От литературы все настойчивей требуют нежности. Поэт программно выносит ее на обложку сборника. - Нежность сегодня как никогда нужна критикам, - так начинает свой доклад на последнем пленуме комиссии по критике СП РСФСР литературовед Виктор Панков. Прозаик Виктор Астафьев в полемической статье "Нет, алмазы на дороге не валяются" ("Урал" N 11, 1962) на вопрос, чего не хватает авторам современных книг, прямо отвечает: "А не хватает многим из нас нежности..." Нежность - что за свежая литературоведческая категория, не учтенная до сих пор теоретиками, не отмеченная ни одним специальным словарем? Уже бывало такое: кто-то требовал от литераторов искренности, кто-то - самовыражения, кто-то - самораскрытия творческой лаборатории. Немало сил и эмоций было потрачено, прежде чем разобрались в самом существе ново-предложенных категорий; как правило, оказывалось, что они не столько двигали творческую мысль вперед, сколько тормозили ее. Естественно, что к подобного рода новациям относишься с некоторой опаской. Какая реальность встает за звучно-лирической фразой о нежности? Развивая статью, В. Астафьев старается популярно, с привлечением живых картин, объяснить свои претензии к современной литературе. Он за такую нежность, которая "нет, не слащавость", но выражение, яркое и полное, высоких сердечных чувств. И чувства эти в герое произведения - будь он самим воплощением мужественности и антисентиментализма - не следует маскировать "грубостью, всевозможными вывихами, как словесными, так и телесными". В. Астафьев за то, чтобы в наши будни, во взаимоотношения свободно входило и "Я помню чудное мгновенье", и "Я опущусь на дно морское...". Автор статьи даже выделяет прописью наиболее важное для понимания его тезиса о нежности: "...в основе неизменными остались слова: ЛЮБОВЬ, ЖИЗНЬ, КРАСОТА... Сколько бы ни пыхтели над этим пасмурные тугодумы, сколько бы ни передергивали демагоги и ни подводили под свои знаки, стараясь заменить чувства арифметическими формулами или цитатами из нравоучительных плакатов и ло-зунгов;- им не убить в человеке человеческое!" стр. 179 -------------------------------------------------------------------------------- Спорить тут не приходится: действительно, не убить. Понятны и исходные мотивы рассуждений В. Астафьева. Будь ход его мысли более стройным, не противоречь он местами самому себе, выяви свое подлинное отношение к натуралистическим тенденциям в литературе, кто знает, возможно, его статья в конце концов и пришла бы к постановке каких-то существенных и актуальных проблем современной творческой практики, связанных с гуманистическим содержанием искусства социалистического реализма, его стремлением полно изобразить внутренний мир человека, активно способствовать тому, чтобы духовная жизнь людей становилась все богаче и прекрасней. Внимание к этой характерной черте нашего искусства всегда было присуще советскому литературоведению, им живет вся наша эстетическая наука. Однако ничего не было бы удивительного, если бы В. Астафьев еще и еще раз решил заострить внимание на важной проблеме, начать с нее творческую дискуссию в журнале "Урал". Наши годы, наша действительность открывают необычайно широкие просторы для раздумий о красоте людских душ, о внимании к человеку, о человечности. И пусть даже на этот раз гуманистическая проблема обозначалась бы свежим словом "нежность" - не в терминологии ведь дело, не будем, как те астафьевскне "демагоги", подводить под нежность "свои знаки", более привычно звучащие определения... Все это могло быть, однако сколько же в статье В. Астафьева огрехов и противоречий, как он затуманил и запутал поначалу вроде бы и ясную мысль! Обратите внимание только на категорическое утверждение о "неизменности" любви, красоты. Но разве и любовь и красота несомненно и самым теснейшим образом не связаны с развитием нашей действительности? Можно ли представить себе эти чувства (и понятия, их выражающие) в абстрактности, имманентности, в извечной данности - вне законов жизненной диалектики? Однажды мне уже довелось писать (в статье "Тендряков "старый" и Тендряков "новый", "Октябрь", N 6, 1961) о том, как малейшая попытка художника решать нравственные проблемы с позиции "абстрактной человечности", говорить о добре, красоте, о той же нежности безотносительно к эстетике наступательного социалистического гуманизма неизменно ослабляет силу и правдивость произведения искусства. Не так давно эту же мысль, тоже в связи с отдельными произведениями Тендрякова, высказал и Ю. Буртин ("О пользе общей идеи", "Дон", N 10, 1962). Хочу оговориться, что в некоторых своих положениях статья Ю. Буртина вызвала у меня чувство несогласия, а то и недоумения. Вызвала даже не тем, что автор ее, придерживающийся в основном тех же положений, что и я, как раз меня-то и "изничтожает" - этак походя, одним росчерком пера: "А какой уважающий себя человек решится утверждать, что бескорыстие и коллективизм уже стали у нас незыблемой и всеобщей моральной нормой, знающей, как утверждает В. Литвинов> лишь единичные, лишь редкостные исключения?" И "уверение" это Ю. Буртин взял не из моей статьи, а просто сам за меня придумал, и весь-то метод его спора только лишний раз подтверждает, как прав был А. Бочаров, который писал в "Вопросах литературы" о нашей странной манере обращения со своими оппонентами и предшественниками... Но, как говорится, бог с ним, с этим личным. Нельзя не отметить, коль речь зашла о статье, другие, более существенные ее несообразности. Их немало. стр. 180 -------------------------------------------------------------------------------- То критик объявляет повесть "Короткое замыкание" (это весьма "жесткое" по конструкции, пожалуй, наиболее рационалистическое из тендряковских произведений) ни больше ни меньше как лирическим "половодьем", "поэмой в прозе", обращенной "больше к чувству, чем к мысли"; то начисто зачеркивает весь конфликт "Суда", утверждая, что в этой повести "объективное содержание драмы... близко нулю". Главную беду повести "Тройка, семерка, туз" Ю. Буртин видит - в чем бы вы думали? - в том, что писатель не захотел обратиться к некоему "рядовому, среднему (?) характеру" лесосплавщика, с которым "картина сильно выиграла бы в своей типичности". И вробще-де "новому Тендрякову", в новых его работах, давно пора отказаться от сюжетной остроты, избирательности драматических коллизий, пора перейти, как сказано в статье, к "мас-совидному, обычному"... Экой пылью старых подшивок потянуло от этих рекомендаций насчет "среднего" и "массовидного"!.. Думаю, статья Ю. Буртина требовала куда более серьезной аргументации- под стать серьезности избранной темы. Ведь речь здесь идет о социальности и диалектичности наших чувств, представлений о человечности. Психологическую достоверность характеров, говорит автор, необходимо всякий раз проверять временем, эти характеры породившим. Он против "абстрактной" идеи гуманизма, "вложенной" автором в книгу, идеи, решение которой "отыскивается не в условиях сегодняшней жизни, а на мировом складе книжной мудрости и "вечных" истин"... Тут статья Ю. Буртина как бы отвечает В. Астафьеву, понимающему человечность, душевную нежность метафизически и "надстроечно", как чувства избирательные, этакие "любительские (судя уже по тому, как после всего сказанного он неожиданно заявляет о себе самом: "...чувства, подобные нежности, не даются мне, и сие меня не утешает, а огорчает и вызывает добрую зависть к тем, кому такие чувства сродни"). Но отвечают В. Астафьеву не только косвенно, а и прямо: в следующем номере "Урала" помещена статья В. Очеретина, продолжающая разговор. Статья страстная, боевая, однако... И здесь можно было бы начать все с начала, только с другого конца, потому что Очеретин всякую такую "нежность" в литературе если не зачеркивает вовсе, то отодвигает в самый дальний угол. Укоряя В. Астафьева за пассажи о красоте и нежности, он выдвигает свой, так сказать, контртезис: "Все-таки истинное счастье в борьбе за наши идеалы. Подчеркиваю - в борьбе, сколь ни банальна и древня эта аксиома"... В борьбе за наши идеалы. За коммунизм, за предначертанное партией, за коммунистического человека. А значит, и за богатство его души, красоту, нежность. Разве не так все мы понимаем борьбу за наши идеалы? Разве герои книг самого В. Очеретина идут в бои только ради самих боев, небрежно отодвигая с боевого пути гуманистические, эстетические идеалы, выношенные человечеством? Невольное противопоставление одного другому в устах В. Очеретина, надо думать, от недоговоренного, от полемической горячности. И, пожалуй, в связи с двумя статьями не было бы нужды повторять общеизвестные истины, если бы и вокруг себя, и на страницах книг мы время от времени не встречали героев, знающих одну лишь сжигающую страсть: если нежность - так хоть захлебнись ею целый мир, если борьба - так бей-круши что попало (как это говорит Володя из сценария В. Розова: хорошо бы эту планету вообще взорвать к чертовой матери!..). стр. 181 -------------------------------------------------------------------------------- Два рассказа А. Солженицына, напечатанные недавно в "Новом мире", словно специально призваны показать, что случается в действительности, когда человек исключает из понимания борьбы за идеалы категорию человечности ("Случай на станции Кречетовка"), и что бывает, когда человечность, душевная нежность выступает как извечно данное, страдательное, неизменное при любых обстоятельствах ("Матренин двор"), Я не касаюсь тут достоинств и недостатков этих рассказов, говорю только о их теме, как пришлась она к месту. В выступлении "Силы творческой молодежи - на службу великим идеалам" Л. Ф. Ильичев подчеркнул важнейшую особенность советского искусства: оно ведет борьбу "за идеи гуманизма и жизнеутверждения", показывает "красоту души строителей нового мира". Борьба и красота души - эти понятия не только стоят рядом, они неотъемлемы друг от друга. Они одно целое: в нашей жизни, в теории, в литературе. Статьи же в "Урале" словно разъяли, расчленили одно живое, цельное понятие. Эти теоретические опыты тем более огорчительны, что за статьями В. Астафьева и В. Очеретяна тянется целая дискуссия. Вот в нее вступили уже и читатели ("Урал", N 2, 1963). Но вместо того, чтобы вести речь о самом важном и животрепещущем, решать творческие вопросы, поставленные самим временем, участники дискуссии вынуждены расчищать завалы, нагроможденные на ее пути с самого начала: "Очеретин ломится в открытую дверь... вовсе не ставит натурализм себе в вину, не считает его грехом, более того: по Очеретину, натурализма нет, он лишь чудится ханжам"... (стр. 169). "В. Астафьев договорился до того, чего при всем желании невозможно понять: защищает ли он свой натурализм, или желает от него избавиться при помощи никак не дающейся ему нежности?.." (стр. 168). Права читательница: трудно поддерживать общий разговор дальше, если он начался с рассуждений, в которых есть "кое-какие здоровые мысли... но нет их логического развития, нет конкретности, нет ясности". Так ли нужно вести творческую дискуссию, тема которой определена столь многозначительно и столь обязывающе - "Писатель и время"? стр. 182