Творчество Свифта - великого сатирика, умершего более двухсот лет назад, и по сей день служит предметом оживленных научных дискуссий. Вокруг него разгораются страсти и ломаются копья. Свифт был одним из самых непримиримых и беспощадных врагов буржуазного общества; его творчество не только запечатлело уродливый облик рождающегося мира, но и предугадало логику его дальнейшего развития. В этом основа неувядаемой жизненной силы наследия Свифта. Не мудрено поэтому, что вопросы оценки творчества Свифта приобретают такую актуальность для современной англо-американской литературной науки. На протяжении многих десятилетий идет спор о том, кто же такой Джонатан Свифт - злобный ли маньяк, чье творчество было плодом болезненного мизантропического бреда, или великий гуманист, стремившийся помочь людям в их бедах и заблуждениях. Легенда о Свифте-человеконенавистнике, своими корнями уходящая в XIX век, имеет немало приверженцев и в нашем столетии. Одним из них был Оруэлл, объявивший произведения Свифта "искаженной картиной" человеческой жизни, в которой писатель якобы "ничего не находил, кроме грязи, безумия и порока"1. Это мнение, общее для всего "правого крыла" зарубежного свифтоведения, в сущности, представляет собою не что иное, как "повторение задов". Новым в методологии такого рода является использование фрейдистского психоанализа: "подосновой" творчества Свифта объявляются всевозможные "комплексы". Так, еще в 1923 году Олдос Хаксли обнаружил у Свифта особый комплекс - отвраще- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Цит. по кн. I. Ehrenpreis, The Personality of Jonathan Swift, L., 1958, p. 33. стр. 149 -------------------------------------------------------------------------------- ние ко всем физическим и физиологическим функциям живого организма. "Он (Свифт. - Л. Р.) ненавидел их с силой, на которую лишь немногие могут быть способны... и если йеху были его личными врагами, то только потому, что они издавали запах пота и экскрементов... их моральные дефекты были для него на втором плане"1. Патологическую ненависть к жизни человеческого тела Хаксли и считает источником мизантропических настроений писателя. Другие сторонники фрейдистских методов рассмотрения творчества Свифта нашли у писателя еще более серьезные отступления от естественных человеческих вкусов и норм поведения. О направлении этих изысканий можно судить хотя бы по статье Т. Уилсона, опубликованной в журнале "Medical History" (1958, II). Автор статьи доказывает, что Свифт не был гомосексуалистом. Уилсон, хорошо знакомый с фрейдистскими трудами о Свифте, предвидит возможность и таких инсинуаций и считает необходимым заранее их предотвратить. Однако, несмотря на то, что "фрейдистская" трактовка Свифта получила за рубежом широкое распространение и отголоски ее можно услышать в работах, написанных с самых различных позиций, - в целом не она "делает погоду" в современной науке о Свифте. Потребность "реабилитации" великого сатирика, произведения которого были продиктованы, разумеется, не ненавистью к людям, а любовью к ним, вызвала к жизни множество работ, посвященных различным аспектам его жизни и творчества. Биография Свифта заново изучается, в орбиту научного рассмотрения вовлекается огромное количество документов и фактов, многие из которых впервые становятся достоянием мировой литературоведческой мысли. "Свифт есть нечто большее, чем экспонат музея психологии. Он был абсолютно нормальным человеком огромных масштабов", -пишет Денис Джонсон, автор книги "В поисках Свифта" 2. Стремление "очистить" Свифта от прилипшей к нему паутины злобных клеветнических измышлений, которое мы видим в ряде работ, само по себе достойно сочувствия. В трудах биографического характера и в работах, посвященных проблемам писательского мастерства Свифта, в некоторых статьях и книгах, изучающих идейно-философские истоки его творчества, читатель найдет немало интересных наблюдений и ценных фактических сведений. Но, отдавая должное благим намерениям этих авторов, их эрудиции и эстетическому чутью, мы вынуждены сказать, что в подавляющем большинстве случаев поиски "настоящего" Свифта приводят исследователей к результатам столь же неожиданным, сколь и плачевным. Остановимся в этой связи на одной особенно харак- -------------------------------------------------------------------------------- 1 О. Huxley, On Art and Artists, N. Y. 1960, p. 168. 2 D. Johnson, In Search of Swift, Dublin, 1959. стр. 150 -------------------------------------------------------------------------------- терной и особенно опасной тенденции англо-американского свиф-товедения последних лет, а именно - на тенденции истолкования творчества Свифта в религиозно-философском духе. Среди ее сторонников мы найдем, например, "классика" современной зарубежной литературы о Свифте - профессора Рикардо Квинтану1. Квинтана дал четкое выражение тенденции поисков Свифта - гуманиста и просветителя. Исходной точкой для Квинтаны является убеждение, что Свифта нужно судить "по законам его времени". Свифт для Квинтаны - человек XVIII века, здравомыслящий, рационалистический, обладающий той ясностью и трезвостью взглядов на жизнь, по которой можно безошибочно установить его принадлежность к эпохе воинствующего разума. Начала просветительства Квинтана видит во всем мироощущении сатирика. По мнению ученого, не только Свифт-безумец, но и трагический Свифт был "придуман" позднейшими поколениями. Квинтана утверждает, что пресловутая "мизантропия" Свифта была лишь особой формой просветительской дидактики. У "отрицателя" и "разрушителя", каким изображали Свифта, Квинтана нашел некое позитивное содержание. В свете утверждаемой им концепции Свифта-моралиста особое значение приобретает проблема положительных идеалов писателя. Но она-то и стала камнем преткновения и для самого Квинтаны, и, в еще большей степени, для его соратников и преемников. Источник всех их неудач при разработке этого вопроса коренится в ограниченном понимании природы просветительского морализма. Разумеется, всем английским произведениям XVIII века, в том числе и произведениям Свифта, был свойствен морализаторский пафос. Но социальное и моральное в Просвещении настолько тесно слиты друг с другом, что всякая попытка их разъединения должна неминуемо привести к искажению исторической правды. Между тем во множестве зарубежных работ о Свифте осуществляется искусственный разрыв этого живого единства. Именно поэтому концепция Свифта-моралиста утверждается в них с великим ущербом для Свифта-сатирика. Тенденция превращения самого беспощадного обличителя собственнического мира в благодушного морализатора в общих чертах намечается уже у Квинтаны. Стремясь сделать Свифта "ортодоксальным" просветителем, исследователь ставит его в один ряд не только с Филдингом и Голдсмитом, но и с Попом. Но нельзя же не видеть, что между беззлобной усмешкой Попа и жгучим сарказмом Свифта - целая пропасть. Яростное неприятие буржуазной современности и было специфической чертой Свифта, определившей его особое положение внутри английского Просвещения. Писатель огромного социального гнева, Свифт был одним из первых художников XVIII века, увидевших кровавую, грязную изнан- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Ricardo Quintana, The Mind and Art of Jonathan Swift, L, 1936; его же, Swift. An Introduction, Oxford University Press, London-N. Y., 1955. стр. 151 -------------------------------------------------------------------------------- ку буржуазного прогресса. Объективно его позиция отражала настроения широких народных масс, обреченных нести на своих плечах роковые последствия тех преобразований, которые произошли в социальной жизни Англии на рубеже XVII-XVIII веков. В этой ненависти ко всем проявлениям социального зла, в смутных мечтах о справедливом и разумном общественном строе, а не в служении некоему абстрактному моральному идеалу, и заключался положительный пафос деятельности сатирика. Изыскания ученых-свифтоведов, отрывающие писателя от конкретных жизненных основ его творчества, лишают сатиру Свифта ее ядовитого жала. Этот результат - сам по себе достаточно печальный - влечет за собою еще более печальные последствия. При ближайшем рассмотрении оказывается, что "моральный идеал" Свифта был не чем иным, как "нормами христианской ортодоксии". Итак, похоронив Свифта в обличий мизантропа, англоамериканские исследователи воскрешают его в образе англиканского пастора. "Свифт был сатириком, потому что он был моралистом, он был моралистом, потому что он был христианином, и именно потому, что он был столь убежденным христианином, он был пессимистом"1. В этом силлогизме обобщается позиция не только его автора Мириам Старкман, но и ведущего направления современного зарубежного свифтоведения. Как известно, Свифт был священником. Обстоятельства жизни заставили его принять священнический сан. Но ему, как и многим его современникам, был глубоко чужд фанатический догматизм официальной религии. Религиозные воззрения Свифта были близки некоторым принципам деистической философии Просвещения. Истинный сын скептического столетия, он едва ли принимал всерьез свою миссию служителя церкви. Отсутствие профессионального энтузиазма у "настоятеля собора Святого Патрика" и стремятся с опозданием на 200 лет возместить исследователи его творчества, упорно навязывающие одному из самых острых умов XVIII века роль благочестивого англиканского пастора. Священнический сан великого писателя в их руках превращается в универсальную "отмычку", с помощью которой они пытаются открыть все секреты жизни и творчества Свифта. Так, например, неясности в политической деятельности писателя, его сложные отношения с вигами и тори, его конфликт с Адиссоном и Стилем "освещаются" следующим образом: "Священник прежде всего, Свифт был верен своей церкви и той партии, которая, как он полагал, будет опорой англиканства"2. . Итак, Свифт - "священник прежде всего". Разумеется, обоснование этой точки зрения (представляющей собою развитие од- -------------------------------------------------------------------------------- 1 М. К. Starkman, Swift's Satire on Learning in a Tale of a Tub, Princeton, 1950, p. 23. 2 B. A. Coldgar, The Curse of Party, Lincoln, 1961, p. 169. стр. 152 -------------------------------------------------------------------------------- ного из положений того же Квинтаны) сопряжено с немалыми трудностями. Не говоря уже о том, что она плохо согласуется со скептицизмом и вольномыслием Свифта, с его рационалистически ясным складом ума, - ее наглядным опровержением служат некоторые произведения писателя, сатирическое острие которых прямо нацелено на христианскую церковь. В первую очередь сюда относится знаменитый памфлет Свифта "Сказка бочки". Созданный писателем в самом начале его творческого пути, он представляет собою классический образец антиклерикальной сатиры Просвещения. В образах его трех героев: Петра, Мартина и Джека, в их мелочных распрях, в их головоломной казуистике, в их лицемерии, ханжестве, эгоизме великий сатирик воплотил характерные черты христианской церкви в ее основных разновидностях: католицизме, лютеранстве и кальвинизме. Уже современники Свифта заподозрили, что камень, брошенный рукою молодого писателя, метил не только в "собор Святого Павла", но и в самое религию. Недаром апостол европейского антиклерикализма Вольтер сказал, что розги, которыми Свифт попотчевал трех сыновей, "оказались настолько длинны, что задели и отца". Знаменитая герцогиня Мальборо утверждала, что Свифт "втиснул всю религию в свою бочку и продал ее за красное словцо". В антицерковном характере замысла "Сказки" не сомневались и деятели XIX столетия - Скотт, Теккерей, Де Квинси. Не может сомневаться в нем и любой здравомыслящий и непредубежденный читатель. Тем не менее эта точка зрения в настоящее время усиленно оспаривается многими англо-американскими литературоведами. Так, например, биограф Свифта Марри видит в "Сказке" лишь "порождение комического духа", взрыв "раблезианского жизнелюбия" 1. В отличие от Марри, другие комментаторы памфлета (Келлинг2, Старкман, Прайс3) не отрицают его сатирической направленности. Однако и они далеки от признания его антиклерикальной сущности. Перенося центр тяжести с истории трех братьев на другие моменты повествования, указанные исследователи отводят антиклерикальной линии "Сказки" роль чисто композиционного приема, нужного лишь для установления известного структурного единства. Верно во всем этом только то, что тема "Сказки" действительно выходит за пределы ее основного сюжета. Рассказ о трех братьях подается в памфлете в обрамлении многочисленных авторских отступлений, внешне никак не связанных с центральным сюжетным мотивом. Мысль автора перебрасывается от науки к -------------------------------------------------------------------------------- 1 John Middllton Murry, Jonathan Swift, N. Y. 1955, p. 82. 2 Kelling, Reason in Madness: a Tale of a Tub, PMLA, 1954, March. 3 M. Price, Swift's Rhetorical Art. A. Study in Structure and Meaning, New Haven, Jale University Press, 1953. стр. 153 -------------------------------------------------------------------------------- философии, от философии к литературе, от литературы к критике, от критики... к нравам и обычаям обитателей Бедлама. Для Свифта, как и для Вольтера, современность была "царством безумия". Элемент "безумия" он находил во всех областях духовной жизни Англии XVIII века. Но организующим центром этой "интеллектуальной вакханалии" Свифт все же делает историю Петра, Мартина и Джека. Тем самым писатель как бы подчеркивает, что богословские распри и клерикальные раздоры являются основной формой современного "распутства мысли". Таким образом, художественная структура памфлета целиком подчиняется его антиклерикальному замыслу. Но именно этого и не хотят признавать англо-американские истолкователи "Сказки бочки". Так, Старкман утверждает, что основным объектом сатирического прицела Свифта в памфлете является научный прогресс современного ему общества. Свифт, как доказывает исследовательница, был убежденным защитником традиций и заклятым врагом всяких нововведений. Однако из этой во многом обоснованной посылки Старкман делает совершенно неправильные выводы: "подозревая" современную науку в деистических устремлениях, Свифт якобы стремился оградить "нормы христианской ортодоксии" от вредоносных влияний. То, что у великого сатирика были другие, гораздо более существенные основания для ненависти к современному буржуазному прогрессу, ей, видимо, не приходит в голову. Как и многие представители англо-американской литературной науки, она видит в Свифте не выразителя народных чаяний и скорбей, а эксцентрического пастора, с фанатической одержимостью доказывающего заведомо абсурдные идеи. Еще более нелепа аргументация Филиппа Харта1, который также уверяет, что памфлет Свифта служит целям защиты англиканской церкви. Харту "посчастливилось" найти положительного героя произведения Свифта. Им оказывается средний из трех братьев - Мартин. Эта мысль доказывается с помощью анализа казуистических тонкостей "англиканского рационализма", с позиций которого, как утверждает автор книги, и написан памфлет. Возразить на это можно только одно, а именно, что "добродетели" Мартина носят чисто негативный характер (он не делает того, что делает Петр, и не поступает так, как поступает Джек). Трудно предположить, что воздержание от каких бы то ни было действий и было "положительным идеалом" Джонатана Свифта. Лишены убедительности и доводы других комментаторов "Сказки", которые в ходе своих рассуждений незаметно для себя возвращаются на исходные позиции "классического" свифтоведения. С роковой неизбежностью в их работах возрождается бесплодная и антинаучная концепция Свифта-мизантропа: "Основная цель Свифта в "Сказке" -------------------------------------------------------------------------------- 1 Philipp Harth, Swift and Anglican Rationalism. The Religious Background of "a Tale of a Tub", Chicago-London, 1961. стр. 154 -------------------------------------------------------------------------------- заключается в демонстрации непостоянства жизни и порочности человечества..." (М. Прайс). В этом рассуждении ясно видны контуры того заколдованного круга, в пределах которого блуждают зарубежные комментаторы Свифта. С неменьшей отчетливостью проступают они ив работах, посвященных анализу крупнейшего произведения сатирика - "Путешествий Гулливера". Одним из узловых вопросов англо-американского свифтоведения последних лет является вопрос о смысле и значении четвертой части "Путешествий Гулливера". Финальные главы знаменитой книги с недавнего времени сделались ареной ожесточенной борьбы разнообразных мнений. "Подобно тому как длина носа Клеопатры определила ход мировой истории, так проблема отношений Свифта к его лошадям определила характер трактовки его творчества современной наукой", - пишет по этому поводу Р. Паульсон1. Ведь именно этот раздел книги, где рядом с необычайно совершенными существами - гуигнгнмами возникают уродливые и отталкивающие образы их двуногих антиподов - йеху, и создал Свифту репутацию мизантропа. В то же время четвертая часть в большей степени, чем любое другое произведение сатирика, дает материал для решения вопроса о природе свифтовского "морализма". Как известно, страна "гуигнгнмов" - это единственная в творчестве Свифта попытка создания некоей социальной утопии - идеального мира, во всем противоположного реально существующему, - свободного от грязи и мерзости современной Свифту Англии. В царстве гуигнгнмов нет корысти, лжи, преступлений, войн; его общественный строй, близкий к формам патриархально-родовых отношений, основан на началах разума и справедливости. Это страстное стремление выйти за пределы современной буржуазной действительности и есть главная черта утопии Свифта, определяющая ее место в истории мировой общественной мысли. В вышедшей недавно книге "Декан и анархист" Джеймса Прё2 раскрывается роль Свифта в идейном формировании известного английского социолога и философа Вильяма Годвина. Как показывает Прё, утопическая картина жизни гуигнгнмов подсказала Годвину некоторые мысли, положенные им в основу его крупнейшего произведения - трактата "Политическая справедливость". Документы, приводимые в книге, представляют большой интерес. Сколь бы ни был осторожен комментарий, которым автор "Декана и анархиста" снабжает демонстрируемый им материал, его книга со всей непреложностью подтверждает то, чего упорно не хотят замечать другие исследователи Свифта, а именно - огромное зна- -------------------------------------------------------------------------------- 1 R. Paulson, "Journal of English and Germanic Philology", 1959, April, vol. 58, N2, 2 James A. Preu, The Dean and the Anarchist. The Florida State's University, Tallahasee, 1959. стр. 155 -------------------------------------------------------------------------------- чение социальной темы "Путешествия в страну разумных лошадей". Как правило, интересы англо-американского свифтоведения здесь, как и везде, лежат не в социальной, а в религиозной плоскости. Установленная Квинтаной традиция отвлеченно-философской трактовки наследия Свифта особенно беспомощна при попытках истолкования "Путешествия в страну разумных лошадей". Сам Квинтана в соответствии со своей общей концепцией Свифта-просветителя рассматривает финальные главы "Гулливера" как отчетливое проявление характерного просветительского культа разума. Гуигнгнмы, как полагает Квинтана, являются воплощением идеи чистого разума, в то время как йеху олицетворяют грубые и низменные стороны человеческой природы. Однако Квинтана все же далек от того, чтобы объявить гуигнгнмов отрицательными персонажами романа. Последователи Квинтаны пошли значительно дальше, чем он. Они поставили перед собою цель развенчать гуигнгнмов, доказать, что "разумные" лошади столь же мало являются положительным идеалом Свифта, как и йеху1. При этом англо-американские ученые стремятся сделать Свифта своим союзником в деле развенчания гуигнгнмов. Бессмысленность их усилий очевидна и для рядового читателя. Допустим, что идеал Свифта архаичен; в каких-то отношениях он казался сомнительным и самому писателю. В восторженных речах Гулливера действительно по временам мелькает оттенок скорбной иронии. Но эта ирония явно относится не к существу предлагаемой им социальной и этической программы, а к возможностям ее практической реализации, И в "разумных лошадях" правильнее всего было бы видеть не окончательное и точное воплощение положительных идеалов писателя, а скорее свидетельство его напряженных социальных исканий. Направление этих исканий видно и невооруженным глазом. Возросшая на почве патриархально-родовых отношений добродетель гуигнгнмов для своего существования не нуждается ни в защите буржуазного государства, ни в благословении христианской церкви. Казалось бы, концепция Свифта - англиканского пастора должна была разбиться о твердыню "безрелигиозной" добродетели "разумных лошадей". Но как ни парадоксально, исследователи и здесь продолжают цепляться за пасторскую сутану великого писателя. Попытку "богословской диверсии" в область социальной утопии Свифта предпринял еще один известный истолкователь его творчества - профессор Эренпрейс. Логика его рассуждений такова: гуигнгнмы не нравятся Свифту, ибо мир их - это деистический мир, а Свифт был англиканским пастором, человеком религиозным и поэтому не мог сочувствовать деистам: "Свифт хотел, чтобы -------------------------------------------------------------------------------- 1 См., например, у Марри: "Кошмарным видением кажутся не только йеху, но и гуигнгнмы, хотя он" и не столь отвратительны, как йеху. Вернее, они отвратительны, но по-иному". стр. 156 -------------------------------------------------------------------------------- люди были разумными существами... и он верил, что религия помогает им стать таковыми и что разум ведет их к спасению. Но деистические попытки построить систему моральных верований помимо религии он считал абсурдными и порочными"'. Из приведенных цитат видно, что Эренпрейс все еще пытается сохранить за Свифтом репутацию "поборника разума", хотя и вносит в нее существенные коррективы религиозного характера. Зато другие англо-американские историки литературы отказались от попыток "сочетать несочетаемое", подвергнув Свифта новой метаморфозе: из апологета "чистого разума" писатель превратился в его сурового гонителя. Материалом для этой операции послужили все те же злополучные "гуигнгнмы". Значительную роль в переоценке ценностей, предпринятой свифтоведами, сыграла книга Кэтлин Уильямс "Свифт и век компромисса"2. Полезная сторона этой работы заключается в том, что она содержит попытку уточнить место Свифта в духовной жизни его эпохи. Проследив отношение Свифта к ведущим философским течениям английского Просвещения, К. Уильямс убедительно показала, что ни одна из существующих теорий не удовлетворяла сатирика и что его философские искания шли в направлении, во многом отличном от того, в каком двигались другие писатели его эпохи. Однако с основными выводами автора книги невозможно согласиться. Пафос книги К. Уильямс в том, чтобы сделать Свифта типичным представителем "века компромисса". По мнению исследовательницы, идеал писателя находился где-то "посередине" между "оптимистическим прекраснодушием" Шефтсбери и мизантропическим цинизмом Мандевилля, и он стремился к их "примирению". Если верить К. Уильямс, то недовольство Свифта современными ему философскими теориями объяснялось не столько существом лежащих в их основе идей, сколько чрезмерной односторонностью их выражения. Ему в одинаковой степени была чужда и идея "чистой государственности", воплощенная в лилипутах, и "идея частного существования", олицетворением которой являются великаны острова Бробдиньяг. Его не привлекал ни освобожденный от страстей "абсолютный разум" (гуигнгнмы), ни грубый мир животных вожделений (йеху). Враг крайностей, он пытался везде найти некую среднюю линию. И гуигнгнмы и йеху были для него неприемлемы в своем отдельном друг от друга бытии. Но соединенные вместе, они составили бы некое целое, соответствующее представлениям Свифта о гармоническом сознании. Идеологические вопросы в монографии начисто изолируются от лежащих в их основе социальных процессов. Поэтому философская полемика Просвещения в трактовке американской исследовательницы отчасти уподобляется тем умозрительным упражнениям, -------------------------------------------------------------------------------- 1 Irvin Ehrenpreis, The Personality of Jonathan Swift, L. 1958. 2 Kathlin Williams, Jonathan Swift and the Age of Compromise, University of Kansas Press, 1958. стр. 157 -------------------------------------------------------------------------------- которым предавались свнфтовские лапутяне - жители летающего острова. Перенеся теоретические дискуссии Просвещения в заоблачные сферы чистой мысли, К. Уильямс лишает себя возможности понять истинные причины разногласий Свифта с современной ему философией. Ведь если пути Свифта действительно не совпадали с путями других мыслителей XVIII века, то это происходило не потому, что он считал их воззрения чрезмерно односторонними, а потому, что в своей критике существующих отношений он шел гораздо дальше, чем любой из них. Мы готовы согласиться с тем, что гуманистический идеал "гармонической личности" был близок сердцу Свифта; но можно ли думать, что омерзительные йеху занимали какое-то место в благородных мечтах писателя? К тому же немаловажно, что реализацию своего идеала Свифт ставил в зависимость и от конкретных социально-политических условий. Забывая об этом существенном обстоятельстве, К. Уильямс создает превратное представление не только о заключительных главах "Гулливера", но и о Свифте в целом. Несоответствие между образом, созданным Уильямс, и реальным обликом Джонатана Свифта не осталось незамеченным и для некоторых англо-американских критиков. Так, автор статьи "Свифт и страсти"1 попытался опровергнуть утверждения Уильямс- Эренпрейса в отношении гуигнгнмов: "...рядовой читатель не может усомниться в том, что Свифт хотел заставить его восхищаться гуигнгнмами - благородными, хотя и далекими от людей существами, достойными называться чудом природы". К сожалению, такие голоса здравого смысла звучат довольно одиноко среди целого хора ученых авторов, которые преисполнились единодушным стремлением во что бы то ни стало обнаружить религиозный "подтекст" четвертой части. В этом стремлении они нередко доходят до курьезов. Так, Дайсон2 пытается убедить читателей, что "Путешествие в страну гуигнгнмов" - это "попытка" восстановления традиции христианского гуманизма с его концепцией человека как существа двойственного и противоречивого. "Вместо традиционных образов христианской символики - ангелов и зверей - Свифт для воплощения противоречий человеческого духа пользуется другими образами -гуигнгнмами и йеху", - уверяет автор статьи. Совсем уже анекдотический характер носит гипотеза Джеймса Уилсона3, устанавливающая тесную непосредственную связь между Библией и четвертой частью "Гулливера". Согласно его толкованию, отправной точкой для Свифта при создании заключительных разделов романа послужили некоторые библейские псалмы. В одном из них идет речь о недостойном поведении воинов; Израи- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Peake, Swift and the Passions, "Modern English Review", L. 1960, April, vol. 55. 2 A. E. Dyson, Swift: The Metamorphosis of Irony. Essays and studies, N. Y. 1958. 3 James R. Wilson, Swift, The Psalmist and the Horse. "Tennessee Studies in Literature", III, 1958, стр. 158 -------------------------------------------------------------------------------- ля, которые перед лицом победоносного врага возлагают все свои надежды не на милосердие бога, а на быстроту своих коней. Библейский текст гласит: "Пусть одни уповают на боевые колесницы, другие - на коней своих, но мы будем помнить имя господа бога нашего". Уилсон не сомневается в том, что Свифт, создавая четвертую часть "Гулливера", хотел напомнить своему читателю об этих нормах библейского благочестия. Всерьез полемизировать с такой точкой зрения невозможно, и мы не упоминали бы о статье Уилсона, если бы она не показывала с такой ясностью, в какое печальное положение попадает историк литературы, совершающий насилие над исторической правдой. Комментаторы, подобные Уилсону, обращаются с наследием Свифта так же, как Петр, Мартин и Джек - с завещанием своего отца: "вычитывая из него все, что им заблагорассудится", с легкостью подменяя критерии Свифта своими собственными. И это лишний раз доказывает, что сатирические образы, созданные великим писателем, живут и в наши дни. г. Ленинград стр. 159