(ЗАМЕТКИ О СОЦИАЛЬНОЙ ФАНТАСТИКЕ) "Кто спасет нас от того, чтобы мы не ста- новились убийцами"? В. Борхерт. "Снаружи перед дверью". " Вот видишь! Вот видишь! Вы всегда хотите иметь в запасе надежду, что кто-ни- будь или что-нибудь спасет вас!" К. Чапек. "Война с саламандрами". 1. "УЖ КОЛИ СКАЗАЛ "А", ТО ПРИХОДИТСЯ СКАЗАТЬ И "Б" Альберто Моравиа есть двухстраничный рассказ "Папари". Что такое папари - не спрашивайте: это неизъяснимо; впрочем, из дальнейшего изложения вы сможете убедиться, что они отвратительны, ужасны, опасны. Но суть не в этом. Папари - товар, на спекуляции которым можно изрядно нажиться, что и пытается сделать "черный биржевик" Мачеллони, вложивший свои ненадежные лиры в перспективных папари. Кому-то, где-то, зачем-то эти гадины нужны (спрос!), следовательно, они до зарезу нужны и самому Мачеллони, хотя приносят его дому, его семье сплошные несчастья. Папари издают страшную вонь, кусаются по ночам, высасывают ногу (!) жене Мачеллони, от одного из этих таинственных существ забеременела дочь неудачливого спекулянта (девушка, рыдая, признается, что соблазн был сильнее ее, - попутная пародия на шаблонную "неореалистическую" ситуацию). Но семейство Мачеллони все еще не падает духом: "Уж коли сказал "а", то приходится сказать и "б", и раз уже дело сделано, то стоит подождать до октября. Тогда, с ногой или без ноги, но они разбогатеют, а что такое нога по сравнению с богатством?" И только когда оказывается, что папари пришли "в плохое состояние" (!) и могут стать предметом лишь безнадежно убы- стр. 33 -------------------------------------------------------------------------------- точной сделки, наступает окончательное крушение семейных надежд. Этот "неэстетичный" рассказ разителен в своей логической убедительности, несмотря на нелепость фантастической посылки, а вернее, благодаря ее нелепости. Нетрудно понять, что здесь доведено до комически-ужасного абсурда противоречие, лежащее в природе капиталистических товарно-денежных отношений. По своим "потребительским" качествам папари для Мачеллони таковы, что ему следует пуститься наутек подальше от того места, где они находятся. А он, напротив, покупает и упрямо хранит их, потому что они обладают "меновой" ценностью, то есть являются предметом потребления для кого-то, кто, возможно, так и останется неизвестен спекулянту, равно как останется неизвестной ему область, в которой пресловутые папари применяются. Разрыв между обеими сторонами товара вырастает до масштабов фантастической пропасти, но капиталистическая действительность столь же чудовищно абсурдна с точки зрения истинно человеческих интересов, только эта абсурдность слегка камуфлирована обыденностью. Моравиа создал очень стройную и 'наглядно действующую модель определенной стороны реальных общественных отношений - именно "модель", где папари - фантастический икс, введенный в алгебраическое уравнение, все остальные компоненты которого соответствуют фактам самой будничной реальности. Невероятный ингредиент такого рода, обладающий подчас чрезвычайно сложным и многозначным символическим смыслом, не избирается произвольно - в нем воплощена точка зрения автора на общество, вернее, на определенный институт. В построении рассказа Моравиа есть некое весьма примечательное качество. Прежде сатирики редко заключали ход своего воображения в строгие рамки логической формулы "если бы... тогда", где "если бы" соответствует какой-нибудь общественной тенденции, фантастически гипертрофированной. Свифт, Щедрин или Франс (в "Острове пингвинов") создавали разрушительный фантастический эквивалент действительности, они скорее пародировали ее, чем "моделировали". Гротески Гофмана или Гоголя, в которых, как и в рассказе Моравиа, фантастическое действует в обстановке пошлой реальности, тоже не тяготеют к рационалистически-четкому выделению посылки и следствия, допущения и результата. Именно о современной социально-фантастической сатире можно сказать словами Чапека: "Сатира - самое плохое, что человек может сказать людям, - это значит не обвинять их, а только делать выводы (курсив мой. - И., Р.) из актуальной действительности и мышления". (Какая-нибудь тенденция "актуальной действительности" при этом оказывается выделенной в фантастическую посылку.) В этом же смысле фантастические произведения интересующего нас ряда отличаются от старой утопии. Последняя была предписанием справедливости и гуманности, адресованным доброй стр. 34 -------------------------------------------------------------------------------- воле всего человечества или какой-то его части. Сейчас предполагается, что изображение мыслимого общественного устройства должно включать хотя бы минимум представления о путях, какими может быть достигнуто подобное-желаемое или нежелаемое - общественное состояние; в противном случае фантастическая картина будущего потеряет для нас значительную долю интереса. Значит, "утопия" тоже строится как модель общественного механизма, чьи составные части и характер их взаимодействия нам предположительно известны, - нужно только пустить их в ход и проверить предсказанный расчетами результат. Пророчества сменились рабочими гипотезами, исследованием вариантов. Эти новые художественно-фантастические "конструкции" социальных установлений стали утверждаться в литературе накануне великих революционных событий, распахнувших врата XX века. Они не оставались безразличными к наследию "старой" утопии (Т. Мора, Ф. Кампанеллы и других). Фантастическое "моделирование" развилось в питательной среде открытий, сдвигов, потрясений, угроз и надежд, которыми чревато наше столетие. Социальная фантастика тесно переплелась с фантастикой научной, ибо действительность, как никогда, наглядно продемонстрировала общественное значение великих научных открытий. Попытаемся на некоторых примерах выяснить, к каким выводам приходят прогрессивные литераторы Запада в процессе "художественно-фантастического" исследования буржуазной действительности. К участию в этой воображаемой социологической дискуссии фантастов мы привлечем и писателей социалистического мира, разоблачающих в ряде социальных памфлетов империализм и фашизм. 2. БУНТУЮЩАЯ МАШИНА ПРОГРЕССА Зарубежная социальная фантастика первых десятилетий нашего века самым недвусмысленным образом демонстрирует крушение буржуазно-либеральной веры в благодетельность автоматического "прогресса", который, независимо от субъективных стремлений, качеств и усилий отдельных людей и общественных групп, потащит колесницу "цивилизованного" общества к процветанию и комфорту. В философском романе Анатоля Франса "На белом камне" есть страницы, посвященные утопическим картинам жизни будущего общества, построенного на принципах коллективизма. Они выполнены в духе "старой" утопии: детально описываются наиболее разумная, с точки зрения рассказа, система производства и распределения, быт, новая нравственность, отношения полов и т.д. Но, как писатель новейшего времени, Франс чувствует необходимость ввести в свою утопию историческую концепцию ее рождения и осуществления. Новое общество родилось силою вещей. стр. 35 -------------------------------------------------------------------------------- Люди здесь ни при чем или почти ни при чем. Они - безличные орудия в руках Прогресса. Процветающую "Европейскую Федерацию" основали четырнадцать рабочих. "Говорят, что эти Четырнадцать обладали гениальным даром предвидения и неукротимой энергией; "о говорят также, что это были посредственные маленькие люди, необходимостью затянутые в движение и против своей воли принужденные руководить им". Дело не в них. Люди слабы и несовершенны, хотя, конечно, в этих забавных существах многое достойно любви и сочувствия. Человеческая комедия разыгрывалась всегда, и нет никаких оснований предполагать, что она обратится со временем в идеально-возвышенный патетический спектакль. Люди не могут перестать быть людьми, в каком бы обществе они ни жили. Человек из будущего говорит: "Между нами, как и раньше, есть скряги и расточители, лентяи и работники, богачи и бедняки, счастливые и несчастные, довольные и недовольные..." Но существует сила, которая может заставить разнородную и противоречивую человеческую массу по-иному, более разумно регулировать социальные отношения. Это сила научного и промышленного развития. Она вынуждает людей (каковы бы они ни были) не воевать, объединиться, ликвидировать классы, по-иному распределять продукты, провести последовательную социализацию жизни, потому что именно в таком направлении они ведомы изменением вещных условий своего существования. И вот перед нами разумное (хотя и несколько скучноватое в глазах Франса - его современник, чудом перенесшийся в новый мир, находит отраду в одной любви, так как только она - все та же, как ни меняется любовный ритуал) общество, порожденное волею обстоятельств. Люди слепы, но у них есть надежный поводырь...1 Однако понадобилось совсем немного времени, чтобы недальновидная и, строго говоря, безответственная вера в автоматическое движение к лучшему будущему была поколеблена. За каких-нибудь три десятилетия человечество пережило две опустошительные мировые войны, а между ними - страшный кризис, обнаруживший призрачность надежд капиталистического Запада на устойчивое экономическое благоденствие, и период фашизации Германии. В эту-то эпоху на Западе и прозвучала формула: "бунт машин". Любопытно, что она появилась прежде, чем идея объединения автомата, человеческого организма и общества в понятии "система" была выдвинута отцами кибернетики. В "Машине времени" Уэллс писал: "Растущая цивилизация представлялась ему (герою романа. - И. Р.) в виде беспорядочно -------------------------------------------------------------------------------- 1 Впрочем, Франс сам иронизировал над своими предсказаниями, и его, конечно, неверно было бы отождествлять с вымышленным рассказчиком утопической части "Белого камня". Свою утопию Франс предваряет художественным экскурсом в I в. н. э., когда просвещенные и передовые римляне не могли предугадать судьбы зарождавшегося на их глазах христианского движения. Таким образом, Франс как бы готов согласиться, что его пророчества родились из ограниченных понятий текущего дня. стр. 36 -------------------------------------------------------------------------------- сооружаемого здания, которое, в конце концов, должно обрушиться и задавить собою строителей... Но если б это даже оказалось так, все же нам ничего "е остается, как продолжать далее свою жизнь". Как будто то же самое, только с еще более страстным отчаянием, вызванным беспрепятственным распространением и продвижением фашизма в 30-е годы, говорит Чапек: "Еще бы мне не жалко человечества! Но больше всего мне было жалко его, когда Я видел, как оно само неудержимо стремится в бездну. Прямо плакать хотелось. Кричать и махать обеими руками, как если бы ты увидел, что поезд идет по поврежденной колее. Теперь уже не остановишь" (курсив мой. - И. Р.; "Война с саламандрами"). Здание, сооружаемое беспорядочно и готовое обрушиться на головы строителей; поезд, сошедший с рельсов, - эти два близких друг другу образа все же не вполне равнозначны. Уэллс в большей степени подчеркивает стихийную, бесконтрольную неупорядоченность общественных отношений, Чапек - автоматический характер функционирования общественного механизма, автоматизм процесса, фазы и последствия которого нельзя изменить, даже предугадав их в общих чертах. Скорбно-иронический пафос творчества Чапека как нельзя лучше объясняется следующими словами Маркса о природе капиталистического общества: "...консолидирование нашего собственного продукта в какую-то вещественную силу, господствующую над нами, вышедшую из-под нашего контроля, идущую вразрез с нашими ожиданиями и сводящую на нет наши расчеты, является одним из главных моментов в предшествующем историческом развитии" ("Немецкая идеология"). В самом деле, люди, по Чапеку, желают одного, а, действуя в направлении своих желаний, получают нечто совершенно противоположное. В эру "саламандрового" процветания они обречены погибнуть от избытка так же, как раньше они погибали от экономической скудости. Романтический капитан Ван-Тох хотел позаботиться о симпатичных ему "ящерках" - прилежных и смышленых ловцах жемчуга, а капиталист Г. X. Бонди - стать могущественным финансовым цезарем; филантропы и демократы жаждали справедливости и просвещения, ученые - истины и славы, рядовые люди - комфорта, спокойствия и скромных радостей, правительства- власти и престижа, сами саламандры - жизненного пространства. Желания каждой группы, каждого "узла" фатальной общественной машины были если не справедливы, то по крайней мере естественны, и бесполезно было бы требовать добровольного отказа от этих претензий; между тем никто не достиг желаемого (или не сумел удержать достигнутое), а все вместе подготовили мировую катастрофу, что вовсе не входило в расчеты каждой группы. Человечество отправилось в тартарары не в результате космического катаклизма, роковой случайности или божественной кары, а на строгом основании экономических законов и государственных соображений. Кто ответствен за это безумие? - спрашивает Чапек своим романом. Правительства? Люди? Но и те и дру- стр. 37 -------------------------------------------------------------------------------- гие действовали не "безумно", а "естественно", то есть в соответствии со своей природой, со своими неотъемлемыми побуждениями. "Маленький человек", пан Повондра, рядовой служащий концерна Г. Х. Бонди, готов взять на себя ответственность за гибель человечества и покаяться перед миром и потомством, которым, быть может, не суждено уцелеть. Ведь это он после долгих колебаний согласился впустить капитана Ван-Тоха в кабинет своего босса и тем самым положил начало гибельной саламандровой эры. На протяжении всего романа этот рьяный читатель газет и любитель посудачить об экономической конъюнктуре то похваляется своим историческим деянием, то приходит в отчаяние от "дела собственных рук", в зависимости от того, что сулит ему пресса: прогресс и процветание или военные коллизии. Трудно, кажется, представить себе более злую пародию, чем этот пан Повондра с его трагически-жалкими претензиями на роль машиниста, повернувшего руль социальной машины не в ту сторону. (Впрочем, как мы увидим ниже, пан Повондра действительно виноват и ответствен, только не в том и не за то, что он, "не подумав", распахнул двери первооткрывателю саламандр.) Итак, говорит Чапек, взбунтовалась и вышла из-под контроля Человека Общественная машина - машина, деталями и винтиками которой является живой "материал": сами люди и образуемые ими общественные группы. Таков итог уравнения, где в "иксе" - в идее "саламандры" - воплощено отношение писателя к "чудесам" массового производства и к стандартизующим человека силам капиталистической машинной цивилизации, порождающим психологические предпосылки фашизма. Конечно, в окраске социального символа "Бунт Машин" проглядывал еще один оттенок; с воображаемою картиною такого бунта связывалась мысль о неизбежности революционного переворота, а сами участники "бунта" до известной степени олицетворяли рабочих, используемых бездушным буржуазным обществом в качестве придатков к производственным механизмам. Вот почему "бунт машин" в одноименном сценарии социалистически настроенного Р. Роллана выглядит не трагической катастрофой, а озорной феерией: писатель явно забавляется тем, как вышедшие из повиновения механизмы обращают в паническое бегство всяких высокопоставленных ничтожеств. Точно так же достаточно было сместить в пьесе Чапека "R.U.R." некоторые акценты (что было осуществлено в переделке Алексея Толстого), чтобы наши зрители восприняли ее как призыв к революционному отрицанию капитализма. Но основной смысл символического "бунта машин" состоит в констатации того, что машина общественного устройства отказалась повиноваться (а вернее, никогда и не повиновалась) своему машинисту - Роду Человеческому. Легко заметить, что самая идея, самый метод "моделирования" социальных процессов в фантаста- стр. 38 -------------------------------------------------------------------------------- ческой литературе родились у писателей под влиянием укореняющегося взгляда на общество как на машину, едва ли не автомат. С этим представлением об обществе или, если угодно, об Истории, действующих автоматически, самостоятельно и независимо от человеческих указаний и коррективов, связана идея социального круговорота, циклической повторяемости в социальном развитии, неизбежности возвращения на круги своя. Идея эта была неотъемлемым элементом еще историко-философской концепции Франса - автора "Восстания ангелов" и "Острова пингвинов". Теперь она утвердилась как логический результат "бунта машин" и следующей из него катастрофы; причем последний источник рокового автоматизма общественного развития обнаруживается, согласно этой концепции, "внутри" самого человека. Если после предполагаемой катастрофы уцелеет хотя бы горстка людей - носительница элементов общественности, - то она даст начало социальной эволюции, которая повторит предыдущий цикл. Ибо природа человеческого общества неизменна и, по-видимому, вытекает из природы человека. Человек не может не работать, не мечтать, не познавать, не изобретать, не стремиться к власти, не любить и не знать ненависти, а это ведет ко всему остальному, хочет он того или нет. Поведение социального организма строго запрограммировано, как сказали бы сейчас. Таким итогом завершаются "Бунт машин" Роллана и "R.U.R." Чапека. Так должна завершиться в гипотетических представлениях автора, спорящего в конце романа с самим собою, уничтожающая "война с саламандрами"1. Человек в статусе "частного лица" обладает некоторой возможностью руководствоваться своими естественными устремлениями. (А именно в таком статусе его рассматривает Чапек.) Эти "естественные устремления" множества членов социальной корпорации, взаимодействуя, стихийно и автоматически регулируют все расширяющуюся деятельность общественного механизма и порождают обманчивую иллюзию прогресса; но они же слагаются в силу, подталкивающую общество к пропасти. Поскольку естественные побуждения "частных лиц" ("высокие" или "низкие", но всегда сводящиеся к самосохранению и самоутверждению) неистребимы, человечество, -------------------------------------------------------------------------------- 1 Та же идея возникает в рассказе Р. Брэдбери, написанном после второй мировой войны ("Улыбка"), Цивилизация погибла в атомном побоище, жалкие кучки одичавших, полуголодных людей, кое-как сдерживаемые с помощью примитивных полицейских мер, ютятся вокруг развалин городов. Они ненавидят все, что связано с погибшим и столкнувшим их в бездну цивилизованным обществом: на специальных празднествах толпа ритуально уничтожает случайно сохранившиеся машины, предметы быта, произведения искусства. Разбит последний автомобиль, растерзано полотно Леонардо. Но некий мальчик спасает и уносит кусок холста с улыбкой Моны Лизы, потому что человеку свойственно стремиться к красоте; и можно не сомневаться, что мальчику этому, его братьям и потомкам предстоит возродить цивилизацию из пепла и руин. Только будет ли она менее ужасна, чем прежняя? стр. 39 -------------------------------------------------------------------------------- выкарабкиваясь из одной пропасти, со временем попадает в новую, столь же гибельную. В этой пессимистической концепции фатализма как будто еще больше, чем в вере в благую эволюцию, совершающуюся независимо от субъективных целенаправленных человеческих усилий. Однако дело в том, что концепция неизбежного "коловращения" вовсе не является символом веры того же Брэдбери, не говоря уже: о Чапеке или горячо симпатизирующем социализму Роллане. Для них все это, разумеется, не столько убеждение, сколько предупреждение; за безупречностью их образно-логических выкладок брезжит надежда на то, что где-то тут ошибка, что-то не так, звучит обращенный к человечеству, к этой совокупности "частных лиц", призыв усвоить наконец уроки исторического опыта и сделать из них выводы. На первый взгляд противоположностью социального устройства, где индивидуум выступает по отношению к обществу в качестве частного лица, занимающегося частным делом, является такая социальная организация, при которой вся деятельность личности заранее предопределена и регламентирована ее ролью детали общественного механизма и, таким образом, предупреждены последствия непредусмотрительных действий "частных лиц" - сама возможность таких действий полностью или почти полностью исключается. Однако фантасты уловили родственную связь между обликом и положением своекорыстного частного лица, не способного позаботиться об общественных результатах своего поведения, - и обликом и положением человека-детали, всецело отданного на потребу беспощадной социальной машине, - связь между "стихийной" и "регламентируемой", унифицированной на фашистский лад социальными системами, находящимися в рамках одной и той же буржуазной общественной формации. Критику общества-муравейника мы находим в "Первых людях на Луне" Уэллса. У Чапека смысл понятия-символа "саламандра" двоится: это и обыватель, "частное лицо", и собственно "саламандра" - икринка-деталь фашистской организации; духовный мир их почти тождествен, превратить одного в другое почти ничего не стоит. Опыт второй мировой войны и тревоги, связанные с бурным развитием новых отраслей науки, уточнили, так сказать, социально-фантастическую критику фашизма, причем в качестве орудия такой критики была использована "кибернетическая утопия". В частности, этой формой фантастического антифашистского памфлета воспользовались писатели социалистического лагеря. 3. "ЧЕРНЫЙ ЯЩИК" Известному польскому фантасту С. Лему принадлежат рассказы "Молот" и "Друг", которые нелепо было бы считать простыми пародиями на реакционную фантастику, несмотря на долю стр. 40 -------------------------------------------------------------------------------- лукавой иронии автора по Отношению к изображаемым "ужасам". В первом из рассказов посредством великолепной игры психологических оттенков передано инстинктивное отвращение и жгучее любопытство человека к "черному ящику" с проводами и изоляторами, в который заключены мысли и чувствования, недоступные пониманию стоящего перед ним в недоумении и страхе существа из плоти и крови. Во втором из упомянутых рассказов Лема изображен "ящик", охваченный жаждой узурпации, жаждой власти и организации Упорядоченной Вселенной во имя каких-то собственных, непостижимых для человеческой психологии целей; некто или нечто вроде Александра Македонского или Наполеона, сконструированного из сложного переплетения электрических сетей. Этот целенаправленный универсальный Мозг даже величествен, и на его поражение в борьбе с человечеством ложится трагический отсвет, от чего он ре становится менее зловещим... Если прежняя концепция "бунта машин" соответствовала общественному устройству, похожему на беспорядочно сооружаемое здание или паровоз, мчащийся по поврежденной колее навстречу собственной гибели, то в нынешней своей "кибернетической" форме та же концепция характеризует предельно "отчужденную" от "теплокровного", живого человека, "бунтующую" против него государственную машину фашистского образца, и сам литературный мотив возник не только из "чисто" научного источника, но и как реакция на угрозу возрождения фашизма. Неумолимая механическая диктатура, для которой человек является не более чем подходящим материалом, таинственный "черный ящик", в логических выкладках и математических расчетах которого учтено решительно все, кроме природных особенностей и стремлений человека, чужеродных по отношению к "машинной психологии", - разве это не вариант фашистской государственности, только несколько усовершенствованной, очищенной от расистской и прочей демагогии, так как в последней не всегда бывает нужда (могут найтись более надежные и прямолинейные средства подчинения человеческой воли). Кибернетика (и, в частности, нейрокибернетика) обещает продвинуть далеко вперед познание работы человеческого мозга - механизма мышления и чувств. В связи с этим возник еще один вариант антифашистской "кибернетической утопии". Писатели-гуманисты задумываются: что случится, если серьезные открытия в этом направлении будут сделаны в мире, в котором еще не ликвидированы повсеместно отношения подчинения и насилия между людьми? Что если к исторически известным средствам порабощения (физическое порабощение, экономическое подчинение и идеологическая обработка) присовокупится еще одно? Что если еще не обузданные насильники захватят средства прямого, материального воздействия на человеческий мозг, подобно тому как экспансионисты и империалисты "выхватили" у ученых-атомников оружие массового уничтожения? Все это в беляевском "Властелине мира" было еще невинной игрой воображения, и писателя интересовали стр. 41 -------------------------------------------------------------------------------- скорее научные, чем социальные перспективы фантастического открытия средств руководства волей живых существ. Но у нашего современника А. Днепрова в повести "Уравнения Максвелла" этот мотив обретает социальную окраску. Как средство насилия применяются различные электромагнитные силовые поля, возбуждающие в мозгу определенные биоэлектрические явления, которые соответствуют чувствам, волевым импульсам и логическим операциям. Человеческий мозг используется фашистами в качестве вычислительной машины, дешевой и выбрасываемой на свалку после амортизации. Вдобавок жертвы, будучи возбуждены тем же искусственным путем, чувствуют себя счастливыми и благодарными поработителям. Человек в качестве детали машины: то, что у Чапека или Уэллса было еще метафорой, в антифашистском памфлете Днепрова приобретает буквальный смысл. Тот же Днепров в рассказе "Игра", стремясь отрицательно ответить на вопрос, "мыслит ли машина?", в качестве вторичного следствия из предложенной им ситуации получает модель общества, в котором во всей полноте осуществляется бесчеловечный принцип "каждому свое". Электронная машина смоделирована из людей, - каждая пара участников игры соответствует элементарному переключателю. Люди эти, согласно с заданием, производят простейшие логические и цифровые операции, конечной цели которых не знает никто, кроме группы программистов. Однако получается осмысленный результат (перевод фразы с одного языка на другой). Понятно, что это не только "немыслящая машина", но и "немыслящее общество". Но является ли такая организация целесообразной с точки зрения человеческого рода? На этот вопрос Днепров отвечает как раз "Уравнениями Максвелла", да еще с указанием конкретного политического адреса (действие рассказа происходит в Западной Германии). Общество, сформированное из "частных лиц", попадает из огня в полымя - из состояния автомата с несовершенной и небезопасной стихийной регуляцией в состояние смонтированного из безгласных человеко-деталей "черного ящика", чья деятельность идет вразрез с человеческими целями. Недаром в трагической утопии Брэдбери "451° по Фаренгейту", как и в романе Чапека (о чем уже говорилось выше), оба типа организации сливаются друг с другом, и насильственные меры фашистского образца являются следствием всеобщей асоциальности, беспорядочной разъединенности и равнодушного механического аморализма. По Брэдбери, все ужасы цивилизованного мракобесия рождаются не в результате однократного акта установления диктатуры, а "эволюционным путем", вследствие системы "безобидных" мер, принимаемых в защиту спокойствия обывателей, из психики которых стремление к удобству и процветанию вытеснило все элементы самосознания. Иначе обстоит дело в социалистической литературе. Социалистические писатели оказываются несравненно дальновиднее некоторых западных ученых, питающих надежду на то, что киберне- стр. 42 -------------------------------------------------------------------------------- тика самым непосредственным образом поможет построить гармоническое общество из прежнего человеческого материала - из "частных лиц", руководствующихся "естественными побуждениями". Эту надежду, к примеру, разделяет один из создателей новой науки У. Росс Эшби: "Мы построили цивилизацию, которую не понимаем, и мы обнаруживаем, что она выходит из-под нашего контроля... Если мы хотим развить... мыслительные способности (с целью разумного управления цивилизацией, которая в противном случае грозит выйти "из-под нашего контроля". - И. Р.), мы должны построить для них усилители, то есть приборы, которые, используя небольшую мыслительную способность, развивали бы большую мыслительную способность... Не исключена возможность, что метод окажется успешным в разрешении социальных и экономических проблем..." Станислав Лем в остроумной и глубокомысленной притче (эпизоде из сатирических "Звездных дневников Ийона Тихого") как бы отвергает надежды Эшби. ...На некоей планете существовало "свободное общество" Дурдиотов, которое делилось на Спиритов, Достойных и Лямкарей, что трудились на принадлежащих Достойным предприятиях. Далее красочно описываются понятные экономические последствия автоматизации промышленности. Не будучи в силах справиться с назревающей катастрофой, верховный орган - Высокий Дуринал - предложил конструктору автоматов, невольному виновнику всех потрясений, построить Машину Управления, строго логически мыслящую, беспристрастную, "как свет солнца и звезд", не знающую ни колебаний, ни страхов, затмевающих работу живого разума. Машина эта может изменять условия существования граждан, но только путем предложений, предоставляя им возможность свободного выбора. Поскольку стране угрожает социальный развал, конечная цель такой машины - установить на планете Высочайшую Гармонию, Совершенный и Абсолютный порядок. Машина принялась за дело. Произведенные ею маленькие черные автоматы стали великолепными потребителями, заменив неплатежеспособных Лямкарей; расплачивались они чистоганом. Но до Гармонии все еще было далеко, так как голодные Лямкари продолжали роптать. Тогда Машина с помощью черных автоматов построила из скупленного ею сырья и сокровищ великолепный Радужный Дворец и пригласила всех Дурдиотов, знатных и худородных, богатых и бедных, войти в его врата, дабы удовлетворить свое любопытство и вкусить все, что их там ожидает. Миллионы нетерпеливых Дурдиотов добровольно (условие было соблюдено!) хлынули во дворец, но никто не вернулся обратно. Все они были... переработаны в блестящие кружки (круг - символ совершенства!), из которых проворные автоматы выложили на поверхности опустевшей планеты абсолютно гармоничный и практически вечный геометрический орнамент. Задача общественной гармонии была решена Машиной в строгом соответствии с поставленным условием. Дур- стр. 43 -------------------------------------------------------------------------------- диоты не сумели правильно поставить задачу, определить цель (ведь они не возвышались над уровнем "частного лица", "саламандры"), они пали жертвой собственного неразумия, от которого и мощный "усилитель мыслительных способностей" - не лекарство. В этой грубоватой, но очень меткой шутке Лем насмехается и над попытками внести гармонию в капиталистические отношения, не затрагивая их основы, и над стремлением сделать арбитром а общественных распрях людей "абсолютно объективный" Искусственный Разум. Не менее существенно то, что Лем, подобно Брэдбери, обнажает связь между обществом-мозаикой, погруженным в "гармонию" смерти, где за каждым раз и навсегда закреплено место в общей безжизненной системе ("каждому свое" - известная сентенция фашистов), и обществом, состоящим из "частных лиц", незнакомым с прямым принуждением. Стоит только сыграть на "естественных влечениях" этих последних (заманчивый Радужный Дворец!), как они добровольно превращаются в обесчеловеченные детали статичного механизма. "Кибернетическая утопия" в трактовке Лема, Днепрова и даже Брэдбери является развитием начатой столь разными писателями, как Чапек, Уэллс, А. Толстой, критики фашистского идеала муравейника с "программистами" - господами или неумолимой логической машиной (воплощением античеловеческой общественной силы) во главе. В средствах "биологического" принуждения писатели видят крайнюю форму общественного использования человека "не в соответствии с его назначением", пагубную для общества в целом. Слова "не в соответствии со своим назначением" заимствованы из высказывания Н. Винера, которое может служить лучшим комментарием к сатирическим антифашистским вариациям на темы кибернетики: "Я говорил о машинах, но не только о машинах, имеющих мозг из меди и мускулы из железа. Когда человеческие атомы скреплены в организацию, в которой они используются не в соответствии со своим назначением, как разумные человеческие существа (курсив мой. - Я. Р.), а как зубцы, рычаги и стержни, то большого значения не будет иметь то обстоятельство, что их сырьем является плоть и кровь. То, что используется в качестве элемента в машине, действительно представляет собою элемент машины. Если мы доверим наши решения машине из металла или тем машинам из плоти и крови, которые представляют собою бюро, огромные библиотеки, армии и акционерные общества, то мы никогда не получим правильного ответа на наш вопрос, если только не поставим его правильно..." (Н. Винер, "Кибернетика и общество"). Винер говорит о назначении человека как разумного существа. По всей вероятности, это нечто отличное от "назначения" человека как эгоистического "частного лица" или от использования его в качестве машинной гайки. Попытаемся понять, что Н. Винер имеет в виду. стр. 44 -------------------------------------------------------------------------------- 4. "ЧУВСТВО СОБСТВЕННОГО ДОСТОИНСТВА" Споры вокруг кибернетики усилили интерес передовых писателей-фантастов к свойствам первичной "детали" социальной организации- Человеку, к исследованию его общественной природы и стремлений. Чем, как не таким исследованием, являются, к примеру, взаимно-исповедальные диалоги между искусственно синтезированной машиной-личностью и человеком в "Суэме" Днепрова и "Молоте" Лема? Оба писателя путем сопоставления с фантастическим разумом иного типа пытаются выяснить, каковы особенности, возможности и ограничения, характеризующие разумное человеческое существо. Здесь видно стремление уяснить социальные данные человека, вникнуть в его общественную природу; если ты к кому-то апеллируешь, нужно знать, с кем имеешь дело и на что тебе можно рассчитывать. Припомним памфлет-сценарий Л. Леонова "Бегство мистера Мак-Кинли". Некая капиталистическая держава вполне американского образца, где вся общественная и частная жизнь идет под знаком гонки вооружений и военной истерии... Неожиданное открытие, ловко распропагандированное с корыстными целями, становится в этих условиях источником душевного смятения для жителей страны. Получен некий "коллоидальный газ", в котором организмы могут сохраняться живыми (в бессознательном состоянии) неограниченно долгое время, а также и способ выведения "законсервированных" особей из этого состояния. Выросшая на спекуляции ужасом перед войной могущественная фирма предлагает своим клиентам за весьма высокую цену проспать в бетонированных подземных "сальваториях" несколько сотен лет, избегнув, таким образом, кошмара атомной катастрофы, и, пробудившись, примкнуть к мирному человечеству будущего. Эта ситуация могла, конечно, послужить отправным пунктом для поучительной и забавной, но банальной юморески. Например, покупка спасительного права проспать несколько веков доступна только денежным магнатам. Движимые страхом, ими самими возбужденным, они один за другим исчезают под землей, и оставшиеся на поверхности люди обнаруживают к собственному удовольствию, что им-то воевать друг с другом незачем. Но идея автоматического разрешения социальных конфликтов чужда Леонову как современному, советскому писателю. Он опрокидывает свою общественную модель в душу "маленького человека", рядового служащего крупной военно-технической фирмы м-ра Мак-Кинли, - и сюжет сворачивает с протоптанной дорожки. Судьба всей "модели" зависит отныне от того, что решит этот скромный Мак-Кинли и как он поступит: постарается ли он всеми правдами и неправдами забраться в тупичок "сальватория" или не захочет покинуть грешную землю, взвалив, таким образом, на свои плечи бремя ответственности за ее будущее. Мак-Кинли лю- стр. 45 -------------------------------------------------------------------------------- бит детей и не может вынести того, что их убивают. Он не хочет растить детей, которым суждено быть убитыми; лучше не иметь их вовсе. Но есть еще надежда: сбежать подальше;* поглубже от возможной потасовки и вырастить своих детей через двести - триста лет в безопасном (надо надеяться!) мире. Подогреваемый воплями пропаганды о грядущей катастрофе, почти одичавший в одичавшем мире, простодушный Мак-Кинли готов ради такой возможности пренебречь незамысловатыми, но до сей поры твердыми правилами своей добропорядочности, и Леонов заставляет его решать дилеммы преступления и наказания, силы и совести, встававшие перед героями Достоевского. Но судьба (или дьявол-искуситель) уберегла этого трагикомического Мак-Кинли от необходимости купить сомнительное блаженство ценою преступления; случайно найденный выигрышный билет сулит ему безболезненный отход в "сальваторный" рай. Накануне рокового акта Мак-Кинли видит сон: через неопределенное число десятилетий или столетий его "высаживают" из "сальватория" на голую, исковерканную, обожженную и все еще сотрясаемую взрывами бомб землю, на которой уже не осталось ни одного живого существа. Нет смысла спасать свою жизнь, чтобы потом остаться совершенно одному. Нет смысла растить своих детей, если все "чужие" дети погибнут. С этим согласится всякий, нужно только, чтобы люди об этом помнили, как вспомнил, в конце концов, многострадальный мистер Мак-Кинли. Итак, в сценарии Леонова Мак-Кинли внезапно прозревает во сне. Это скорее благое пожелание писателя, чем закономерный результат поведения созданной им "психологической модели". В памфлете Леонова демагог-оратор, призывающий человечество не пытаться "трусливо" избегнуть войны, говорит: "...давайте совершим все положенное нам с достоинством, присущим нашему биологическому виду... На грозном пороге, где мы стоим сейчас, только способность осознать логику своих ошибок отличает человека от животного; воспользуемся же ею!" Эти слова звучат злой пародией. Но на кого же? На идеи человеконенавистников, потрясающих оружием? Однако вот что пишет Чапёк о сходной ситуации (человечество стоит на грозном пороге гибели и подводит итоги "логике своих ошибок"), использованной им в пьесе "R.U.R.": "...Я страстно хотел, чтобы в минуту, когда начнется атака роботов, зритель почувствовал, что сейчас дело идет о чем-то бесконечно ценном и великом, и это есть человечество, человек, все мы... Я думал о ценности любви и труда, воодушевления и веры, героизма и творчества; о работе духа, о бодрости и самопожертвовании, о простоте и набожности, о великом честолюбии и хрупком сочувствии, о завоевательном духе человечества, - ах, может быть, это было глупо, но я хотел, хотел в тесных рамках двух или трех часов на примере маленькой горстки людей показать, чем было человечество..." стр. 46 -------------------------------------------------------------------------------- Слова Чапека по существу восхваляют именно и в первую очередь "достоинство, присущее нашему биологическому виду". Для Леонова жизнь ребенка стоит больше, чем все эти красивые слова о "достоинстве" и о способности "мыслящего тростника" осознавать логику своих ошибок даже перед лицом неизбежной гибели. Сейчас мы увидим, в каком пункте выводы Леонова относительно общественных данных "маленького человека" оказываются уязвимыми. Сценарий кончается словами диктора (иронического и глубокомысленного комментатора событий): "О, я всегда безоговорочно верил в вашу исключительную порядочность, дорогой м-р Мак-Кинли!" Но действительно ли можно так уверенно полагаться на ясный ум, добрую волю и высокую порядочность "частного лица" Мак-Кинли, движимого естественным побуждением защитить своих будущих детей? Вспомним опять пана Повондру из "Войны с саламандрами" Чапека - ведь этот Повондра родной отец Мак-Кинли по духу. Он так же внимательно читал газеты, так же интересовался судьбами мира и так же горячо любил детей, как и герой Леонова. Это ради его внучки Чапек чуть было не спас - вопреки своей суровой совести, логике и рассудку - человечество от гибельной неизбежности, чуть было не придумал какого-то чудесного избавления. (Диалог автора "Войны с саламандрами" с самим собой: "Ты не знаешь, что делает сейчас Марженка? - ...Не знаю. Скорее всего, пробует кончиком языка достать кончик носа. - Вот видишь. И ты готов допустить нечто вроде нового всемирного потопа?") Вы помните, как Чапеком были отвергнуты неосновательные фантазии пана Повондры о том, что судьба мира была в его руках, когда он колебался, впустить или не впустить капитана Ван-Тоха к Г. X. Бонди. Но мы глубоко обидим Чапека, вообразив, что он вообще отвергает право и обязанность пана Повондры быть ответственным за судьбу человечества. Напротив, Чапеку больно, что миллионы таких, как Повондра, оказались непригодными, неподготовленными для несения подобной ответственности. Помните, как старый Повондра, когда мир разваливался на куски и уходил под воду, сидя в своей континентальной Чехии, твердил: "Нет, у нас это невозможно", - твердил до тех пор, пока не увидал темную спину саламандры в мирных водах чешской речки. И когда больной старик, в конце концов, кается перед детьми в своей великой вине, - это уже звучит не смешно, а трагично. Пан Повондра - "саламандра" (как и мистер Мак-Кинли), обыватель, с мистифицированным сознанием, и в этом его трагическая вина. Он одновременно и "частное лицо", и "деталь машины", он равно пригоден для "несения службы" и в стихийно-автоматическом и в фашизированном обществе. Подобно разуму саламандры, ум этого человеческого существа стандартизован, подвержен внушениям лживой пропаганды, навязанным ему соображением, как говорит Чапек (имея в виду враждебное чело- стр. 47 -------------------------------------------------------------------------------- веку капиталистическое государство), - "государственным, экономическим, престижным". До тех пор и поскольку эти соображения пользуются признанием пана Повондры, он, желая спасения, влечется к собственной гибели. И Повондра и его прямой потомок - герой Леонова хотят избежать бедствий и ужасов, сохранить жизнь своих детей, благоденствовать. Но к этим-сторонам их души, к их чувству самосохранения и продолжения рода, сочетающимся с мистифицированным взглядом на окружающее, взывать, по-видимому, бесполезно, ибо, руководствуясь этими же "естественными побуждениями", они в слепоте своей допустили фашизм и войну. (С потрясающей силой последовательности эта истина выясняется в "Мамаше Кураж" Брехта.) И во имя тех же детей, того же продолжения разумной человеческой жизни приходится уповать не только на естественные побуждения "частных лиц", но и задуматься о достоинстве "всех нас". В одном из эпизодов фантастического романа-трактата Веркора "Люди или животные?" на остроумной модели продемонстрировано практическое значение "умозрительного" вопроса о человеческом достоинстве. В зависимости от того, будет ли признано таковое за первобытными "тропи" или нет, определится точка зрения человечества на ситуацию, в которой "тропи" могут оказаться, - в одном и том же положении их станут считать либо полезными домашними животными, облагодетельствованными отличными условиями содержания, либо людьми, "используемыми не по назначению", униженными и попираемыми гнусной насильственной эксплуатацией, от которой старшие братья по Роду обязаны их спасти. И сами "тропи", абсолютно одинаковые по своему физиологическому естеству, по своим "естественным стремлениям", все же достаточно явно делятся на тех, которым суждено замереть на стадии обезьяны (или, если угодно, "саламандры"), и тех, кому предстоит развиться в людей. А признаком деления является как раз наличие или отсутствие "чувства собственного достоинства, присущего нашему биологическому виду"; одни из племени или стаи, испытывая голод, берут остатки пищи из рук пришельцев или крадут ее, другие же, несмотря на "естественное желание" поесть, спокойно и беззлобно пренебрегают подачками с чисто человеческой гордостью. А вот еще одна весьма типичная попытка осознать, какой смысл мы вкладываем в эпитет "чисто по-человечески", имея в виду лучшие, обнадеживающие стороны общественной природы человека, - рассказ Меррея Лейнстера "Отряд исследователей". Дело, как водится, происходит в космосе, на планете, пригодной для жизни в ее земной биологической форме и, следовательно, для человека. Но колонизация планеты запрещена космическими властями. Запрещена в силу естественных гуманных соображений: невероятно изобильная и свирепая местная фауна господствует на планете, и даже под защитой роботов человек не может там находиться. Красный свет сигнализирует пешеходу, что стр. 48 -------------------------------------------------------------------------------- улицу переходить опасно. Такой же предупредительный смысл и у этого запрещения, вполне разумного. И все-таки на планете есть один человек-преступник с точки зрения космического законодательства, самовольный колонист, флибустьер грядущих веков. Правда, он не совсем один, с ним друзья: три огромных медведя специально выведенной одомашненной породы и медвежонок - трогательное существо фунтов на шестьсот. Колонист не пользуется услугами роботов, хотя он не фанатик и готов согласиться, что эти последние в определенных условиях могут быть полезны. Даже загородку для медведей, составляющих его боевой и трудовой отряд, он чистит сам, хотя это и "неразумно": для него важен не только результат работы, но и ее моральное значение, она - Выражение его дружеских чувств к медведям, и медведи это понимают. Дерзкий правонарушитель действует не корысти ради и не из авантюристического азарта - у него, оказывается, есть целая "религия". Он полагает, что в человеке и даже в животном имеется качество, отличающее их от самой совершенной машины. Это - способность поступать "неразумно". Разумные люди надеются на роботов, которые призваны охранять и улучшать их жизнь. Они сами становятся рабами роботов, поскольку зависят от их услуг, и гибнут в неблагоприятной - для действий роботов, но не для человека, способного достичь невозможного ценою высшего неразумия, - обстановке. Даже медведи умеют быть "неразумными"- они готовы пожертвовать жизнью ради хозяина-друга. А ведь наиболее разумная цель любой системы - это сохранить себя. Роботы - те' "разумны", и поэтому-то они непригодны для колонизации капризной планеты с ее предательскими условиями я неожиданными ситуациями. Сами-то они сохранятся, быть может, но людей не спасут. Эта чертова планета сопротивляется колонизации роботами, и поэтому она хороша для него, Хайгенса; она позволяет ему жить жизнью, достойной человека, и приготовить такую же жизнь своим сыновьям, которые должны вырасти людьми, живущими "в соответствии со своим назначением". Все люди хоть однажды в жизни бессознательно поступают "неразумно", однако стараются подыскать для своих поступков "разумные" (утилитарные, "естественные") основания. Но он, Хайгенс, "неразумен" сознательно: он преисполнен "самоуважения", то есть, конечно, уважения не к себе такому-то, а к себе - представителю человеческой общины. Его самоуважение - опять-таки "чувство собственного достоинства, присущее нашему биологическому виду". Рассказ этот, конечно, - в большой мере отражение американской действительности. Он мог появиться на свет именно в стране, где искусственность комфортабельной цивилизации ставит человека в зависимость от мира вещей, где протест против этой зависимости нарастает не только в душах писателей, но и проявляется в самых стихийных и действительно алогичных формах. Однако есть в рассказе Лейнстера о самоуважении человека и его до- стр. 49 -------------------------------------------------------------------------------- стоинстве нечто знаменательное не только в частном, но и в общем смысле. Человек начинает испытывать гордость собою как представителем Рода Человеческого, а это очень много. Недаром именно герой рассказа, а не пунктуальный чиновник космической службы, сам похожий на робота, спасает людей, неосторожно высадившихся на планету. То, что Лейнстер называет высоким "неразумием", в переводе с языка поэзии на язык логических определений означает сознательную целесообразность поведения человека как общественного существа. Целесообразность эта возвышается над "естественными побуждениями", равнодействующая от сложения которых как раз и сталкивает социальный поезд с колеи. Герой рассказа находит имя той силе, что побуждает его к поступкам, неразумным с точки зрения личного самосохранения. Он не только отводит этой силе достойное место среди других побуждений, но и вообще не видит без нее возможности сохранить Человека в человеке и сохранить человечество. Тот, кто органически сделал такой вывод, внутренне подготовлен к несению ответственности. Он уже не согласится функционировать ни в качестве "частного лица", ни в качестве "гайки". На его "высокую порядочность" действительно можно положиться. Есть социально-фантастические конструкции, в которых массовое и ускоренное изменение точки зрения людей на себя самих, свое назначение и свои общественные отношения - прозрение - происходит в силу какой-нибудь воображаемой и совершенно невероятной причины. Они с юмористическим блеском показывают значение и последствия всеобщей смены социально-психологических позиций. Г. Уэллс написал фантастический роман "Пища богов", полный задорного веселья и надежд. Получено химическое вещество, способное ускорять рост и увеличивать размеры всего Живого. Появляется поросль гигантской жизни (растения, животные) и кучка молодых людей-гигантов (свифтовская тема, но звучит она скорее как полемика со Свифтом, которому размеры его великанов позволили лучше разглядеть отвратительные поры и изъяны на лице человечества). Гиганты из символического романа Уэллса, желающие построить "освобожденный мир", обладают новой психологией. Во главу угла поставлена важность коренной перемены "точки зрения"; бродильный элемент конструкции, ее "Икс" равен здесь фантастическому гигантизму, позволяющему возвыситься над мелочным своекорыстием частных лиц и антагонистических групп. Еще прозрачнее в этом смысле фантастическая новелла Алексея Толстого "Союз пяти". Пятеро капиталистических магнатов хотят подчинить весь мир своей власти, предприняв остроумную психическую атаку на человечество. На глазах у неподготовленных обитателей Земли неожиданно расколется... Луна, извечно знакомый спутник нашей планеты, в глазах простого человека - один из символов незыблемости мироздания и неизменности земного существования. Ясное дело, что люди, насмотрев- стр. 50 -------------------------------------------------------------------------------- шиеся на такое зрелище, разуверятся в том числе и в твердом обеспечении своих бумаг и постараются их сбыть. Пятеро заговорщиков с помощью специальной установки осуществляют свой план и раскалывают Луну на два обломка. Человечество действительно переживает часы панического ужаса, пятеро среди бесчинств и - воплей о конце мира прибирают к рукам все акции и ценные бумаги и полагают, что цель их достигнута. Но не тут-то было. В глазах людей скомпрометирована не только бумага, символизирующая ценности, но и все прочие фетиши. Иллюзорная власть пяти старых беспомощных людей, фактически чисто условная, возможная постольку, поскольку она пользовалась общим признанием, - рушится. У них не оказалось ни добровольных слуг, ни средств принуждения, ибо человечество переменило точку зрения. Каким же образом станут доступны для подобной эволюции души многих Мак-Кинли? В утопическом романе "Освобожденный мир", написанном в самый канун первой мировой войны, Уэллс предполагает, что толчком для массового пробуждения сознания людей послужит всемирная атомная бойня. В начале романа ученый, расщепивший атомное ядро, после мучительных колебаний (он "чувствовал себя вроде идиота, подарившего ящик заряженных револьверов детскому приюту") решает уклониться от ответственности за последствия своего открытия: "Не мне заботиться о последствиях, которых я не могу предвидеть. Я - лишь часть, а не целое; я - лишь ничтожное маленькое орудие в арсенале Перемены" 1. А в конце романа прошедшее страдный путь невиданной войны, терроризированное и изуродованное людское племя поняло наконец необходимость объединения; стремление к единству приняло характер массовой психологической эпидемии. Старые конфликты были вытеснены из сознания людей совершившейся катастрофой, Перед лицом которой нечего было делить или терять (той самой катастрофой, что привиделась Мак-Кинли во сне и коренным образом изменила его житейские намерения). Война не сумела уничтожить преемственности научного и технического опыта, новый колоссальный источник энергии был под рукой. И Объединенный мир скоро возродился в мир Освобожденный. События романа описываются как бы историком или архивистом будущих времен, обозревающим бурный период "новейшей", по нашему нынешнему отсчету, истории человечества из прекрасного и разумного далека. Благополучный исход описываемых мировых конфликтов, таким образом, предрешен, и это сообщает всему изложению оптимисти- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Кстати, Р. Юнг написал книгу о том, как "итог тысяч индивидуальных действий, в основе которых лежало высокое представление о совести, привел в конце концов к акту коллективного пренебрежения совестью, ужасающему по своим масштабам". Психологические предвидения Уэллса или Чапека демонстрируют, что в основе коллективного пренебрежения совестью лежит - более или менее очевидное и осознанное - индивидуальное пренебрежение ею. стр. 51 -------------------------------------------------------------------------------- ческий тон. Но уэллсовский прогноз мог показаться радужным только в 1913 году. Пережив две мировые войны, человечество вправе думать над тем, как бы ему построить Освобожденный мир не на развалинах. И, размышляя, оно приходит к любопытным выводам. Идея социальной ответственности становится чувством и привычкой, обиходной истиной для все большего числа Мак-Кинли, за чьи умы и души идет борьба. Герой пьесы немецкого писателя-антифашиста В. (Борхерта восклицает: "Кто спасет нас от того, чтобы мы не становились убийцами?" Казалось бы, невозможно придумать более законченную формулу отчаяния: что это за жалкие существа, которые молят какую-то высшую силу запретить им делать то, чего они сами не хотят делать. Но в самой постановке вопроса есть знаменательный прогресс: человек, который живет в мире, принуждающем его убивать себе подобных, мечтает не о том, чтобы его не убили, а о том, чтобы не сделаться убийцей самому, - проявление спасительного "высшего неразумия". Об этом желании рядового участника исторического процесса нести свою меру ответственности за него и, таким образом, быть "использованным" в общественной машине не утилитарно, а "в соответствии со своим назначением", согласно высшей человеческой целесообразности, - свидетельствуют десятки социально-фантастических книг, в которых осуществилось более или менее успешное слияние художественного и научно-социологического мышления. Самый факт популярности таких книг, требующих от читателя активного идейного напряжения, - в духе нашего времени, времени прозрения и сознательной активности человеческих масс, эпохи торжества научной теории марксизма-ленинизма. стр. 52