкой к изданию собрания его сочинений. Ниже мы печатаем отдельные записи из дневников и писем разных лет, свидетельствующие о требовательности художника к себе, о взыскательном отношении к своему труду. Публикуемые материалы любезно предоставлены нам комиссией по литературному наследству Эм. Казакевича. 1948 г. И так, началась литературная моя деятельность. Две маленьких лодочки1 пустил я в море, и они, удаляясь, теряются в туманном море, становятся уже не моим достоянием, а достоянием волн играющих и ветров бушующих. Два крошечных паруса еле виднеются в безграничной пучине, но пучина требует меня всего. И вот я, как неопытный пловец, стою на скалистом берегу, готовый к прыжку в пучину. Страшно и сладостно стоять так на открытом ветру. * * * Читаю первые части "В. в Е."2. Может быть, и неплохо, но не для меня. Типичнейшая беллетристика, за редким исключением. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Речь идет о повестях "Звезда" я "Двое в степи". 2 "Весна в Европе" - первоначальное название романа "Весна на Одере". стр. 152 -------------------------------------------------------------------------------- Таня, несмотря на все, противна. Кажется, я взял на себя задачу не по силам. Не чувствую в себе изобилия творческих сил. Здесь миленький приморский курорт - под немецкие балтийские курорты, но сортом пониже. Я снял номер в гостинице в Майори. И хотя тут тихо, солнечно и одиноко - но не пишется, и мыслей в голове нет, и чувство собственного убожества угнетает душу. В романе - сумбурное, произвольное смешение красок, лиц, наречий. Нет строгих линий "Двое в степи", нету и поэтичности "Звезды". Неэкономность, расплывчатость, детали заслоняют целое. Замысел - какой-то нищий, композиция не ясна мне самому еще, хотя что-то и предполагалось вначале. Море здесь (Ostsee) - серенькое, совсем не похожее на южные моря. Пляж, однако, хорош - песок. В море не видно пароходов и парусников. Отсутствие скал и гор лишает море величия и грандиозности, свойственных Черному морю. И самое страшное, почти чудовищное для человека средних широт - сосны у самого моря! Как русский на Таити. * * * Не убили ли популярность, всеобщее признание и далеко идущие надежды людей на меня - мою поэзию - робкий цветок, только изредка высовывающий благоуханную голову из-под сумятицы временных и скоропреходящих слов? Я словно опустошен. "Оправдать надежду" - не значит ли это уже превращение во многом стихийного творческого процесса в сознательное ремесло? Тут нужны огромные творческие силы и мужество, чтобы стать выше всего и идти своей дорогой, в одиночестве. А ведь путника тянет на огонек, на теплый очаг и ласковое слово. А цель так далека, так неверна, и неизвестно - существует ли она вообще, и станет ли сил, чтоб дойти. А не дойти хоть на сантиметр - это все равно, что не начинать вовсе свой путь. За окном дождь, а в Москве 36° жары. * * * Кончается 1948 год, через два дня наступает новый. Мой годовой план далеко недовыполнен: даже роман не закончен, а пьеса только начата, и две маленьких повести существуют только в голове. Однако год был не малого для меня значения. "Двое" вопреки надеждам, поставили меня в положение неприятное - не для самолюбия, оно тешилось немало, - для материального благополучия, которое нужно, чтобы завершить роман. И эта история научила меня ожидать всего, а без этого нельзя писать. Она измотала нервы, но укрепила характер. Роман я начал перерабатывать до стр. 153 -------------------------------------------------------------------------------- критики "Двоих", и сделал это не для того, чтобы приспособить Лубенцова к критике, а для того, чтобы сделать его лучше. Он имел хороший, сильный, музыкальный ритм, но не имел ритма жизни. Толстой чем силен? Кроме прочего, тем, что овладел в своих писаниях ритмом жизни. В жизни есть более и менее важное: писатель, описывающий только менее важное, - бульварный беллетрист. Писатель, описывающий только более важное, - обманщик: он искажает жизнь. Он берет ее в главных чертах, а жизнь нельзя брать только в главных чертах. Во-первых, рискуешь ошибиться, приняв за главное не очень главное. Во-вторых, - авторский произвол в выборе главных черт, как и всякий произвол, не соответствует течению жизни. Создается ритм, но это не жизненный ритм, а ритм литературный, олитературенный, ритм Гюго, а не ритм Толстого. Первый тоже законен или - вернее - узаконен в литературе. Но это - устарело, это не завтра, а вчера. Опоэтизировать обыкновенное, а не выискивать среди обыкновенного поэтичное - вот, кажется мне, верный путь, который я назову путем Толстого (и Стендаля и некоторых других). В первом варианте я опускал второстепенное. Этого делать нельзя, это нарушает ритм жизни, в которой нет второстепенного. Моя работа над новым вариантом - поиски второстепенного, подробностей, искание ритма жизни. Первый вариант был как воздушный шар, наполненный недостаточным количеством газа. Да, он не влачился по земле, но и не мог улететь далеко от земли. Он находился от земли метрах в трех, в четырех. Это не полет. Я наполняю этот шар газом - жизненными подробностями. Понемногу он получает округлую, сферическую форму, форму жизни и, надо надеяться, полетит. Не совсем только ясно, что это за шар - детский шарик или настоящая махина. Но это уже от меня не зависит - это талант. При этом может не раз оказаться, что это второстепенное и является главным, а бывшее главное-отходит на второй план. Тем лучше - значит, станет сильнее и то и другое. Если говорить о влиянии критики "Двоих" на работу над романом, то оно выразилось только в том, что я больше сомневаюсь, а значит, и больше мучаюсь, тружусь, борюсь с материалом - влияние положительное, в конечном счете... * * * 1949 г. Вчера, 22 июня 49 г., кончил, наконец, роман. Миг вожделенный настал. Кончил и еще раз пришел в ужас от его недостатков. Их чудовищно много. Многие люди начаты и не кончены, повисли в воздухе; разведчики бледны даже по сравнению с "Звездой" и не вызывают ничего, кроме глухой досады. Главное половинчато. Негативное - трусливо. стр. 154 -------------------------------------------------------------------------------- Я очень устал... Завтра сдаю, иначе нельзя. Что-то оно будет? * * * Обет: если роман напечатают и он будет иметь успех (всяческий) - уехать в глухие места, вести скромную, трудовую (литературно и физически) жизнь, изучать природу и простых людей и углубить свой талант, который недостаточно еще глубок. Писать просто, проще, чем теперь. 1950 г. ...Дела мои идут хорошо. Уже шесть месяцев, как я нахожусь в деревне, изучаю колхозную жизнь и природу. Охочусь, ловлю рыбу, читаю и понемногу пишу. Планы мои литературные обширны - частично ты их знаешь, - но я пока о них думаю больше, чем осуществляю на деле. Впрочем, в моем ремесле думать тоже значит работать. Тут прекрасные места, отличная река (Клязьма), леса, озера, много дичи. В общем хорошо. "Весна на Одере" уже вышла во многих изданиях и через некоторое время выйдет еще в других. Это хорошо хотя бы потому, что открывает мне возможность серьезно и долго работать над моими произведениями... (Из письма к В. А. Назарову, фронтовому товарищу писателя) ...Живу я в деревне Глубоково, Вязниковского района, Владимирской области. Охочусь. У меня есть собака - легавая Курцхаар. Ловлю рыбу. Пописываю потихоньку, а главным образом - редактирую произведения местных начинающих писателей для альманаха "Владимир", который скоро выйдет с моей помощью. Дети учатся в сельской школе - в другой деревне, неподалеку от Глубоково. Учатся хорошо... Как видишь, ведем жизнь вполне деревенскую, если не считать литературных занятий и чтения книг, которых я сюда привез много. Все это - я говорю о деревенской жизни - для меня необычайно полезно с многих точек зрения, а прежде всего по двум причинам: общение с простыми людьми и с прекрасной природой средней России, и второе-отсутствие так называемой "литературной среды", которая мне порядком опротивела в Москве. стр. 155 -------------------------------------------------------------------------------- Детям тем не менее придется через некоторое время уехать в Москву, так как я боюсь, что они в сельской школе уж больно отстанут. Придется, таким образом, уехать и Гале с Олечкой1, потому что одних старших детей в Москве не оставишь. Я останусь один... В июне будущего года семья опять вернется, и мы пробудем здесь до сентября, после чего я, закончив вчерне свой курс "деревенского образования", уеду в Москву, где буду некоторое время работать в ленинской библиотеке над нужными мне материалами для будущего романа, после чего уеду на полгода на один из крупных заводов - в Магнитогорск или Кузнецк. Вот мои планы на ближайшее время... (Из письма к М. Минцу, другу писателя) ...Посылаю Вам очерк Ларина "Мстерские мастера" с моими исправлениями и замечаниями; Я - за напечатание очерка в альманахе, однако его следует сократить немного. Тут немало повторений одного и того же и нет достаточной компактности. Пусть Ларин посидит над ним денек. Посмотрите, Алексей Митрофанович, мои замечания и дайте их посмотреть Ларину. Вчера мы с Фатьяновым были во Мстере и окончательно договорились с тамошними художниками об оформлении журнала. Обложку сделает - и сделает неплохо - Юрик. Он же и частично старик Морозов - сделают заставки и концовки. О тематике их мы твердо договорились... (Из письма к А. Монько, редактору Владимирской газеты "Призыв", принимавшему активное участие в работе над альманахом "Владимир") Этот альманах "Владимир" отнимает у меня слишком много времени. Он стал возможным благодаря моему приезду. Потом я сделал для него все - начиная с имени, которое я ему дал, с редколлегии, которую я предложил, кончая работой над всеми материалами - над прозой и стихами... 1951 г. Он ехал на санках с инструктором райкома комсомола. Было холодно, он сидел укутавшись в тулуп, инструктор же совсем налегке - молодой, смуглый, круглолицый и наивный. Инструктор -------------------------------------------------------------------------------- 1 Жена и дочь писателя. стр. 156 -------------------------------------------------------------------------------- рассказывал о себе. От близости известного писателя юноша не чувствовал холода, при этом он думал, что все, что он говорит, будет писателем обязательно описано, и поэтому старался давать "материал поинтереснее". * е- * * * Важно, чтобы каждая часть романа - а частей этих будет много - была все же чем-то целым сама по себе. Нужно это по двум причинам: 1) ради читателя, 2) ради автора, который может умереть посредине работы. ...Не будучи в некоторой степени графоманом, нельзя много написать, а хочется много написать. Какое блаженство писателя (и читателя затем) - создать серию романов, в которую можно окунуться с головой, как в другую очень похожую и необычайно непохожую жизнь. Вроде Диккенса, Бальзака, Золя, Шекспира, Толстого. * * * Моим объектом до этой книги было пространство, в этом романе - время. Не назвать ли его "Новое время" или "Новые времена" или "Время и пространство". Пространство бесконечно, как время. И наоборот. Более того, это одна и та же сторона одного предмета. Вроде широты и долготы. Пространство можно делить на километры, градусы, планеты и солнечные системы, так же, как делят время на часы, минуты и столетия. Но это условно, ограниченно, как все человеческое. * * * Опять я в старом, баженовском здании Румянцевской б-ки, той самой, где когда-то работал В. И. Ленин. Эти старые камни большой Красоты и царящая здесь атмосфера книги навевают грусть и тихое желание быть незаметным среди всех. Здесь я когда-то - до войны еще - мечтал о Колумбе и Моцарте. Теперь, в период скучной зрелости, буду воссоздавать картины современной моему поколению жизни. Наступает Время Большой Работы. Тихой, неспешной - работы крота - по углублению своих знаний, представлений о жизни. Не по расширению, а по углублению. Впрочем, это связано. * * * Л. был прав - я работал до сих пор в белых перчатках, вместо того, чтобы живьем сдирать с себя шкуру. Настало время сдирания шкуры. Хватит ли у меня для этого страсти к мученичеству? стр. 157 -------------------------------------------------------------------------------- 1952 г. 1950 и половину 1951 года я прожил в одном из колхозов Владимирской области, в прекрасной холмистой местности, недалеко от поселка Мстеры, который издавна славится народными художниками, мастерами самобытного, уходящего в глубь веков, искусства. Я бродил по деревням и поселкам, беседуя с людьми, знакомясь с их работой, входя в мельчайшие подробности их жизни, я охотился и ловил рыбу в Клязьме и Нерехте. Там, в тех местах будет протекать детство героя моего романа, который я начну писать в будущем году. В ближайшие недели я заканчиваю повесть, посвященную событиям военного времени, солдатам нашей армии, их подвигам в борьбе за дело всего человечества. В этом же году думаю закончить начатый уже давно роман, посвященный жизни и работе советской комендатуры в Германии, в небольшом немецком городе в предгорьях Гарца. В этом романе я как сумею покажу сложную и умную деятельность советской военной администрации по подлинной денацификации и демилитаризации Германии - ту работу, которую я видел своими глазами и в которой по мере своих сил участвовал. Всякий раз, когда выходит в свет мое новое произведение, я испытываю чувство радостного волнения. Я знаю, как и другие наши писатели, что вышедшее произведение станет предметом активнейшего обсуждения миллионов советских читателей - не читающих бездельников, а читающих тружеников, рабочих и крестьян, интерес которых к литературе так велик и так необычаен. Они будут мне писать тысячи писем, делиться своими мыслями, чувствами, вопросами, возникшими перед ними в связи с прочитанным, будут горячо спорить с теми мыслями моих героев, которые покажутся им спорными, будут выражать мне свою благодарность за то хорошее, что мне удалось сделать. Много и жадно читают сейчас на Руси. И человека охватывает законная гордость за все, что сделано в нашей стране, за тот беспримерный подъем культуры и образованности миллионных масс народа, который возможен только в условиях раскрепощенного труда. Большое счастье быть писателем в советской России - Великой Читающей Державе. * * * Не успел я закончить повесть об Акимове, как мне уже мерещится другая вещь, бессюжетная, суровая и горячая. Книга "Признания". Монолог суровый и страстный - о жизни, и душе современного человека, о моей собственной душе и мыслях, связанных с личными переживаниями, с будущим нашего мира, с войной стр. 158 -------------------------------------------------------------------------------- прошлой и предстоящей, исповедь о людях, местах, размышлениях, страхах и сомнениях, - и бесстрашных свершениях, битве с собой и победе над собой. И еще думаю о сатирической повести о районном городке и его обитателях. И о колхозе маленькую повесть. О плохом колхозе. * * * Заканчиваю "Акимова". Ощущение, похожее на то, которое было у меня при окончании "Звезды". Тогда, правда, была полная неуверенность, теперь уверенность больше, но сомнений не меньше. Персонажей я теперь чувствую лучше, вижу их яснее, все вещественнее. Я их теперь люблю больше. Насколько помню, я при писании "Звезды" заставлял себя работать, и только вработавшись, начинал любить своих героев. Я не любил их. Если они получились такими теплыми, то это лишь потому, что в них - бессознательно для меня - отразилась моя собственная любовь к людям. Теперь я уже люблю своих героев, как отдельных от меня людей. Как существующих людей. Акимов (в отличие от Травкина) кажется мне реально существующим, от меня отдельно, человеком. Кажется, "Акимов" лучшее из всего, что я до сих пор написал. Наиболее близок он к "Звезде", но надеюсь - на высшем этапе мастерства. * * * Вчера писал сцену смерти Акимова и все время плакал во время писания. Все лицо мое стало мокрым от слез и пришлось сиять очки, совершенно залитые слезами. Этого со мной никогда не было. Сегодня я снова полон сомнений. Не мельчит ли конец повести всю повесть? Не слишком ли узка та чисто политическая задача, которая разрешается концом повести и т[аким] о[бразом] всей повестью в целом. Стоило ли из-за нее огород городить, терзаться самому и вести за собой читателя, полного надежд на прекрасный конец вещи? (Прекрасный не в смысле "счастливый", а в смысле - величественный, полный гармонии и красоты.) Не из пушек ли по воробьям стрелял в течение четырех месяцев и в течение восьми - девяти печ[атных] листов автор? Вот такие мысли не дают мне покоя. Чтобы отвязаться от них, надо сделать заключительные две главы очень хорошо, лучше прежних. Но смогу ли я это сделать при моем знании материала - флота, севера Норвегии?.. И еще кажется бесцельным: вести человека, героя по книге, чтобы умертвить его в конце. Правда, так и в жизни: живет человек, потом умирает. Но, по-видимому, мои сомнения в этом смысле стр. 159 -------------------------------------------------------------------------------- все-таки не лишены основания. Возможно, смерть Акимова еще плохо написана, неоправданна внутренне; еще чувствуется авторский произвол. Автору нужно, чтобы герой умер. Вот в чем слабость пока. Надо это улучшить, иначе я ее не выпущу из рук. Как бы это ни было трудно, необходимо это сделать. Вчера, плача во время писания, я себя ловил на том, что это не мешает мне следить за стилем того, что я пишу. Это - уже в крови. Закончил сегодня, 19 июля, повесть об Акимове. Весь конец - 2 главы, даже 3, - все еще вчерне. Я скорее набросал ряд картин, чем писал по-настоящему. Мне нужно было прежде всего воссоздать, хотя бы в общих чертах, незнакомую мне ситуацию на чужом, незнакомом мне фоне. Но даже с этим я справился более чем посредственно. Не знаю быта морской пехоты начисто. О Норвегии знаю, оказывается, очень мало. В этих условиях герой чувствует себя тоже неуютно и все время не знает, что делать. Все это должно прийти в результате последующей работы, иначе дело плохо... Перечитываю первые главы и смеюсь от радости - так хорошо. Но ведь это тоже я написал. Надо остальное Сделать не хуже - вот и все. Это - адская работа, потому что я не знаю материала. Какие бы ни были на небе тучи, какой бы ни был мрак, все-таки не мешает помнить, что высоко над этой мглой имеется и так же ярко светит солнце. Утешение, правда, небольшое. 1953 г. Начинаю форсировать "Дом на площади". Разумеется, нелегкое дело в нынешние изменчивые времена писать политический роман... Но думаю, что писать это можно, если придерживаться строго основ марксизма-ленинизма, не учитывая вовсе разных конъюнктурных соображений. Работа пока идет туго. Кажется иногда, что я совсем отвык, разучился писать. Критика помогла! Впрочем, чувство, что ты разучился писать, возникает каждый раз, как принимаешься за новую работу. Надо "вписаться", и все будет хорошо. Работа современного - в особенности советского - писателя необычайно усложнена по сравнению с трудом писателей XIX века. Прежде всего, она обращена к неизмеримо большему кругу читающей публики. Притом к публике различного уровня культуры, грамотности, различного восприятия действительности. Тут отпадают и не могут не отпасть всякие интимности, столь обаятельные у писа- стр. 160 -------------------------------------------------------------------------------- телей прошлого, намеки, обращенные к избранному кругу друзей, весь расчет на близких людей, которых писатель чуть ли не всех знал лично. * * * Новая Каховка - город со стрекозами. Всюду полно стрекоз - красных, синих, зеленых, золотых, с прозрачными крыльями. В чем дело? Я с ними лично не беседовал, но думаю, что это потому, что они еще не поняли, что здесь город. Слишком быстро возник этот город на пустынном берегу Днепра. Стрекозы еще не очухались. * * * Первый гидромеханизатор - Геракл. Он прочистил Авгиевы конюшни, пустив туда русло реки. * * * Самое трудное в писательском деле - не начать, а кончить. * * * Еще в прошлом году думал приступить к роману "Новое время"1, но больше думал о нем, чем писал. Влез в договорные обязательства, по "Дому на площади", потом отвлекся на "Сердце друга". Эту вещь закончил, а "Дом на площади" теперь писать нельзя - слишком много нового и еще не определившегося на мировой арене вообще, в германском вопросе в частности. Тем не менее - "Дом на площади" следует написать, что и будет сделано в будущем году. В конце концов сама по себе жизнь советских офицеров в оккупированной Германии интересна и никем не описана еще. Но вместе с тем надо приступать уже и непосредственно к "Новому времени". Пора. Дни и годы летят. Написать это да еще "Р. в Г."2, и можно сказать, что что-то сделано. Впрочем, я уже убедился в том, как трудно планировать творчество в наше время и вообще. Неблагожелательная критика дополнительно тормозит работу, как ни стараешься оставаться спокойным. Будем надеяться, что эта зима на даче будет спокойной и продуктивной. Весной уеду на большой завод - Уралмаш или Магнитогорск. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Незаконченный роман, впоследствии названный "Новая Земля". 2 "Русские в Германии" - неоконченная пьеса. стр. 161 -------------------------------------------------------------------------------- * * * Уединившись на своей дачке, я, как буриданов осел, сижу среди начатых рукописей и не знаю, какую делать раньше. За какую ни возьмешься - интересно, а потом вспоминаешь другую, и тоже интересно. Надо ждать, какая зажжет настоящим огнем сердце?.. Хорошо бы закончить очерк "Летние впечатления"1. Острая и умная статья о Скорцени - типе2; пора кончать. В мозгу, кроме того, вертится и "Никифор Ошкуркин"3. Временами тянет на продолжение стихов и на комедию "Куриное перо". 5 дней мне нужно, чтобы привести в порядок "Моцарта"4. Вот и попробуй, выбирай... * * * Я все один и один на даче. Роман понемногу движется мелкой сеткой, как дождь. Еще ничего почти не написано набело, все - сплошной черновик; идет захват территории, закреплять ее буду после. Пока у меня работа более административная, чем художественная: я воображаю, с какими проблемами сталкивается комендант и что бы я на его месте сделал во всех случаях; я создаю образ идеального, вернее - отличного коменданта; я, иначе говоря, воображаю себя комендантом. Идет создание воображаемой жизни, которая является материалом для будущего романа. Когда роман не идет, пишу стихи, "Признания" и другие. * * * 1954 г. От незнания жизни - бесконфликтность - упрощение человеческих характеров, то, чем болеют многие писатели. Незнание жизни мстит за себя надуманностью ситуаций и характеров. Идейность ее будет только внешней, поверхностной. * * * Человек, не владеющий марксизмом-ленинизмом, уподобляется марсианину, попавшему на московскую площадь. Кругом быстро идут люди, а движение зачем - неизвестно. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Очерк о поездке в Каховку. 2 Незавершенный памфлет о Скорцени. 3 Замысел самостоятельного произведения, герой которого впоследствии стал одним из главных персонажей романа "Новая Земля". 4 "Моцарт" - сценарий. стр. 162 -------------------------------------------------------------------------------- * * * Овладевание методом соц. реализма невозможно без овладения марксизмом-ленинизмом - этой важнейшей изо всех наук. Не казенно, как бухгалтер. Без этого писатель - как дикарь, попавший в огромный город. Он видит: люди спешат, заходят и выходят из каких-то дверей, ездят странные козявки на колесах. Он замечает: такие-то люди, так-то одеты, так-то бегут (если он талант), но он не знает, куда, зачем и для чего. * * * Образ положительного героя. Он есть - сумейте увидеть его. Это - человек сложный, умный, мыслящий, деятельный, страдающий, как и полагается человеку, при встрече с недостатками, неполадками, при столкновении со старым, которое кое-где еще сильно, но не опускающий руки, готовый драться за коммунизм; человек, полный оптимизма; человек - светлый, прекрасный, хотя и обыкновенный. Образ! Это слово я произношу тихо. Образ человека! На ум приходят сотни людей. Выбрать то, что нужно, - слово, улыбку; многое отметать. * * * 1955 г. Вспоминаю, как при писании "Звезды" я ужасался обыкновенности всех слов, которыми приходится оперировать. Не только слов, но и фраз. "Воцарилось молчание". "Наступило утро". "Пошел дождь", и т. д. Они мне казались столь избитыми, что я морщился от стыда, когда писал их. К счастью, оказывается, что дело не в словах и даже не во фразах (и не в сюжете, разумеется) - дело в индивидуальности пишущего. Те же семь нот - в распоряжении Моцарта и... Ничтожества делают банальными слова и предложения. Таланты освобождают слова и предложения от дерьма банальности. * * * С тех пор... как я начал интересоваться музыкой по-настоящему, я обрел новый мир - прекрасный и неожиданный, здешний и соседний, источник наслаждения, о котором даже не могут догадаться люди не хуже меня, живущие рядом со мной, но не интересующиеся ею. Музыку надо слушать с таким же вниманием, с каким приходится читать Гегеля, чтобы не пропустить главное и стр. 163 -------------------------------------------------------------------------------- полностью насладиться. Речь идет о великой музыке. Настоящая музыка, кроме прочего, отличается от деланной тем, что она выражается только музыкой же. Грусть, растерянность, печаль, страсть она изображает самой собою, а не паузами, придыханиями, многозначительными исполнительскими вывертами. Пауза в музыке должна тоже выражаться средствами музыки. Так всегда делают Бах и Моцарт... Нужно обратить теперь главное внимание на диалог. Он должен быть естественным, но содержательным, богатым, глубоким. Раньше, когда я был моложе и, следовательно, самолюбивее, и к тому же начинал - то есть во время "Звезды", - я самые лучшие мысли приписывал не героям, а себе, автору, чтобы казаться читателю глубже и умнее. Это надо изменить. Авторский монолог - "Звезда". Конфликт личного с общественным - "Двое в степи"; внутренняя жизнь человека и его внешность - "Сердце друга"... "Дом на площади" - диалог. В этом, по крайней мере, центр моих стараний. * * * Какая это радость, вовсе лишенная даже оттенка тщеславия, прочитывать свое только что написанное и находить в нем красоты, мысли, характеры. Это чистая и высокая радость - удивляться не себе вовсе, а тому, что ты умеешь, не тому, что ты умен и талантлив, а тому, что в тебе - непонятно как, почему и откуда - есть что-то умное и талантливое, кое даже от тебя и твоего сознательного труда не очень зависит; при этом сознавать, и сознавать все яснее, что твоя творческая сила - не твоя, она часть большой, всеобщей; ты только сосуд, и тебе глупо гордиться собой так же, как глупо глиняному сосуду гордиться вином, которое в нем содержится. * * * Начать повесть сердито - то есть начать и тут же прервать себя, обругать себя за соблазны, ничтожество, слабость, тщеславие, шаблон. Кончить эпилогом, где все происходит - вполне реалистически - в будущем, лет через 50 - 100. 1956 г, ...Окончил и напечатал роман "Дом на площади" - напечатал раньше, чем следовало бы, уж очень хотелось вовремя выпустить стр. 164 -------------------------------------------------------------------------------- сборник к съезду партии. Съезд партии, как и ожидалось, стал большой вехой. И самое главное, самое главное, что сказаны слова правды. Это даст, не может не дать, великих результатов. Теперь правда - не просто достоинство порядочных людей; правда теперь - единственный врачеватель общественных язв... Правда и только правда... * * * 1959 г. В XX веке происходит реформа прозы, которая заключается в приближении прозы к драме. Все происходит на сцене и узнается от действующих лиц. Описания природы и ощущений - несколько расширенные (и то не всегда) ремарки. Это - вовсе не "объективизм", а просто приближение к драме. (Бывают драмы - монологи. Таков Пруст.) Причина реформы: расширение культуры вширь и углубление ее, расцвет критического мышления не сотен, а миллионов людей, стремление людей учиться быть самостоятельными и иметь самим суждение о событиях и характерах; ненависть к насилию, совершенному автором, к авторскому произволу, недоверие к автору. Ты нам расскажи и покажи, а выводы мы сделаем сами. Писатель должен учитывать это. И это вовсе не значит, что он перестает быть тенденциозным. Быть нетенденциозным нельзя, но тенденция выражается через отбор того или иного материала (утончается), через сюжет, замысел, характеристику лиц, она не навязчива, хотя добивается своих целей не хуже, чем "насилие" над читателем по способу Диккенса или Бальзака. Новый роман, новая проза - заслуга Стендаля и русских писателей XIX века - Толстого, Чехова, Достоевского; писатель не доказывает, а показывает или в крайнем случае рассказывает. Своим рассказом он доказывает. - * * * Как многообразна жизнь! Поистине нету неинтересных биографий - даже если самому человеку его биография кажется неинтересной. * * * 1960 г. Завет: писать только то, что хочешь; хотеть только то, что можешь1; мочь почти все. -------------------------------------------------------------------------------- 1 То есть точно знать свои возможности, не зарываться. (Прим. авт.) стр. 165 -------------------------------------------------------------------------------- * * * Я поймал себя на странном чувстве - зависти к Л. Толстому. Он так много взял у природы, что мало кому что-нибудь осталось. Впрочем, он и сам как природа. Трудно завидовать высоте горы, широте моря, зелени леса. Трудно, но можно. * * * Сегодня закончил "При свете дня". При переписке исправлю погрешности, добавлю важное, выкину несущественное. Этот рассказ я задумал 13 лет тому назад, и он все время так или иначе маячил перед глазами. Окончив его, я устранил последнее препятствие для работы над романом 1, только романом. * * * Катаев, Вера Смирнова и другие "детские" писатели, но сути, хотят от меня, чтобы я писал всю жизнь одну лишь "Звезду" (которая уже написана). Поэтому они не могут признать мои дальнейшие вещи. Что ж, так всегда. Русские критики начала прошлого века хотели, чтобы Пушкин писал всю жизнь "Руслана и Людмилу". А он начал писать "Онегина", чем вызвал их неприязнь и крики о "падении таланта". После больницы я многое забыл из того, что написал. С удивлением читал заключительную страницу "Московской повести", написанную незадолго до последнего сердечного приступа. Здорово сделано. Или, может быть, приступ ослабляет чувство самокритики"? (А память здорово ослабела. "Не дай мне бог...") 2 Вчера Н. читал "При свете дня" и высказал много похвал. Он - первый литератор (притом талантливый), читавший рассказ. Он был искреннейшим образом захвачен и взволнован. Он ошибается? Нет, кажется нет. Очень рад... * * * Я недооцениваю свои усилия в работе над своими вещами, и поэтому удивляюсь своим сердечным приступам и нервной исто- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Имеется в виду роман "Новая Земля". 2 "Не дай мне бог сойти с ума" - из стихотворения А. С. Пушкина. стр. 166 -------------------------------------------------------------------------------- щенности, сулящими мне недолгую жизнь (а я хотел бы пожить подольше, чтобы успеть больше). Все очень просто: работа и связанное с ней стоит мне чересчур много здоровья. * * * 196! г. Название автобиографической повести: "Как жил, во что веровал". Или просто: "Исповедь". * * * Невыносимо быть больным и беспомощным, когда у тебя в душе, еще не на бумаге, такая книга. Вы любите положительных героев. Я тоже. Но вы сплошь и рядом принимаете процветающих героев за положительных героев. Между тем чаще всего... бывает наоборот. * * * И вот, как ни странно, после операции, явившейся огромным нервным потрясением, я почти здоров. Потерял около 20 кг, помолодел, глаза стали большие, как в юности. Если это все даст семь - десять лет настоящей работы, я выполню свое предназначение. Первые две ночи и два дня после операции нужно было бы продиктовать все приходящие в голову мысли. Теперь все переживания потускнели, потеряли мучительную свежесть. Но все-таки я, кажется, смогу еще достаточно сильно описать все впечатления и страдания, связанные с этим едва ли не сильнейшим в жизни нервным потрясением. Это - после, когда уйду из больницы и сяду за работу. Какую работу? Роман1, "Иностранная коллегия" и заметки-заготовки к "Московской повести"2, "Рице"3, "Тихим дням Октября"4, "Былям XX века"5. Заметки к "Жизни Ленина" (кажется, я твердо решил писать это); перевести (продиктовать, пока без отделки) "Искру жизни" Ремарка: последнее я считаю своим долгом (как, впрочем, и все, что я делаю и собираюсь делать). -------------------------------------------------------------------------------- 1 Имеется в виду "Новая Земля". 2 Замысел незавершенной повести. 3 Замысел незавершенной сатирической повести. 4 Замысел второй повести о Ленине. 5 Замысел цикла рассказов. стр. 167 -------------------------------------------------------------------------------- Ладно. Там видно будет. Пока трудно представить себе, что / меня не будет болеть живот каждый день и каждую ночь. * * * Теперь нужно, несмотря на ликвидацию язвы или благодаря этой ликвидации: ввести в работу и жизнь строгий режим, как и в питании (ибо нельзя толстеть). Может быть, уехать в Крым и жить там, как покойный Сергеев-Ценский, тихо и углубленно в работу, с поездками (ежегодными) в места, необходимые для романа, в Москву, Италию и Париж. Хорошо бы мне дали журнал "Красную Новь", скажем. Я чувствую в себе гигантские силы для создания журнала необыкновенно талантливого, умного, революционного, целеустремленного... Можно поручиться за двести тысяч тиража. Я бы завел "Дневник писателя", как Достоевский, и ежемесячное (или раз в три месяца) литературное обозрение (анонимное, от имени журнала, но оно должно быть и может быть на уровне Добролюбова). Это бы мне не мешало работать. Напротив, оно тонизировало бы меня, вытаскивало бы из одиночества, из творческой мономании-виновницы многих моих болезней. Надо быть среди людей, но не как заседающий, а как работающий... Ладно. Хватит. Пока - поправиться поскорее. И за роман. * * * Апрель настал. На улице - солнце и тающий снег. Я не был на улице почти 3 месяца. Вот план на 1961 - 1963 годы: 1. Делать 1-й том романа (почти кончить). 2. Набросать "Иностранную коллегию". 3. Издать "Синюю тетрадь". 4. Издать "Три повести". 5. Опубликовать "При свете дня" и "Иванушка-дурачок"1. * * * У меня чувство, что только теперь начинается моя настоящая литературная жизнь, что все ранее написанное - подготовительный, во многом еще робкий этап. У меня теперь медвежья хватка, я все могу. Я снова, как во время писания "Сердца друга", начинаю бояться за свою жизнь - не от страха смерти, а от страха не исполнить то, что предначертано. -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Иванушка-дурачок" - первоначальное название рассказа "Приезд отца в гости к сыиу". стр. 168 -------------------------------------------------------------------------------- Сегодня Лялечка1 мне сказала по телефону, что верстка "Синей тетради" уже прибыла в редакцию "Октября" и завтра будет у меня. Это очень хорошо, но уже трудно радоваться после трех лет ожидания, суеты, волнений... * * * Я дал читать верстку повести милейшему человеку, с которым я подружился здесь, - полковнику, профессору Фоме Фомичу Железову. Он специалист по электронике, причем блестящий, крупный, ездивший в Америку, Англию, на днях уезжающий в Японию. И вот он прочитал. Он читал всю ночь - не мог, по его словам, оторваться. Он в таком восторге, что описать трудно. Он говорит, что это вещь замечательная, что Ленин - удивительный, что ничего такого он не читал и не надеялся читать, что он, старый член партии (он в комсомоле с 1924 г.), узнал из повести бесконечно много того, что раньше не знал. А это, по его мнению, главный критерий для оценки. Может быть, он прав? Значит, мои опасения неосновательны - вещь действительно хорошая? Это - первый мой читатель из не-литераторов и не-начальства, и он прямо в восторге бесконечном. Он говорит, что и раньше ценил меня (он читал "Весну на Одере" и "Дом на площади", больше ничего), но теперь он только понял, какой я писатель. Он оказал такую фразу: "Ведь вы описали маленький эпизод (о нем так буднично писали: скрывался от ищеек Керенского на станции Разлив, в шалаше), а ведь это - огромная глыба, которую вы подняли, и эта глыба - не камень, а золото". Он стал как-то нежен ко мне. Мне это так приятно. Он говорил: "Боритесь за эту вещь, боритесь, если будут трудности, если будут критиковать, ругать (у вас есть враги!) - плюйте, как Ленин плевал на это, держитесь - вещь стоит многих жертв. Вы оказали ею партии колоссальную услугу!" Может, он прав? Он особенно обратил внимание на слова Ленина о правде. (Это - первый читательский отзыв.) * * * Одна из первых моих работ - я должен это сделать для того, чтобы удача с "Синей тетрадью" из моей личной удачи превратилась бы безоговорочно в общую удачу нашей литературы... Работа эта-доклад в Союзе Писателей на тему: "Как я писал "Синюю Тетрадь". Под покровительством благословения Н. С. Хрущева я смогу помочь внести в литературу ясность, здоровый дух взаимного уважения и соревнования, вражды к серости и лжи, любви к труду честному и добросовестному в литературе. Этот доклад -------------------------------------------------------------------------------- 1 Дочь писателя. стр. 169 -------------------------------------------------------------------------------- или "творческое собеседование" я могу написать либо только законспектировать; второе - лучше, сохранится прелесть вольной беседы. А затем опубликовать правленую стенограмму. В докладе я расскажу метод своей работы над образом Владимира Ильича и весь путь моих творческих усилий, затем весь крестный путь моих мытарств по напечатанию вещи, затрону все самые важные теоретические и практические вопросы, ставшие перед литературой в наше время. Я нанесу сильный удар по вранью в любых видах, по близорукости... Говорить надо со всей откровенностью и прямотой, но с верных ленинских позиций... 1) Кажущаяся случайность замысла (его история). 2) Ленин в моей жизни. 3) Ленин и Сталин: обращение Крупской 1924 г. "Восточный" способ обожествления (о "сыне Востока" из поэмы Твардовского). 4) Ленин в нашей жизни при Сталине... 5) Самоограничение автора. Нельзя вмешиваться автору, когда герой - Ленин. Прямая ленинская речь, назло беллетристике. Но тогда все мысли, вызвавшие к жизни замысел, выходят из игры. Автор имеет перед героем одно преимущество: он знает, что было после 24 года. Но использовать это преимущество он не имеет права, он сам отказывает себе в этом праве, ибо глупо пытаться быть умней В. И. Ленина. Надо перевоплотиться в него хотя бы на мгновение и узнать то, что знает он, - это уже возможно, хотя и очень трудно. И вот автор читает не только Ленина, но и все, что читал Ленин, он входит в круг его интересов и вопросов, вплоть до увлечения латынью и Римом. И т. д. * * * После того, как была опубликована моя повесть "Синяя тетрадь", я получил много писем от читателей различного возраста и разных профессий. Эти письма, помимо лестной оценки моего труда, содержат и разнообразные вопросы насчет того, как я писал это свое произведение, каким образом сумел воссоздать образ Ленина, какими материалами пользовался и т. д. На первые письма я старался отвечать, но затем писем стало приходить все больше, и так как вопросы, задаваемые читателями, в общем сводились к одному и тому же, я решил ответить своим читателям в печати, не каждому отдельно, а всем вместе. Признаюсь, что делаю я это не только потому, что хочу угодить моим читателям, ответить на все их недоумения, и не потому, что рассчитываю своим отчетом о работе над образом Ленина помочь другим, менее опытным писателям - хотя я был бы, разумеется, рад, если бы статья моя оказалась кому-нибудь полезной, - но и, главным образом, для себя самого. Мне самому хочется подытожить свою работу, оглянуться назад, подумать над проблемами, которые поставила передо мной моя тема, осмыслить те трудности, стр. 170 -------------------------------------------------------------------------------- которые встретились мне на моем пути, и, может быть, еще раз пережить то несравненное наслаждение, какое испытывает писатель при соприкосновении с описываемым им героем, открывая в нем всё новые и новые черточки, восторгаясь от любви к нему и содрогаясь от страха за него. * * * Над повестью о Ленине, которая позднее была названа мною "Синяя тетрадь", я работал почти два года. Работа эта принесла мне много счастья. Бывали дни и ночи, когда мне казалось, что я нахожусь с Владимиром Ильичей с глазу на глаз, слышу его голос, вижу, как он смеется, задумывается, страдает. Всю мою жизнь меня больше, чем все другие люди на свете, интересовал Ленин. Разумеется, в этом смысле я не одинок, все мое поколение, миллионы людей думали о нем с пристальным жгучим интересом. В годы детства и юности мы не знали и не могли понимать Ленина, но нам хватало веры в него, веры почти религиозной и не нуждавшейся в анализе. Он был олицетворением справедливости и правды. Мы это понимали своими незрелыми умами, но незрелый ум ребенка иногда более чуток, чем изощренный мозг взрослого: взрослый понимает - ребенок знает. Начал узнавать Ленина я значительно позднее, когда мне было за двадцать, когда я с истовостью и непримиримостью молодого человека стал подвергать сомнению все на свете, иначе говоря - проделывать в собственном мозгу опыт поколений, усвоенный мною раньше "на веру"... ...Так как я художник, а не историк, то моя задача могла заключаться только в том, чтобы показать Ленина - человека. Начиная свою работу, я точно знал, что трудности воплощения образа Ленина в литературе необыкновенны. Задача эта несколько проще в кино и на театре - не потому, что повесть о Ленине труднее написать, чем пьесу, может быть, напротив, а потому, что в пьесе о Ленине на сцену выходит актер загримированный под человека, которого мы любим. Увидев его лицо, походку, жесты, услышав милый нашему сердцу картавящий говорок, мы готовы многое простить. Мы испытываем искреннее удивление и благодарность чудесным людям, давшим нам возможность как бы видеть и слышать умершего гения... Литература не может дать эту иллюзию. Что же она может? Она может показать ход мыслей. Согласитесь, что когда речь идет о мыслителе - ход мыслей играет некоторую роль. Но задача эта необыкновенно сложна, и именно потому, что речь идет о мыслителе. "Ленин весь в словах, как рыба в чешуе", - потрясающе точно выразился некогда Горький. Это обстоятельство необычайно затрудняет художественное воплощение личности Ленина. Верно, личность его отображена с поразительной силой в его произведениях, но писатель ведь не может писать произведение о произведе- стр. 171 -------------------------------------------------------------------------------- ниях! Прибавьте к этому органическую ненависть Ленина к позам и внешним эффектам, заготовленным заранее остротам, ко всей мишуре внешнего блеска и треска... его удивительную непосредственность, свойственную вообще передовым русским людям; кстати, еще Чаадаев отметил, что непосредственность является отличительным свойством крупных русских людей. Вряд ли найдется другой человек, который так полно подчинял бы (и старался подчинить) чувство - разуму, всю свою жизнь - одной цели. Описывая такого человека, столь целеустремленного и как бы рассудочного, научно-мыслящего, почти каждую минуту рискуешь стать пресным и представить своего героя пресным и суховатым, каким Владимир Ильич никогда не был, ибо сочетал ум великого ученого и мощь непобедимого бойца с сердцем ребенка. И, наконец, - последнее препятствие: я люблю его. Его любят миллионы людей. Восторг не содействует объективному изображению, любовь слепит глаза, лишает твердости пишущую руку. Ее надо глубоко прятать... И все-таки я взялся за этот труд. Итак, приступая к работе, я видел буквально глазами всю почти вогнутую крутизну этого замысла, всю многоступенчатость предстоящих препятствий. Я знал наперед, что не смогу исчерпать сокровища этого необычайно целенаправленного, изощренного и чуткого интеллекта, сложнейший ход его мыслей, чаще всего слишком глубоких для "беллетризации", иногда же слишком злободневно политических, чтобы они могли вполне войти в таинственные, изменчивые, чуть туманные края искусства. ...И я рискнул. Это было на реке Клязьме, где я жил в гостях у старого бакенщика Алексея Ефимовича Бударина, или иначе "Дяди Лени", как его зовут жители всех близлежащих деревень и Мстеры. Я жил на его бакене в маленьком сарайчике, который Алексей Ефимович с помощью дочери своей Зины оборудовал мне под "кабинет". ...И вот повесть написана и даже напечатана, - а напечатать ее было не легче, чем написать, - и я ставлю перед собой вопрос: что мне удалось? Что мне не удалось? На этот вопрос могут ответить только мои читатели. Я же опять болею своей застарелой болезнью - неудовлетворенностью и недовольством собой. И перед моими глазами маячат еще зыбкие очертания другой повести о Ленине, нашем учителе, нашем великом спутнике. Может быть, в той повести я сумею досказать то, что не досказано в этой. До свидания, Владимир Ильич. * * * Я долго работал над этой повестью, главным действующим лицом которой является Ленин. И, когда закончил ее и прочитал, стр. 172 -------------------------------------------------------------------------------- то ужаснулся несовершенствам своей работы. Несовершенствам не стилистическим и даже не художественным: у меня даже было впечатление, что мне удалось в какой-то мере верно и впечатляюще обрисовать образ Ленина и других действующих лиц, атмосферу событий. Нет, не в том было дело. Я снова стал читать сочинения Ленина, касающиеся того периода, и не мог не ужаснуться, насколько беднее моя картина той, настоящей картины; насколько мой художественный комментарий беднее текста; насколько сильнее раскрывается в сочинениях Ленина его характер, его манера, сила его мысли, мощь его предвидения, тяжесть его ответственности, нежели все это раскрывается в моем изображении. Да, лучше всего Ленин раскрывается в его произведениях. Но писать произведение о произведениях нельзя. Так не лучше ли не писать вовсе? Не лучше ли просто рекомендовать людям читать побольше сочинений Владимира Ильича? Да, вероятно, так оно и есть. Но я ничего не смог с собой поделать. Я не мог не написать о Ленине. Не мог не внести свою скромную - очень скромную, я сознаю это - лепту в приближение этого великого образа к душе миллионов людей. Я был не в состоянии... И вот я не без горького чувства несовершенства своих усилий, после многих бессонных ночей отрываюсь от нее, понимая невозможность, полную невозможность довести ее до совершенства. Я льщу себя надеждой, что в этой вещи все-таки чувствуется дыхание времени. Что образ Ленина - даже в моем несовершенном, хотя и правдивом изображении - способен обогатить, облагородить и наполнить горением сердца людей; наконец, моя попытка приведет к тому, что многим читателям захочется почитать Ленина - просто почитать, вне всяких учебных планов, не для отчета, не для получения дипломов или отметок и не для удовольствия парторга или комсорга, а просто почитать, как читают прекрасные книги, чтобы в одиночестве насладиться упоительной правдой, умом, страстью и любовью к трудящимся людям - всем тем, чем полон наш Ленин. Если моя маленькая повесть, плод большого труда и любви к Ленину, сделает только это, то и в этом случае я буду уверен, что недаром писал ее. * * * Он знает, что думает народ", или не знает? Ведь многие знают Россию, но не верят в назревание второй революции. А Ленин верит. Почему? Ведь одно чутье здесь ни к чему - нужно знание. Он страстно любит общение с людьми, кто бы они ни были - проводник вагона, рабочий, солдат и т. д. и т. п., вытягивает, из них... Не вытягивает ли он то, что ему нравится, что подходит под его концепцию? Нет, он объективен. Он не навязывает им свою точку зрения, он не предвзят. Он чувствует себя с простым народом как стр. 173 -------------------------------------------------------------------------------- свой человек; он - народен. Он знает чаяния масс, а не подгоняет их чаяния под свою мерку, под свою схему. Вот в чем его сила. Он знает, он верит. * * * Важно разграничить два вопроса: 1) что знает герой и 2) что знает читатель. Второй знает больше, чем первый, ибо писатель ему все рассказывает, первому же не может рассказать. * * * Нужна абсолютная свобода при изображении живого Ленина. То, что рассказывается, могло и не быть в действительности; но оно могло и быть; более того, оно должно было быть. Как это трудно. Чтобы писать о нем, надо быть на его уровне. А так как это невозможно, то надо догадываться обо многом художнически. Талант может заменить величие. Но его, таланта, должно хватить. * * * ...Я с величайшей робостью приношу читателям эту маленькую повесть - дань моей большой любви к нашему бессмертному отцу и учителю. * * * Вышла отдельным (прелестным) изданием "Синяя тетрадь". Скольких трудов и нервов стоила эта маленькая синяя книжица. Но она вышла. стр. 174