О ПОЛЬЗЕ ТОЧНОСТИ* Тема - Белинский и славянофилы - много десятилетий привлекает к себе внимание литературоведов, историков, экономистов, философов. И все же, как правильно замечает И. Рябков в начале своего очерка, проблему еще нельзя считать решенной. Одна только неопределенность социальной характеристика славянофилов (некоторые исследователи видят в них идеологов либеральной буржуазии, другие - выразителей интересов "передовых барщинных помещиков", третьи - представителей реакционных помещиков и т. д.) ясно показывает неизученность вопроса. Следует заметить, что "историографическая страница" в книге И. Рябкова в смысле верности фактам - наиболее точная. Его исследовательские выводы, обнимающие довольно широкий круг вопросов - и философских и литературных, - к сожалению, не отличаются этим качеством. По мнению исследователя, Белинский уже в начале 40-х годов, когда развернулась его полемика со славянофилами, был законченным революционным демократом и материалистом. Он обрушился на славянофилов "в плане критики идеализма в целом" (стр. 16). Идеалистическая философия "становится для него объектом беспощадной критики и разоблачения лживости ее (то есть идеалистической философии. - Ю. М.) существа" (стр. 20), Сама терминологий идеалистической философии - идея, дух, абсолют и т, д. - отвергается критиком решительно и бесповоротно. Но вот, к примеру, одно место из статьи Белинского, написанной в 1845 году, то есть в самый разгар борьбы со славянофилами: "В мысли, в идее видит автор (А. Никитенко. - Ю. М.) таинственную психею народной жизни, которая составляет содержание истории, а преимущественное откровение этой мысли, этой идеи -------------------------------------------------------------------------------- * И. А. Рябков. Борьба Белинского против философского идеализма славянофилов (40-е годы XIX в.), Минск, 1962, 44 стр. стр. 238 -------------------------------------------------------------------------------- видит он в слове... По нашему мнению, думать так, значит - думать справедливо об истории" (т. IX, М. 1955, "тр. 151). В этих словах нельзя не увидеть яркого отпечатка идеалистических воззрений, как, с другой стороны, нельзя не заметить тех элементов, которые привлекают Белинского в идеалистических системах. Это, прежде всего, идея закономерности, развития - диалектическое начало, которое в домарксовой философии преимущественно разрабатывалось на идеалистической почве. Даже спустя два года, когда в мировоззрении Белинского действительно возросли и упрочились элементы материализма, он не хотел отказываться от терминов: "идея", "абсолютная идея", "абсолютный закон". В подтверждение того, что Белинский борется со славянофильством "в плане критики идеализма в целом", исследователь ссылается на его полемику с романтизмом. Но, во-первых, романтизм далеко не тождествен идеализму. В Германии первой четверти XIX века не было, пожалуй, более язвительного и глубокого критика романтизма (в частности, "романтической иронии"), чем Гегель; однако на этом основании никто не будет считать его материалистом. Во-вторых, романтизм в восприятии Белинского 40-х годов - сложное явление, включающее в себя и игнорирование диалектических законов развития жизни (или, как говорил Белинский, ее "идеи"), и прекраснодушие, мечтательность, дряблость. Всеми этими качествами, как известно, славянофилы обладали в избытке. Было бы, конечно, ошибкой не видеть в мировоззрении Белинского роста материалистических элементов (особенно в последние два-три года его жизни). Но это был сложный, подчас мучительный процесс; движение к материализму сочеталось в нем с удержанием того ценного (прежде всего элементов диалектики), что было выработано идеалистической философией. Особенно неточен И. Рябков в рассуждениях, касающихся литературы. По его мнению, "романтическая философия, как и романтизм в целом, то есть в искусстве, в политике и т. д., был взят на вооружение феодальной реакцией в конце XVIII и начале XIX в. ..." (стр. 17). Но неужели "романтизм в целом"? Это несправедливо не только по отношению к тем писателям, которых принято причислять к "прогрессивному романтизму", - но, скажем, к Жуковскому у нас или к романтикам "иенской школы" в Германии. И. Рябков утверждает, что реакционные критики, которые "отвергали какую-либо ценность за художественным методом Гоголя", выступали "с позиций так называемого "чистого искусства" (стр. 16). Поскольку о славянофилах говорится особо, то, надо думать, подразумеваются здесь Булгарин, Полевой, Сенковский. Но Булгарин и Полевой не были сторонниками "чистого искусства"; наоборот, они выступали за искусство, поучающее и исправляющее "нравы". Что же касается Сенковского, то хотя он и был беспринципным человеком, это еще не дает оснований считать его приверженцем "искусства для искусства". А сколько мелких "открытий" совершено И. Рябковым! "Сибирский сборник" и "Сборник исторических и статистических сведений о России" вышли у него на пять лет раньше, не в 1845, а в 1840 году, причем первый с изменением названия ("Симбирский сборник"). П. Я. Чаадаев преобразился в рецензируемой книге в стр. 239 -------------------------------------------------------------------------------- Л. Я. Чаадаева, а в многочисленном семействе Аксаковых исследователем обнаружен еще один представитель - "видный писатель и поэт" С. И. Аксаков. Все эти огрехи и ляпсусы, допущенные в книге, еще раз напоминают: без точности, добросовестности в исследовании - немыслим никакой научный анализ. стр. 240