Мариэтта Шагинян работает над романом о детстве и юности Владимира Ильича Ленина, первая часть которого - "Семья Ульяновых" - уже известна читателю. Публикуемый ниже рассказ писательницы о том, как писалась "Семья Ульяновых" (частично уже появлявшийся в печати), дополнен автором по просьбе "Вопросов литературы" и является наиболее полным. 1 У советских писателей первого поколения не было, мне кажется, случайного рождения темы. Каждая книга возникала у нас из глубокой и почти общей для всех потребности. Так, в первой половине 20-х годов мы все чувствовали органическую потребность писать о гражданской войне, потому что мы ее почти все пережили, - в разных концах страны, при несхожих обстоятельствах, но в одном и том же лагере борцов. И мы писали о гражданской войне, от Серафимовича до Малышкина, писали по-разному, но с одним внутренним звучанием. Потом пришла первая пятилетка, и опять почти все наше первое поколение советских писателей почувствовало потребность писать о новостройках. Опять по-разному, - в стиле, интонации, характере языка, ритме его, - стали мы создавать книги на одном и том же материале новостроек, от наивного первого романа Вигдоровича о Волховстрое до изощренного Бруно Ясенского, от скромного северного пейзажа до среднеазиатской экзотики. Мы отражали в этом разнообразном потоке книг какие-то общие каноны, особый типаж, особые конфликты, присущие новому общественному строю в раннюю пору его становления. Все было органично в нашей молодой литературе, потому что, повторяю, возникало из потребности, а потребность рождалась стр. 88 -------------------------------------------------------------------------------- самой жизнью: мы день за днем жили вместе со своей страной. В одной из своих речей Фидель Кастро сказал как-то: "...в душе каждого из нас живет история..."1. Это совершенно точно. Делающие историю носят ее в себе. Наши советские книги рождались в этом смысле исторически. Во второй половине 30-х годов в дни так называемых "проработок" среди других была "проработана" и я. В печати появилась статья, где вся моя литературная работа вдруг предстала истоптанной, оплеванной, разнесенной в клочки с каким-то злобным глумлением (эту статью, ликуя, перепечатали в Париже белогвардейцы). И тут я, как и некоторые мои товарищи, попавшие в такое же положение, вдруг почувствовала необходимость ухватиться за нечто уже определившееся, то есть за ту самую "историю", которая уже свершилась, - для того, чтобы с ее помощью снова включиться в историческое движение к будущему. Так был задуман мною большой эпос об истоках того нравственного мира, той духовной атмосферы, в которой зародилось и развилось учение Ленина. Именно в те годы появилось много книжек и брошюр, посвященных семье Ульяновых. "Семья Ульяновых" стала и для меня темой, возвращающей писателю живущее в каждом из нас чувство истории, а значит, снова включающей его в круг современников. Время, когда начиналась моя работа, было для нее и очень трудным, и очень благодарным. Многие, кто сейчас берется писать о детстве и юности Ленина, просто и представить себе не могут, чем это было для нас в середине 30-х годов. Ближайшие родные Ленина - сестры, и младший брат, и верная его спутница Надежда Константиновна - были еще в живых. То, о чем мы собирались писать и что хотели воссоздать путем изучения источников и силою творческого воображения, они знали и несли в себе, как музыкант- свой абсолютный слух. Малейшая фальшь коробила их, и они с величайшей строгостью следили за тем неуловимым, неопределимым в слове, что зовется "точностью тона", абсолютной верностью передачи интонации и атмосферы, в которой рос Ильич. Без их разрешения ни одного слова в печать не пропускалось. Такой корректив был, разумеется, великим счастьем для писателя; но он же создавал для него и трудности, подчас непреодолимые. Не только ближайшие родные были тогда еще в живых. Были свежи для исследователя и многие реальные следы, по которым восстанавливалось прошлое. По Волге, в больших приволжских городах, и по глубинкам России, от Сызрани до Пензы, где на каждом шагу встречают путешественника литературные памятники, - поместья и музеи, связанные с Карамзиным, Пушкиным, Чаадаевым, Лермонтовым, Белинским, Гончаровым, - сохранилось множество свидетельств, драгоценных для биографов Ленина. Живы были немногие из славной когорты "ульяновцев", - так звали на- -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Правда", 23 апреля 1963 года. стр. 89 -------------------------------------------------------------------------------- родных учителей, подготовленных отцом Ленина, Ильей Николаевичем, и работавших под его руководством. Жив был учитель детей Ульяновых, Владимир Калашников, жили еще в Сурске, том самом Сурске, бывшем Промзине, школу которого посещал Илья Николаевич, старики Зайцевы, - у народного учителя Зайцева Илья Николаевич останавливался при своих наездах. В Пензенской библиотеке сохранился на старом документе автограф Ильи Николаевича; в Кокушкине, под Казанью, еще-живы были старушки крестьянки, помнившие "дохтура и барышень" Бланк, а в самом Симбирске-Ульяновске - кое-кто из одноклассников Володи-гимназиста и племянник той самой "ученой фельдшерицы", которая принимала новорожденного Ильича у Марии Александровны. Я застала еще в живых даже чопорного старого дворянина, который, будучи гимназистом, вместе со своим братом состоял одно время нахлебником у Марии Александровны и жил в доме Ульяновых. Все это надо было объехать, отыскать, выспросить, записать. Из всего этого надо было суметь отобрать самое достоверное и тщательно проверить по тому безошибочному "камертону", какой давался нам, для "настройки" наших перьев на правильный тон, Марией Ильиничной, Дмитрием Ильичей и Надеждой Константиновной. И наконец, нужно было уметь безжалостно отсекать за недостоверность даже очень яркие, очень соблазнительные материалы, если они не получали одобрения младших Ульяновых. В первом варианте моего романа-хроники всего четыре печатных листа, но писала я его четыре года. А если считать все, что позднее обдумывалось, прочитывалось, набрасывалось и много лет спустя вылилось в исправления и дополнения в размере добавочных трех печатных листов, - то и все двадцать два года. Я не считаю это большим сроком. Не считала бы большим сроком и всю человеческую жизнь, если бы мне удалось в течение нее сделать целиком задуманный большой роман "Билет по истории", в котором изданная "Семья Ульяновых" занимает лишь первую, вводную часть. Пишу "большой роман", но это тоже условно. Двадцати печатных листов для всего целого, то есть для написания истории семьи Ульяновых вплоть до выпускного экзамена в гимназии, на котором Володя Ульянов вытащил свой знаменитый билет по истерии и ответил на него, - было бы вполне достаточно. Ведь каждое слово в таком романе должно быть строго документировано, обдумано, выбрано с великой тщательностью. Но есть и еще одно, принципиально важное, что необходимо было учесть в самом начале моей работы. Многие романисты, советские и зарубежные, принимаясь за так называемый "исторический роман", думают, что основная их задача - это стилизация. Чтоб воскресить эпоху, к которой относится действие романа, они часто погружаются в словесные особенности этой эпохи, возрождают архаизмы - вышедшие из употребления отдельные слова, синтаксис в его устаревших оборотах, гоняются за деталями, за формой одежды, приводят события, вычитанные из газет, - словом, стр. 90 -------------------------------------------------------------------------------- добросовестно воспроизводят обстановку, а своих героев заставляют подчиняться этой стилизованной обстановке примерно так, как актеры на сцене подчиняются условиям рампы и расстановке декораций. Этот привкус преднамеренного переноса читателя в "прошедшее время" настолько силен, что вы начинаете чувствовать в чтении это "прошедшее время" именно как прошедшее, как устаревшее, как давно уже пережитое и вместе со своим собственным чувством вкладываете примерно такие же чувствования и в героев читаемого романа. В их речи все время сохраняется нарочитость, как если б с помощью стилизованного синтаксиса, подобного надутому спасательному поясу, они искусственно удерживались на поверхности навязанного им прошедшего времени. Читая порою даже очень талантливые романы, вы постоянно ощущаете, что герои, которым авторы вкладывают в сердце и душу ультрамодернистские чувства и афоризмы в оболочке ультрастилизованных архаизмов, прекрасно сознают, что живут в "прошедшем" времени. Я так подробно останавливаюсь на подобных приемах писания "исторических романов" потому, что считаю их в корне порочными. Чтоб правильно представить себе историческую эпоху, которую вы хотите изобразить, вы должны на время совершенно забыть всякую стилизацию, всякую музейность, то есть отбросить материальные детали, устаревшие особенности речи, вышедшие из употребления одежду и обстановку, а начать с самого человека - с героя своей повести, для которого его время и есть то настоящее, современное время, каким для вас является наше время. Вы должны остро почувствовать своего героя именно в его отношении к своему сегодняшнему дню. Подобно тому, как для вас в вашей эпохе нет ничего, что было бы похоже на стилизацию, а это есть сама жизнь в ее течении вперед и вперед, - и острое чувство новизны, как ежеминутный подъем ноги при каждом шаге, ведет вас по пути этой жизни, - подобно такому вашему бытию и бытие вашего героя было для него ежеминутным шагом в будущее, и вся материальная культура его времени была для него современной, отлично выражающей последние достижения человеческой мысли, отвечающей его вкусу. Если для вас сейчас паровоз Стефенсона, скажем, представляется смешным, громоздким музейным экспонатом, то для человека того времени он был выражением передовой научной мысли и воплощением передовой техники. И надо суметь передать исторического человека в исторической обстановке его эпохи, именно в этом естественном и необходимом ощущении "настоящего времени", "презенса", как говорят учебники немецкого языка, - настоящего времени, в каком он, как на краю горизонта, на переднем фронте истории, сейчас и живет. Именно "сейчас". Без этого "сейчас" в обстановке, в психологии, в языке, в самоощущении, в политическом, общественном и всяком другом рефлексе нет естественного, живого человека, какой бы эпохи он ни был и в каком бы периоде истории вы его ни изображали. И только поймав стр. 91 -------------------------------------------------------------------------------- и воплотив в своем воображении вот это человеческое "сейчас" своего героя, вы должны начать наращивание вокруг него строго исторических конкретностей языка, - одежды, материальной культуры, способов передвижения и всего прочего. Работа историка должна начаться для вас лишь после того, как вы сумели у действующих лиц вашего будущего романа найти и определить "сейчасное" ощущение эпохи... На одной из бесед с молодыми рабочими авторами мне был задан вопрос: а как это сделать практически? С чего начать это делать? В ответ я рассказала, с чего началось у меня понимание этого необходимейшего процесса творческого воображения. Я читала стихи Ломоносова. Он был дорог мне в проявлениях, своей мысли, дорог во всем величии сделанного им для русской науки, и стихи его я читала не для удовольствия и даже не как стихи, а чтоб познакомиться с этой стороной его многогранной деятельности. Стихи попались без заглавия, полемические. Видимо, отвечая какому-то консерватору, Ломоносов отвергал и высмеивал его требования сохранить почтенные архаизмы русского языка. Ломоносов ратовал за новый, облегченный язык, исходя из принципов вокалистики, напевности, легкости для произношения. Вот эти стихи, довольно короткие в собрании длинных од и стихотворных писем: Искусные певцы всегда в напевах тщатся, Дабы на букве А всех доле остояться; На Е, на О притом умеренность иметь; Чрез У и через И с поспешностью лететь: Чтоб оным нежному была приятность слуху, А сими не принесть несносной скуки уху. Великая Москва в языке толь нежна, Что А произносить за О велит она. В музыке что распев, то над словами сила; Природа нас блюсти закон сей научила. Без силы береги, но с силой берега, И снега без нее, мы говорим снега. Довольно кажут нам толь ясные доводы, Что ищет наш язык везде от И свободы. Или уж стало иль; коли уж стало коль, Изволи ныне все уже твердят изволь. За спиши спишь и спать мы говорим за спати, На что же, Трисотин, к нам тянешь И некстати? Напрасно злобный сей ты предпринял совет, Чтоб, льстя тебе когда, российский принял свет Свиныи визги вси и дикии и злыи И истиныи ти, и лживый кривыи. Языка нашего небесна красота Не будет никогда попранна от скота. От яду твоего он сам себя избавит И, вред сей выплюнув, поверь, тебя заставит Скончать твой скверный визг стонанием совы, Негодным в русский стих и пропастным увы! На первый взгляд эти стихи сами показались мне глубоко архаичными и уже трудными для понимания; например, надо было догадываться, что под "силой" Ломоносов разумел ударение, а стр. 92 -------------------------------------------------------------------------------- слово "доводы" у него надо читать как "доводы", а прилагательное "негодный", употребляемое у нас с предлогом "для" или "к" чему-нибудь, у него пишется с предлогом "в" - "во что". Но я прочитала все стихотворение второй и третий раз, и вдруг оно сделалось прозрачным, как стихи Пушкина. Ломоносов борется за передовой язык своего времени, смеется над книжными архаистами, желающими сохранить летописную велеречивость старинного произношения, и смело поддерживает новое. Старики крепко держатся за свое длинное и медленное и, заканчивающее глаголы: спати, держати, быти; они привыкли к величавым ударениям на первом слоге: брёги, снёги, придающим женственный оттенок этим словам. Но Ломоносов - живой, передовой, глубоко современный человек - ощущает свое время в его движении вперед; он не утратил великой жизненной способности чувствовать и схватывать новое и бороться за него. И он стоит за более современные, облегченные речевые формы, за мягкий знак вместо длинного и: спать, быть, изволь; за ударения на конце, а не на первом слоге: берега, снега. Ломоносов пишет: "Без силы береги, но с силой берега". И сразу язык становится быстрей, жизненней, крепче, современней. Целая эстетика встает в этом изумительном стихотворении! "Мы говорим снега"... Заметьте, - говорим. Ломоносов как бы противопоставляет тут разговорную, устную речь, этот вечный источник обновления литературной речи, - письменным, книжным формам. И он советует учиться у певцов, у музыки, показывающих в песне, какая гласная буква произносится естественней и легче: искусные певцы, пишет он, всегда предпочитают букву а букве о, и ссылается на Москву: Великая Москва в языке толь нежна, Что А произносить за О велит она. Какая борьба встала передо мной в этом стихотворении - борьба с прошлым за будущее! "Историческое время" эпохи Ломоносова раскололось на два понятия - фронта и тыла, передового и отсталого. И человек, если он носитель нового, если он у фронта истории, борец за передовое, за движение вперед, он всегда чувствует свое время как настоящее, и его нельзя изображать стилизованно. Автор, становись рядом с ним в его борьбе за новое, займи конкретную позицию в изображаемой тобою эпохе, - и ты тотчас же попадешь в реальную стихию времени, будешь чувствовать и видеть в том же сегодняшнем дне истории, в каком видел и чувствовал их твой герой. Так примерно ответила я на вопрос моих слушателей. И так, именно с таким уважением к позиции моих героев и полностью разделяя ее, вступила я в историческое время 60-х и 70-х годов прошлого столетия, начав свою работу над "Семьей Ульяновых". Это был опыт, предшествовавший началу работы над романом. Но уже в самом процессе ее образовался понемножку второй опыт, стр. 93 -------------------------------------------------------------------------------- который и стал влиять на мою работу как некоторое направляющее начало. Дело в том, что, войдя в атмосферу семьи Ульяновых, почувствовав историческое время и среду с позиции этой семьи, глазами и обычаями ее, я не могла не заметить удивительной нормальности этой семьи, той нормальности, которая уже переходит в нормативность. Что это значит, я сейчас расскажу более подробно. Мы привыкли считать естественными и присущими человеку положительные вещи - правдивость, нравственную чистоту и доброту, семейную дружбу и любовь, уважение детей к родителям, внимание родителей к детям, наличие в семье начал воспитывающих, организующих, служащих добрым примером. Эти качества представляются нам как нормальное положение вещей в настоящей, хорошей, нормальной семье. Но фактически в полном и безоговорочном своем виде оно встречается не так часто. Можно - без боязни отступить от правды - сказать даже, что оно встречается крайне редко. Но если такое положение вещей действительно встречается без малейшего отклонения от нормы, то мы можем смотреть на такую, семью как на образец, как на отдельное конкретное проявление черт общечеловеческих, черт, необходимых для общества. И потому нормальное, выраженное в самой полной, безоговорочной форме, приобретает черты норматива, чего-то, что можно выдвинуть как пример для подражания, как образец прекрасного, по которому хочется равняться и в атмосфере которого хочется жить. Нормативное, подобно голосу совести в человеке, не индивидуально, то есть не заключено в одном-единственном человеке, как только его, и его одного, собственное достояние. Напротив, в отдельных, единичных проявлениях оно присуще всем, может проявиться у каждого человека, стоит перед всеми как достижимая цель, многими испытано, пережито, передумано мысленно, представляется в воображении как желанное, - пусть не всегда, а лишь изредка, и пусть не реализованное, а только в мечте или помысле. Начав изучать жизнь отца и матери Ленина со времени их знакомства, последовательно идя с ними по всем событиям их семейной жизни, переездам по службе отца, домашней работе и деятельности матери, рождению детей, фактам их детства, причем не только идя с ними, но и все время пребывая в их атмосфере, в их среде, на их общественно-исторической позиции, я неотступно ощущала высокую нравственную норму, неотступно жила под воздействием этой нормы, и мне на каждом шагу открывалась общечеловечность того, что я считала личной историей семьи Ульяновых. Понятно, что в творческой моей работе над этой историей очень сильна была (и она усиливалась с каждой страницей) неизбежная тенденция это общечеловеческое подчеркивать и делать явным для читателя. Вот три предварительных объяснения, необходимых для рассказа о моей работе. стр. 94 -------------------------------------------------------------------------------- 2 Сбор материала для меня очень длинная и трудоемкая процедура, потому что я ничего не держу в своей памяти (не обременяю ее), а вношу в тетради. Каждую прочитанную книгу обязательно конспектирую. В тетрадях для записей хоть и трудно сразу найти нужное, но все же легче, чем загромождать память сотнями тысяч прочитанных страниц. Кроме того, я ввожу облегчающий порядок, - не только в тетрадях с конспектами, но и в некоторых дневниках: пишу на последней их странице "содержание" с точным перечислением, где, в каком месте, что и о чем у меня сказано, а страницы тетрадей предварительно перенумеровываю. Библиография всего этого многообразного чтения тоже не лежит в готовом виде на письменном столе. Обычно она разветвляется, как дерево, в самом процессе чтения, - это, впрочем, знакомо каждому аккуратному посетителю больших библиотек. Мне нужно было прочитать комплекты "Симбирских губернских ведомостей" за несколько лет, комплекты столичных газет и журналов за те же годы, общие исторические обзоры эпохи и отдельных событий этой эпохи. Я прочитала также все то, что стоит на полках кабинета Ильи Николаевича, то есть в основном педагогическую литературу двух десятилетий. В этом чтении меня ожидало много сюрпризов и даже открытий: например, очень большое значение для Ильи Николаевича речи Лобачевского о педагогике, речи, вообще мало известной широкому читателю, а в биографиях Ильи Николаевича никогда не упоминавшейся, или огромное воздействие на его методику и на его общие принципы "Великой дидактики" Яна Амоса Коменского. Но особенно интересным открытием был для меня "Журнал Министерства народного просвещения". Мы привыкли думать, что все в прошлом было нехорошо и что из дореволюционной периодики только оппозиционно настроенные журналы стоило читать, а уж про ведомственные, да еще министерские, и разговаривать нечего. Поэтому я заказала в библиотеке этот министерский орган просто по обязанности: для хронологии нужных мне событий - учительских съездов, перечня земских школ, назначения и фамилий учителей. Открыла его - и поразилась. С 1859 года во главе этого официального журнала стал крупнейший русский педагог и замечательный мыслитель Константин Дмитриевич Ушинский. Помощникомера, много лет работал такой педагог и популяризатор, как Сергей Иринеевич Миропольский, написавший хорошую работу о Каменском, прекрасную статью о музыкальном образовании в России и Западной Европе, учебник хорового пения и т. д. Многое передовое в педагогике (а педагогика в 60-х годах имела на Руси просто замечательных представителей, взять хотя бы деятельность барона Н. А. Корфа в Александровском уезде Екатеринославской губернии!), многое нужное и полезное для народного образования находило место в этом жур- стр. 95 -------------------------------------------------------------------------------- нале. Представляю себе, как им зачитывались люди типа Ильи Николаевича Ульянова! Этот журнал, как и сочинения самого Ушинского, и протоколы земских училищных советов барона Корфа помогли мне нащупать главную проблематику второго этапа деятельности Ильи Николаевича Ульянова в симбирский период. О ней тоже никогда и нигде в его биографиях не упомянуто, а между тем не знать о ней -значит не иметь главного ключа к трагическим последним годам службы Ильи Николаевича. В своей первой книжке я коснулась ее вскользь, но во второй книге, к которой надеюсь приступить, она занимает центральное место. Скажу здесь об этом лишь несколько слов. Начало 60-х годов и первые пореформенные годы в России были годами еще робкого, но тем не менее окрыленного надеждами рождения и роста общественных учреждений в деревне. Это были медовые месяцы земства. Частной инициативе для устройства сельских школ был открыт путь, а для контроля и помощи этим школам начали работать при земстве так называемые училищные советы, особенно яркие и плодотворные при александровском земстве, где действовал барон Корф, один из самых передовых практиков русского школьного дела. Но царское правительство боялось роста и расширения земства и общественной инициативы. В то время как после реформы 61-го года и земство и новый суд присяжных неизбежно начали проявлять тенденции к децентрализации, царское правительство наперекор этой тенденции стало создавать новые централизующие государственные институты, со служебными постами и с ответственностью перед министерством, учебным округом и т. п. Таким институтом, против которого передовые школьные деятели (а Корф даже печатно!) выступали с явным осуждением, был и новый институт инспекции и дирекции народных училищ. Илья Николаевич Ульянов был назначен первым из инспекторов Симбирской губернии. В обязанность инспекторов и директоров входили контроль, проверка и донесение не только о постановке школьного дела в губерниях, но и о политической "благонадежности" учителей и общественных деятелей, связанных с народной школой. Отсюда роковая для Ильи Николаевича двойственность в его должности: с одной стороны, открытый доступ к народу, возможность действенной борьбы за развитие и улучшение школьного дела, с другой - тяжкое ярмо "охранной" функции и все более суживавшиеся возможности просветительной работы. Отсюда и трагически нарастающее, тяжелое неудовлетворение службой... В воспоминаниях и Анны Ильиничны и Марии Ильиничны говорится о "растущей реакции" и о тяжелых переживаниях Ильи Николаевича, но не указана сама проблемная сторона работы инспектора и директора. А это очень важно понять, чтобы оценить все, что сумел и успел сделать хорошего Илья Николаевич в отмеренных ему тесных рамках. За книгами и газетами в процессе собирания материалов шел архив. Мне пришлось основательно поработать в архивах городов стр. 96 -------------------------------------------------------------------------------- Пензы, Ульяновска и Астрахани. В последней кое-какие документы Архива Калмыцкой автономной республики открывались работниками прямо при мне. К сожалению, этот архив, видимо, сильно пострадал во время Отечественной войны и после нее, так что многие виденные, переписанные и переснятые мной в 30-х годах документы и старые фотографии сейчас утеряны. Во всяком случае, новые работники архива запрашивали меня недавно о фотографиях могильного памятника брата Ильи Николаевича, Василия Николаевича, и его отца. Но и архивные исследования, требующие огромного терпения, времени и тяжелой нагрузки для глаз, были пустяком по сравнению с тем, что оказалось для меня самой нужной и самой срочной работой, - с разыскиванием, опросами, записями рассказов тех, еще бывших живыми, драгоценных современников семьи Ульяновых, кто своими глазами видел маленького Володю в кругу его семьи, слышал его живую детскую речь, мог сообщить черточки из быта семьи, ее обстановки, режима дня. Много сил потребовалось, чтоб восстановить все относившееся к гимназии, где учился Ильич, узнать фамилии и характеристики его учителей, проследить путь, каким шел он каждый день из дома в гимназию по старым улицам Симбирска. Между прочим, эта работа была так тщательно сделана с помощью одной из неутомимых, прекрасных работниц музея-дома Ленина в Ульяновске, Анны Григорьевны Медведевой, ныне покойной, что затем мы создали по этому маршруту особую экскурсию для посетителей музея. В Ульяновске я прожила две с половиной зимы, занимая в городской гостинице своеобразную квартиру под самой крышей. С первых же месяцев работа в городе сблизила меня с местными работниками газеты, обкома партии, прекрасной Ульяновской библиотеки, картинной галереи. При мне прошла интереснейшая пушкинская конференция в селе Кременках, устроенная и самостоятельно проведенная колхозниками (см. об этом мою статью "Три речи о Пушкине"); при мне вышел город в помощь деревне на уборку хлеба, и я была прикреплена к большой группе работниц швейной фабрики, с которыми несколько дней вязала снопы, а вечером составляла и вывешивала нашу полевую газету; при мне начинал молодой газетчик, почти мальчик - небольшого роста, с хохолком на голове и с высоким, еще ломающимся от переходного возраста тенорком, - писать репортажи в местной газете и как-то принес показать свой первый рассказ "Кирилка". Из этого юноши вышел впоследствии писатель Елизар Мальцев... Много было пережито за это время в Ульяновске, а главное - большие пространства изъезжены. В зимнюю распутицу (чтоб ближе к условиям далеких лет и трудностям работы Ильи Николаевича!) ездила я на разного вида транспорте, подчас и на дровнях, по тем деревенькам, а ныне колхозам, и теми дорогами, которыми ездил в свое время инспектор народных училищ, собирая крестьянские сходы, агитируя их на строительство школ, а потом открывая эти школы и помогая учителям в их нуждах, добывая стр. 97 -------------------------------------------------------------------------------- для них учебники, школьную мебель, карты, тетради, вводя стальные перья вместо уже выходивших из употребления гусиных. Надо было все дороги "пощупать" своими ногами, все пересмотреть своими глазами, чтоб представить себе не только работу Ильи Николаевича, но и прелесть этой работы, огонь, которым горела его душа. Так была проделана очень сложная и трудная поездка в бывшее село Промзино, где часто бывал инспектор (ныне районный центр Сурск, см. очерк "Поездка в Сурск"). Немало времени взяла и Казань, вместе с поездкой в Кокушкино и опросом крестьян. Особняком стояла Пенза - место встречи и любви родителей Ленина. Множество блокнотов, исписанных карандашом, хранится у меня с той поры, в них заключены живые речи тех, кто помнил •семью Ульяновых, но уже многих из моих собеседников тех лет нет на свете. Карандаш в этих блокнотах почти стерся, читать записи трудновато, они пока не использованы и ждут своего часа, - это все материал для второй книги, так же как старые фотографии и письма "ульяновцев" - старых народных учителей, воспитанных Ильей Николаевичем. Материал, медленно накапливавшийся таким "полевым" способом, был сам настолько сюжетен, что подсказал мне жанр, каким следовало его организовать при "камеральной" обработке. Я не зря употребляю термины геологии - "полевой", "камеральный". Нет, кажется, ни одной вещи у меня, малой или большой по объему, которая не прошла бы предварительной "полевой стадии", то есть путешествия на место действия, изучения реальной среды, прежде чем я могла запереться в комнате и взяться за Перо. Жанр, подсказанный собранным материалом, был хроникой, но хроникой романической; он сразу лег большим многоцветным полотном; семья - но на фоне эпохи; личные события жизни - но связанные с событиями общественными и историческими. Такой жанр требовал колоссального труда и огромной затраты творческого воображения, - той абсолютно точной творческой фантазии, с помощью которой удается по разрозненным деталям восстанавливать целое. Когда пишешь исторический роман, который без воображения и творческой фантазии вообще создать нельзя, надо помнить о главнейшем художественном требовании. Не важно, был или нет в действительности рассказанный мелкий факт (в моем случае, например, игра В "звезды" в начале романа), но абсолютно важно и необходимо, чтоб он мог произойти. Воображать, верней, довоображать по разрозненным деталям общий рисунок случая, о котором вы хотите рассказать читателю как о реально бывшем, надо так, чтоб он действительно мог произойти и даже, в данных обстоятельствах, не мог не произойти и чтоб современники, прочитав о нем, сказали: это в духе характера" в стиле эпохи, это более чем достоверно, это убедительно. Такою творческой фантазией, связующей детали в целое обладали великий археологи прошлого, разгадывавшие письмена глубокой Древности. Такой творческой фанта- стр. 98 -------------------------------------------------------------------------------- зией должны обладать и художники, берясь за воссоздание прошлого. Большим счастьем в выполнении этой творческой задачи я считаю для себя общение с тремя близкими Владимиру Ильичу людьми - Надеждой Константиновной Крупской, Марией Ильиничной Ульяновой и Дмитрием Ильичей Ульяновым. Как я уже писала выше, они помогли мне в работе, каждый по-своему. Надежда Константиновна была строгим рецензентом первого варианта "Семьи Ульяновых", досланного ей редакцией журнала "Красная новь" в рукописи. Важные критические замечания ее, от первого до последнего, послужили для меня не только указателями переработки рукописи, но и вехами всей дальнейшей работы. Мария Ильинична, незадолго до своей смерти узнав о начатом мною труде, прислала мне в Ульяновск из Кремля письмо, имеющее огромное значение для всех, кто берется за тему о Ленине. В этом письме она предупреждала, как опасно доверяться всевозможным мнимым "воспоминаниям" людей, которые в те далекие годы, при постигшем семью Ульяновых несчастье (гибели Александра Ильича), сторонились от нее всячески, а после Октябрьской революции оказались нежными родственниками. Что касается младшего брата Ленина, Дмитрия Ильича, то с ним у меня также были и переписка, и личные встречи. Однажды он даже прислал мне письмо, в котором спрашивал, знаю ли я точно, кто были крестные восприемники Ленина. Привожу полностью письмо Дмитрия Ильича. "Ульяновск. Музей имени В. И. Ленина. Мариэтте Сергеевне тов. Шагинян. Ульянов Д. И. ст. Ленинская, Ряз-Урал. ж. дор., Горки, дом Ленина 1939 года января 13-го. Уважаемая Мариэтта Сергеевна! Во 1-ых, довожу до В сведения, что по радио ст. Коминтерн будут по моей заявке исполнены отрывки из оперы "Аскольдова могила" на рояле 20-го 1939 года в 7 вечера, которую исполняла в Симбирске Мария Александровна Ульянова очень часто. Вероятно, Вы и музей прослушаете это с большим интересом. Во 2-ых, у меня к Вам большая просьба: сообщите, кто был восприемником Володи при крещении его. Мне помнится, что это была Назарьева, имя и отчество я не помню. Напишите мне, пожалуйста, а также в какой деревне жили Назарьевы, он был там мировым посредником, и как его звали. Кажется, у них были отец и мать с маленьким Володей, с Олей и со мной. Пожалуйста, не откажите сообщить мне, что Вам известно по этому поводу. Крепко жму руку. С ком. приветом. Ваш Дм. Ульянов. Адрес - ст. Ленинская по Рязано-Уральской жел. дор., Горки, дом Ленина, Д. И. Ул - ву. Буду весьма признателен за Ваш ответ". Я ответила Дмитрию Ильичу, что крестным отцом Владимира Ильича был управляющий удельной конторой А. Ф. Белокрысенко, стр. 99 -------------------------------------------------------------------------------- симбирский друг их семейства. Любопытно, что вопросы такого порядка, а также просьбы уточнить что-либо я стала получать даже от учреждений, например от Ленинградского архива, относительно петербургского адреса Ольги Ильиничны. Люди знали, что я работаю уже не один год над материалами семьи Ульяновых, и посылали мне такие письма. Но об участии в моей работе членов семьи Владимира Ильича хочу рассказать несколько подробнее. 3 Выросли целые поколения советских людей, не видевших лично ни одного из близких членов семьи Ленина. Между тем это были люди одного с ним склада и духа, и, находясь около них, вы лучше и легче понимали, что такое атмосфера Ленина, особенность его присутствия. Анны Ильиничны я никогда не знала. Но с Надеждой Константиновной мне пришлось встречаться с середины 30-х годов. Она ходила очень по-русски, в кофточке и юбке, гладко зачесывая назад волосы, обнажавшие ее большой выпуклый лоб. Фотографии передают ее облик, в общем, очень схоже. Голос у нее был негромкий, но если вы не сразу могли ее расслышать (а я уже и в те годы почти лишилась слуха), она это тотчас же замечала и повторяла сказанное, стараясь произносить раздельно каждый слог. Однажды я ее увидела на курорте (если память мне не изменяет - в Кисловодске, на площадке роз), в кругу знакомых женщин-коммунисток, рядом с Марией Ильиничной, бывшей еще не такой серебряно-седой, как в последние годы ее жизни. Они сидели рядом, а справа и слева, на полукруге скамеек, вплотную к ним - женщины. И перед ними, теснясь к ним, стояли люди. Я тоже подошла поближе, но вдруг почувствовала, как внутри меня словно все ходуном пошло от смущения: "Что сказать? О чем спросить? Удобно ли навязывать себя им, когда они обе на отдыхе?" Но тут Мария Ильинична заметила меня, узнала (должно быть, по "Правде", куда я ей носила свою статью "Производственная пропаганда и кино") и кивнула, слегка подвинувшись, словно приглашая сесть. Вот так мы, все женщины, и посидели вокруг этих двух, все время ощущая как бы невидимое присутствие Ильича. Позднее я уже так не стеснялась, особенно когда начала свою работу. Незадолго до этого Мария Ильинична пригласила меня к себе, в "бюро жалоб", которое она называла "университетом Ильича". Туда приходило множество самых разных людей со своими горестями и обидами, подчас трудно разбираемыми. Но сестра Ильича и подобранные ею хорошие и внимательные к человеческим нуждам сотрудники разбирались в каждом деле досконально и тотчас помогали. "Писатели нас знать не хотят, обходят наше учреждение, - сказала мне Мария Ильинична. - А следует написать об этой форме работы, она очень нужная, очень ленинская. Присмотритесь к ней". И я действительно присмотрелась с пользой для стр. 100 -------------------------------------------------------------------------------- себя и описала ее позднее (статья "Университет Ильича"). Как уже было сказано выше, 22 сентября 1936 года Мария Ильинична отправила мне в Ульяновск письмо. Написанное незадолго до ее смерти, оно может (и должно) быть рассматриваемо чем-то вроде завещания любимой младшей сестры Ленина, "Маняши", как он ее ласково звал в письмах, обращенного ко всем, кто хочет работать над прошлым семьи Ульяновых. Вот это письмо: "Дорогой товарищ. Я не знала, что Вы в Ульяновске, когда заезжала туда на несколько часов, и поэтому не могла справиться о Вас и повидать Вас. Что касается задуманной Вами работы, то хочу предупредить Вас об одном: очень мало можно доверять тем рассказам, которые исходят о Владимире Ильиче и нашей семье от большинства его современников. В этом я убедилась, когда читала их "воспоминания", написанные для разных изданий. В большинстве случаев воспоминатели высасывают из пальца, выдумывают. Не думаю, чтобы здесь была какая-нибудь злостная цель - с тех пор, как мы жили на Волге, прошло столько лет, что у людей действительность может перемешиваться с вымыслом. Как бы то ни было, нельзя брать за чистую монету те рассказы, которые исходят от многих и очень многих лиц. Чтобы не быть голословной, скажу следующее. Весной нынешнего года нам с братом несколько недель пришлось сидеть за чтением двух огромных папок с воспоминаниями, собранными каким-то сотрудником Профиздата, объехавшим приволжские города и опросившим многих лиц. Что это был за ужас. Боюсь точно указать процент выкинутого и зачеркнутого нами, но, вероятно, не ошибусь, определив его в 80 - 90%. Берегитесь всех этих Нефедьевых, которые выдают себя за друзей Владимира Ильича, "нянь", которых появилось теперь несметное количество, наших двоюродных сестер, которые были далеки от нас до революции, потому что боялись сношений с нами, а теперь пишут многочисленные воспоминания, которые, кроме вреда, ничего принести не могут, потому что рисуют и В. И. и других в ложном свете. Жаль, что Вы не видали упоминаемые мною папки, Вам, вероятно, не пришлось бы тратить порой зря времени. Некоторые из "воспоминаний" (того же Нефедьева, например) были в свое время опубликованы, и ими многие пользуются, считая их за истинные факты. В одной вовремя задержанной книге, кажется Зильберштейна, было много таких воспоминаний, в том числе и гимназических товарищей В. И. Мы с Анной Ильиничной настояли тогда перед Институтом Ленина, чтобы книга была задержана. Немало сомнительных воспоминаний нашла я недавно в рукописях сестры с ее пометками: "ерунда" и т. п. Составляя книгу "Материалы к биографии Ленина", Зильберштейн подошел к этому делу совершенно некритически (да и трудно, я думаю, человеку со стороны оценить часто, что было в действительности и что высасывается из пальца). Между прочим, Вы задаете мне некоторые вопросы, ответы на стр. 101 -------------------------------------------------------------------------------- которые можно найти в моей книжке "Отец Владимира Ильича"- видели ли Вы ее? Так как Вы пишете, что скоро будете в Москве, я предпочитаю устно передать Вам свои соображения и ответить на Ваши вопросы, но не могла удержаться, чтобы не послать Вам этого предупреждения. Относительно Дома-музея Вы правы, ругалась я уже с Рабичевым, но пока мало чего добилась. Всего хорошего. Шлю сердечный привет. Ульянова". Приведу также и письмо-рецензию, присланную мне Надеждой Константиновной в ответ на черновик первого варианта "Семьи Ульяновых". "Тов. Шатинян, третьего дня получила Вашу рукопись "Билет по истории" и прочла ее. Признаться сказать - я очень против романов, повестей, сценариев из жизни Ильича. Как ни старается писатель, у него обычно получается не образ Ильича, живого Ильича, а образ какого-то другого человека, а главное - искажается и эпоха. Я обычно ворчу ужасно. Обычно получается затемнение личности Ильича... С некоторой боязнью приступила и к чтению Вашей рукописи... Пишущие воспоминания пишут их обычно несколько односторонне. Читая Вашу рукопись, я почувствовала, насколько правильно подошли Вы к вопросу. Пожалуй, только опытный писатель может на основе изучения материалов дать картину той эпохи. Это имеет большое значение и с точки зрения исторической. Мне понравился не только Ваш замысел, но и сама рукопись..." Далее следуют указания и поправки общего и частного характера, имевшие решающее значение для моей работы. Вторая часть первого варианта, то есть симбирский период, понравилась Надежде Константиновне меньше первой, то есть пензенской и нижегородской, и я ее радикально переработала. Конкретные указания (их было восемь) я тщательно продумала и осуществила. Главное было о личности Ильи Николаевича, которого в первом варианте Я дала чересчур аполитичным. Надежда Константиновна указала на ошибочность такой трактовки: "На стр. 49 Вы пишете: "Он не был политиком, не имел вкуса к политике, он тяготел к мирной, честной трудовой жизни, верил, что можно вести ее в любых условиях, исподволь направляя и улучшая жизнь". Сказать, что И. Н. не был политиком, можно, но данная Вами характеристика слишком смела, и вряд ли соответствует истине и противоречит даже тому, что Вы пишете. А потом, в 60-е годы "политика" была не то, что в годы позднейшие. Нельзя так характеризовать Илью Николаевича. Неправильна вся 51 стр., где вы изображаете Илью Николаевича как противника революц[ионного] движения". Эти указания Надежды Константиновны послужили для меня ключом к поискам и воплощению образа отца Ленина. Еще в большей степени помогли Мне правильно понять и по- стр. 102 -------------------------------------------------------------------------------- чувствовать атмосферу 70-х годов следующие замечательные слова Надежды Константиновны. Цитируя мою фразу "длился последний отблеск подъема пережитых шестидесятых годов", Надежда Константиновна писала: "...семидесятые годы нельзя характеризовать как годы, когда революц[ионное] движение затихло, оно пошло только другими путями, в других формах. Влияние 60-х годов наложило глубочайшую печать и на всю дальнейшую историю". Остальные замечания касались отдельных стилистических промахов, главным образом экзотики терминов, где я писала об "азиатской крови" Ильи Николаевича, но я восприняла их не только как указания по отдельному поводу. Мне стало ясно, насколько "биологическое" в биографиях членов семьи Ленина второстепенно по своему значению по сравнению с социологическим. После письма-рецензии Н. К. Крупской я постаралась именно в этом духе переработать первый вариант романа, с одной стороны, доведя стилистически его речь до наивозможно простой формы и убрав литературную экзотику, с другой - дав на первом плане место историко-социологическому фактору. Обращаю внимание читателя на маленький как будто факт. Безмерно занятая, загруженная делами и обязанностями, уже серьезно больная, Надежда Константиновна "третьего дня получает" чужую рукопись, в течение двух дней прочитывает ее и сразу же садится отвечать, причем дает детальный разбор всего, что требует в рукописи поправок. Вот это, собственно, и есть ленинская черта в самых близких ему людях. Но подруга Ильича не только разобрала мою рукопись и сделала нужные критические замечания. Как раз в те дни один из "ульяновцев", народный учитель, воспитанный в школе Ильи Николаевича и испытавший на себе его большое моральное воздействие, прислал об этом подробный рассказ Надежде Константиновне. Видно было, что бесхитростное, но очень яркое воспоминание старика об отце Ленина не только понравилось Надежде Константиновне, но и увлекло ее, пробудив в ней охоту написать об этом статью или как-то литературно использовать его. Кое-что в рукописи поправлено ее рукой, последняя строчка дописана. Этот материал Надежда Константиновна приложила к своей рецензии и написала мне, что посылает его на мое усмотрение, - он может пригодиться в моей работе над образом отца Ильича. Позднее в своих "Воспоминаниях" и она использовала его. Думаю, что второй такой рецензии на рукопись автора, какую посчастливилось мне получить от Надежды Константиновны, наверное, не имеет ни один советский писатель. Дмитрий Ильич последние годы жизни был тяжело болен. Он жил с семьей в Горках, прикованный к креслу. Когда появилась моя книжка "Семья Ульяновых" в печати, он дал на нее очень теплую рецензию в газете "Известия", целиком перепечатанную и в ульяновской газете в день моего пятидесятилетия. Когда же я вернулась в Москву, он пригласил меня в гости. И вот я снова стр. 103 -------------------------------------------------------------------------------- еду в Горки, иду по зимнему снегу, вижу знакомые аллеи парка, фасад белого старого дома, скамейку, где сиживал больной Ильич, любимую его дорожку. Дмитрий Ильич сперва принял меня у себя, среди своих медицинских книг и рукописей, которые он показал мне. Почерк его, тонкий, с небольшим наклоном вправо, был немного похож на ленинский. В те дни Дмитрий Ильич писал свои заметки о детстве Ленина,, и в аккуратной школьной тетради, исписанной этим бисерным почерком, я увидела заглавие "Игра в брыкаски". Каково же было счастье мое, когда Дмитрий Ильич подарил эту тетрадку мне. Сейчас она хранится в моем архиве, в числе самых драгоценных предметов, собранных за долгую жизнь. Есть еще очень многое, что можно было бы порассказать читателю о каждом этапе работы над "Семьей Ульяновых". Трудно, например, даже и представить себе, сколько дней, нет - недель затяжного труда в различных архивах и библиотеках, среди пыльных календарей и "памятных книжек" Симбирской губернии пришлось мне провести, чтоб восстановить во всех подробностях, но зато и с абсолютной исторической точностью, только один день - 10 апреля 1870 года. Надо было войти в этот день, войти как его современник, досконально зная, какой это день недели, в каком отношении к тогдашней пасхе, какая была погода, зима или уже весна, тронулся ли лед на реке, светило ли солнышко и какие происшествия случились в этот день в городе Симбирске. Шаг за шагом я углублялась во все находимые детали, и вот они ожили, яркими солнечными лучами загорелся передо мной апрельский день, послышался треск идущего по Волге льда, увидела я и воробья на обмякшем снегу, и предпраздничную суету волжского города, и неспешно идущего к своему флигелю на Венце из типографии, где он только что проверил свой инспекторский отчет по школам, Илью Николаевича Ульянова. А во флигельке на Венце происходило в это время большое событие, большое для всего человечества: рождение второго сына в семье - Владимира Ильича. Есть один совет, который я чаще всего даю начинающим писателям, когда они спрашивают у меня, как писать. Долгий, шестидесятилетний опыт работы в печати научил меня, что написанное слово - это еще не написанное слово, и писатель, когда он пишет, - это еще не писатель, и книга, которую он написал, - это еще не книга. Чтоб написанное ожило для читателя и книга действительно одарила его чем-нибудь, надо не только написать ее, но и пережить. Каждое написанное слово должно быть пережитым словом, и каждая написанная книга - пережитой книгой. Это значит, что географические пространства ее должны быть исхожены вашими ногами; пейзажи увидены вашими глазами, беседы и события пропущены через ваше сердце, и в создании книги участвовали бы весь вы как человек, с вашим мышлением, чувством, мускулами, сердечной, физической, умственной энергией. А не только пальцы, держащие пишущую ручку. стр. 104