1. О ПРЕСЛОВУТОМ "ЧУТЬ-ЧУТЬ" (ЗАМЕТКИ ПОЭТА) Мы пристально изучаем наследие классиков и работу современников. От этого прямая польза: оглядка на сделанное неминуема и обязательна. Но в искусстве не идти вперед означает идти назад. Нельзя жить в искусстве без этого ощущения: всегда заново! Мало - знать. Мало - уметь. Надо сметь. Осваивающий культуру жаден. И жажда эта тем сильней, чем больше стараешься утолить ее. Это относится к мастерству художника. "К работе поэта. К искусству композитора. Это труд обновителя и изобретателя. Всегда заново! Прежде чем адресовать это восклицание к другим, художник обращает его к себе самому. Перед каждой новой работой он говорит себе: всегда заново! Может быть, не этими словами, может быть, совсем по-другому. Просто необходимо ощутить это всем существом. Работа поэта необъятна. Не берусь (да и вряд ли кто возьмется!) перечислить все ее слагаемые. Все ей нужно, до всего ей есть дело. Жадности поэзии предела нет. И владениям ее нет ни конца ни края. Поэзия несет обновление. Собственно, она и есть вечное" непрекращающееся обновление. Часто наблюдаешь: это можно выразить в прозе, а человек насильно вгоняет сюжет в стихи. стр. 51 -------------------------------------------------------------------------------- Надо вдуматься: почему Гёте одни сцены "Фауста" пишет в прозе, другие - в стихах. Почему в пушкинском "Послании к Дельвигу" после стихов: Почиют непробудным сном Высокородные бароны... - идет проза: "Я бы никак не осмелился оставить рифмы в эту поэтическую минуту, если бы твой прадед..." и т. д. И потом снова стихи: Прими ж сей череп, Дельвиг, он Принадлежит тебе по праву. Обделай ты его, барон, В благопристойную оправу. Каждый пишущий должен для себя ответить на этот вопрос: где кончается проза и начинаются стихи?.. Скульптор Анна Голубкина - сильный и недооцененный мастер - в своей книге "Несколько слов о ремесле скульптора" пишет о том, что пропорции и конструкции в живописи относятся к искусству, к овладению глубинным мастерством так же, как грамотность к писательству. Мало хорошо изучить ремесленную часть искусства, часть, "которая очень проста, целиком подается знанию и вычислению и преодолевается вниманием, усвоением порядка работы, сдержанностью и дисциплиной". "Мало знать чистописания ремесла", - говорит Маяковский. Скажу прямо: у нас еще скверно разработана и эта "ремесленная часть", и эти "чистописания ремесла". Но даже самой детальной и деятельной разработки их недостаточно для того, чтобы приблизиться к настоящему мастерству. По опыту работы в Литературном институте и в Литературном объединении Автозавода имени Лихачева я знаю, как браво, резво и сравнительно легко многие овладевают "ремесленной частью" и как считанные единицы прорываются к настоящему мастерству. При переходе от "ремесленной части" к собственно поэтическому мастерству и вступают в права основные качества таланта, обаяние творческой личности, своеобразие индивидуальности. Вот где поэт торжествует победу над версификатором. Как же совершается великое чудо перехода от "ремесленной части" к высокому мастерству? Сколько поэтических судеб, столько и ответов на этот вопрос. Можно рассказать или исследовать, как написано "Я помню чудное мгновенье", или "Незнакомка", или "Охота на нерпу", или "Некрасивая девочка", но посоветовать, подсказать, научить, как написать стихи такой силы и своеобразия, - нельзя. А повторять их нет смысла, хотя многие, не краснея, делают это. Художник растет на образцах, отказываясь повторять эти образцы во имя высшего к ним уважения. стр. 52 -------------------------------------------------------------------------------- Учась мастерству, художник не повторяет линии образца. Он учится у его автора другому. Он учится быть столь же отзывчивым, свободным, памятливым, изобретательным, чутким, зорким, острым и, конечно же, смелым, как и художник, создавший образец. В одном из последних своих стихотворений Николай Заболоцкий писал: Не позволяй душе лениться! Чтоб в ступе воду не толочь, Душа обязана трудиться И день и ночь, и день и ночь! У нас на овладение мастерством подчас смотрят так: изучил предмет под названием "мастерство", сдал по нему экзамен, как на права водителя автомашины, и вот можешь ездить по всем дорогам жизни и искусства. Как бы не так! Мастерства на всю жизнь нет и не может быть. Каждый раз к замыслу надо искать новый ключ. Всегда заново! Один ключ не спасет. И связки ключей мало. Надо научиться не отмычки подбирать, а делать ключи. Есть люди, которым мы настойчиво, но тщетно пытаемся привить любовь к "вопросам мастерства". И они, бедняги и горемыки, корпят над рифмой, звукописью, размером... Корпят, а результатов - никаких. Есть секреты ремесла. Они становятся постепенно известны. Но есть и тайны мастерства. Они не каждому, к сожалению, открыты. Сошлюсь на Леонида Леонова, говорившего, что "нельзя безнаказанно снимать святость искусства, утверждать, что здесь всякий может, если подналечь". И далее: "кроме так называемого упорного труда, нужна одна специальная вещь, называемая талантом". Мы забываем, что сами классики зачастую дерзостно ломали так называемые "классические каноны". В творчестве своем они как огня боялись догмы. Упадок вкусов, писал Адам Мицкевич, всегда объяснялся тем, что все ограничивалось определенными правилами и схемами. Так пришла к упадку византийская литература, наследница богатейшей культуры Греции. "Распространению дурного литературного вкуса способствовали именно люди, лучше других усвоившие правила риторики.,." Так говорил Мицкевич. "В зрелой словесности нашей приходит время, когда умы, наскуча однообразными произведениями искусства, ограниченным кругом языка условленного, избранного, обращаются к свежим вы- стр. 53 -------------------------------------------------------------------------------- мыслам народным и к странному просторечию, сначала презренному". Так говорил Пушкин. Пушкин ушел от "языка условленного" своих лицейских стихов и открывал все новые и новые области поэтического творчества, одерживая решающие победы для русской поэтической культуры. Он не ограничивал себя только ямбом или только свободным стихом. Все краски языка и стиха он ставил на службу идее, образу, теме. Русский стих - сильный и чуткий выразитель души народной. И сводить его только к силлабо-тонике - значит обеднять поэзию. Ссылки на ныне живущих поэтов не для всех читателей достаточно авторитетны. Они кажутся обычно односторонними. Классики - другое дело. Каждый воспринимает их как бесспорность, не нуждающуюся в доказательствах. Это отстоявшийся опыт, проверенная десятилетиями школа. Я обращаюсь к Тютчеву. Его пример поможет приблизиться к пониманию поэтического мастерства, того "чуть-чуть", которое редко бьет в глаза и требует внимательного рассмотрения. Стихи Тютчева "Сон на море" были впервые напечатаны Пушкиным в 1836 году. И море и буря качали наш челн; Я, сонный, был предан всей прихоти волн. Две беспредельности были во мне, И мной своевольно играли оне. В третьей строке в амфибрахий вторгаются лишние слоги, превращающие его в анапест. Это мастер сделал для того, чтобы наилучшим образом в музыке стиха передать своеволие и переменчивость морской стихии. Вот пример того, как добился выразительности, нарушив канон, предписанный "ремесленной частью", один из классиков русской поэзии. У Тютчева есть и такие строки: Смотри, как на речном просторе, По склону вновь оживших вод, Во всеобъемлющее море Льдина за льдиною плывет. Выбивающаяся из канона строка "льдина за льдиною плывет" отлично передает тесноту, аритмичность ледохода. Здесь отступление от канона обусловлено не пренебрежением к нему или незнанием его - напротив, точным знанием его и поэтому свободным выходом к высокому мастерству. В стихотворении Тютчева "Последняя любовь" читаем: О, как на склоне наших лет Нежней мы любим и суеверней... Сияй, сияй, прощальный свет Любви последней, зари вечерней! стр. 54 -------------------------------------------------------------------------------- Полнеба обхватила тень, Лишь там, на западе, брезжит сиянье, - Помедли, помедли, вечерний день, Продлись, продлись, очарованье! Четвертая строка, "с точки зрения" догмы, должна была бы звучать: "любви последней и вечерней"; вторая - "нежней мы любим, суеверней". Должна бы... Но тогда пропало бы все мелодическое очарование этого несравненного стихотворения. Даже такой тонкий знаток и ценитель поэзии Тютчева, как Тургенев, не понял его намерений, проглядел их и в издании 1854 года нарушил образно-ритмическое единство вещи. Поклонники канонов были и среди великих мастеров. В прозе Тургенев был нарушителем канонов, но стихотворчество считал областью условностей. Тургенев высоко ценил поэзию Тютчева, утверждая, что он "стоит решительно выше всех своих собратьев по Аполлону". Он много сделал для приближения поэзии Тютчева к читателю. Но он не простил Тютчеву нарушения традиционного четырехстопного ямба и введения в" некоторые стопы дополнительных безударных слогов. Но разве здесь дело в придуманном лишнем безударном слоге! Нет, это лишь внешнее выражение поэтического чуда, происшедшего с пятидесятилетним Тютчевым после встречи с Е. А. Денисьевой. Дело не в безударном слоге, а в том, что сердце немолодого человека давало перебои. И это чувствуется в стихах. С точки зрения школьной логики оба варианта равнозначны: "любви последней, зари вечерней" и "любви последней и вечерней". Казалось бы, какая малость: вместо союза "и" - слово "зари"... Но это и есть "чуть-чуть", сквозь которое проглядывает истинное мастерство. Беру более близкий по времени пример. Сергей Есенин. Утром в ржаном закуте, Где златятся рогожи в ряд, Семерых ощенила сука, Рыжих семерых щенят. До вечера она их ласкала, Причесывая языком, И струился снежок подталый Под теплым ее животом. А вечером, когда куры Обсиживают шесток, Вышел хозяин хмурый, Семерых всех поклал в мешок. Кто подсказал двадцатилетнему Есенину этот удивительный ритмический рисунок? Никто. Он первый нашел его, подслушал в движении самого образа. стр. 55 -------------------------------------------------------------------------------- Ведь проще же было вместо "семерых всех поклал в мешок" дать с виду более складное - "семерых положил в мешок", что и сделал бы иной стихотворец. И здесь все то же пресловутое "чуть-чуть" - достояние истинного таланта. Пушкин лицейских стихов еще находился во власти традиции. Парнас, Пегас, Геликон, Пинд, Вакх, Кифера... Надо ли продолжать? Живое, сильное, может быть, еще шершавое, взятое из живой жизни, из обихода свое слово, еще не побывавшее в чужих сочинительских руках, свой образ - все это пробивается позднее. О, если б голос мой умел сердца тревожить! Это восклицание юного Пушкина прозвучало тогда, когда его живое чувство рванулось из плена мифологических образов к собственным своим переживаниям. И тогда-то начался орлиный полет Пушкина, предсказанный Державиным. От анакреонтической лирики, от школьной антологии, от условностей XVIII века с помощью Державина, Батюшкова, Жуковского двигался Пушкин и поэты его плеяды к новому. Как и много позднее другие творцы искали "речи точной и нагой". И зрелый, мудрый, но все такой же порывистый Пушкин был вправе воскликнуть: "Прелесть нагой простоты так еще для нас непонятна, что даже и в прозе мы гоняемся за обветшалыми украшениями, поэзию же, освобожденную от условных украшений стихотворства, мы еще не понимаем". "Условные украшения стихотворства" мешают нам отойти от предписаний и догм, от школьной поэтики. Как с ножом мы пристаем к поэту: выбирай - либо канонический стих, либо интонационный, "лесенкой"... Либо - либо. Так мы обкрадываем поэзию и читателя. Зрелое мастерство ищет соответствий не в параграфах учебников, а в невиданной новизне эпохи. Все лучшие достижения поэтической культуры, пригодные для изображения современности, для обобщения ее, для создания образа героя, надо нам использовать, не указывая перстом - мол, этот стих правоверный, а этот - неправоверный, еретик, и посему должен быть изъят. Еще и еще раз Пушкин оказывается нашим современником и учителем. Он не ограничивал себя только ямбом или только свободным стихом. Я помню чудное мгновенье, 12 Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты. Классический четырехстопный ямб, без упоительного звучания которого никто из нас не мыслит русской поэзии. стр. 56 -------------------------------------------------------------------------------- И тут же - в духе народных песен: Стал Стенька Разин Думати думу: "Добро, воевода! Возьми себе шубу! Возьми себе шубу, Да не было б шуму". Это тоже наше великое достояние, навеки славное. Русский стих - могущество нашей культуры. Он чудодейственно разнообразен и разнохарактерен, способен передать тончайшие движения души и артезианские глубины человеческой мысли. От картин жизни народных масс, восстаний, вольницы, конского топота, степного раздолья до жалобы ребенка, лесного шороха, лепета ручья, любовного вздоха... Только средней руки стихотворцы, середняки от версификации, настаивали на своих узких школьно-программных уставах. Все видные русские поэты широко пользовались поистине грандиозным, воистину многоголосным звучанием русской поэтической культуры. От мертвых ритмических штампов наша поэзия тянется к живому поэтическому высказыванию, диктуемому не внешними законами стихотворного размера, а задачами жизни и поэзии. 2. НЕЗАМЕТНЫЕ ИЛИ НЕЗАМЕЧЕННЫЕ? Разговор о стихах будет неполным, если не обратиться к опыту современных авторов. В своих заметках я намеренно коснусь в основном тех поэтов, которые обычно не входят в "обоймы". Сосредоточенность на "обойме" обедняет литературу, сужает ее, лишает размаха, чувства пространства. Так возникает литературоведение юбилейное или кампанейское. Декларативные выкрики о "хороших и разных" редко и вяло иллюстрируются живыми примерами, явлениями, книгами. Сознаю, что в этих моих заметках под одним заголовком я соединяю людей, разных и по характеру дарования, и по масштабам сделанного, и по манере письма, наконец. Тем более важен их опыт, тем более лепта их должна быть учтена. Рассуждая о мастерстве, приходится все время делать оговорки; это, мол, не только навыки, это, мол, не только умение. Да, умело пишущих, даже бойко пишущих (и среди молодежи особенно) у нас немало. Но, как поглядишь, многого, очень многого нам не хватает для достижения настоящего мастерства, которое (рискуя прослыть назойливым, еще раз добавлю: помимо умения) включает в себя видение и понимание мира, не правдоподобие - правду, не схожесть с образцами - желание творить образцы. стр. 57 -------------------------------------------------------------------------------- Самостоятельность и выношенность суждения о мире - это тоже входит в понятие мастерства. В лирической поэзии не только можно, но и должно говорить о "сквозном образе", подобно тому как в драматургии говорят о "сквозном действии". В книге Веры Звягинцевой "Зимняя звезда" этот сквозной образ дан уже в самом названии книги и в первом же открывающем ее стихотворении. "Смутным было небо весен" в жизни поэтессы, путь был труден, "лето было бурным, знойным", осень шла с тучами "горя моего". Лишь когда - по всем приметам - Подступают холода, Разгорелась теплым светом Зимняя моя звезда. Так зима человеческой жизни, отзывавшаяся в сердцах многих и многих поэтов скорбью или усталостью, здесь звучит как тема вешней, вечно творящей, не знающей отдыха молодости. Льется ровный синий-синий Поздний свет на поздний путь. Поглядеть в глаза России - Как живой воды глотнуть. Образ здесь не только показ художнического умения. Он - выразитель жизненных верований поэта, его мечты, кристалл, сквозь который он глядит на мир. "Сквозной образ" здесь не навязчив, он достаточно полно и четко раскрывает облик человека, стоящего за всеми этими стихами. Однажды я спросил Веру Звягинцеву о ее любимых поэтах. Она мне ответила: "Всю жизнь моей святыней были Пушкин, Некрасов и Блок. Блока я разглядела в юности по цитируемым строчкам в журнальных статьях, когда еще в Кузнецке читала случайно доходящие до провинции журналы. Люблю его больше всех на свете". В предыдущей книге Веры Звягинцевой "По русским дорогам" мне полюбились стихи "К портрету матери", "Есть между всех очарований...", "Время" и некоторые другие. И среди этих любимых одно заветное - "Повиликой молодость повяла". У него свой аромат. Приведу последние две строфы: Вправду, этот мир мы посетили В необыкновенные часы, На пиру великом погостили, Навидались досыта красы. Если б в смертный час меня спросили: Чем же здесь ты счастлива была? Я б сказала: я жила в России, По ее дорогам я прошла. стр. 58 -------------------------------------------------------------------------------- Немудреная, сердечная, не претендующая на многозначительность концовка эта полна, действительно полна и смысла и значения. Пятнадцать лет работы, если не считать предварительных попыток. Десятки поэм, написанных белым стихом. Луговской занят "укладкой" их в книгу в таком порядке, чтобы они стали панорамой эпохи. Поэт долго мучается: никак не может уложить готовый материал. Я видел Луговского за этой работой. Сосредоточенно-хмурого, молчаливого. Он был в отчаянии, что поэмы не укладываются... И я видел Луговского в счастливый день, когда он решил задачу. Поэмы расположились в том порядке, в каком предстали перед читателем в книге "Середина века". По-детски радовался поэт: многолетний труд завершен. Потом начались редакционные треволнения. И в эту пору я видел поэта. Луговской болел, он лежа, нехотя, огорчаясь, негодуя делал поправки. Он мечтал увидеть свою книгу напечатанной, подержать ее. Но этого не случилось. "Середина века" вышла после смерти Луговского. Двадцать четыре поэмы. Быт, героика, фантасмагория, трагедия, сказка, беседа, воспоминания. Баку и Париж, Москва и Берлин, разные десятилетия, разные широты и долготы. Матросы, солдаты, художники, беженцы, ученые, моря, вещи, небо. Прошлое - настоящее - будущее в их постоянной взаимосвязи. Эпос века, подробности жизни и общие планы. "Середина века", к счастью, замечена. О книге много писалось, она высоко оценена. Но она остается еще не прочитанной. В поэме "Эфемера" героиня говорит: Посмотри - моря Сегодня рвутся и взлетают. Крабы Карабкаются. Сохнет пена. Ночью Луна старинная идет над степью И осеняет белые ракушки - Остатки бурь, волнений и прибоя. Былых морей, ходивших здесь волнами, Бормочет шквал, а ты иди, мой милый. Иди ко мне! Огонь вдали мигает. Окно открыто... Дверь открыта... Пахнет Холстом, и чабрецом, и дикой мятой. Тысячелетий нет. Нет ничего Между тобой и мной. Движение истории, столкновение разных эпох - вот любимая тема Луговского. В поэме она появляется, чтобы исчезнуть и снова возникнуть в десятках вариаций. Она во всех образах "Середины века". Судите сами, насколько это удалось ему. Луговской хотел изваять эпоху. Его задача была громадной, и теперь ни один художник, поставивший перед собой ту же задачу, даже самый удачливый, не сможет пройти мимо этого решения. стр. 59 -------------------------------------------------------------------------------- Для своей темы Вадим Стрельченко находил новые изобразительные средства, - до него так не писали, Вот стихотворение "Моя улица": Переулок у моря, но кораблей Не видать сквозь высокую эту стену, Тут веселая драчка в лохани своей Подымает одну я ту же волну. Слышен стук, и ему отвечает звон. Но не видно работника из-за стены. Если это один - как огромен он! Если много людей - как все дружны! Соотношение детали и целого, общего и частного, самый способ сравнения ("Если это один...", "Если много людей...") отмечены свежестью и новизной. Вспомните стихи "Пение хором". Голос обретает себя в хоре голосов, индивидуум - в коллективе. Интонации элегической и пафосно-возвышенной Стрельченко предпочел обыденную, но поднятую на высоту поэзии. Человеческий труд в глазах поэта становится мерилом красоты. С какой задушевностью поэт обращается к другу: "Только в детстве - себе на пеленки - ты не зарабатывал сам!" Трудовым пониманием жизни диктовалось и новое видение природы. О кустах: они "на ладонях-листьях поднимали оправдание свое: цветы". Именно: не украшение, а оправдание. В этом выборе виден весь Стрельченко. Вот оно снова - "пресловутое чуть-чуть". Стих поэта угловат и на первый взгляд даже неуклюж. Этим стихом Стрельченко передает и шаг демонстрантов, и удар молота по наковальне, и характерность живой разговорной речи. Этот же стих способен передать лепетание листьев и осеннюю акварель. По стихам Стрельченко всегда узнаешь его, если даже под ними нет подписи. Узнаешь и по целой вещи, и по отдельной строфе. Индивидуальность - это вовсе не однообразие изобразительных средств. Индивидуальность поэта создается только единством и цельностью его взгляда на мир. А художественные средства, выражающие это единство, могут и должны быть различны. Единство не в однообразии и однородности, а в цельности разнохарактерного. Сколько стихов написано о море! Но вот восьмистишие Василия Субботина: Я видел, как смотрит на море Малыш, вырываясь из рук. Каким изумленьем во взоре Сменяется первый испуг... Своею волною зеленой Закрыло оно небосвод. Глядит удивленно ребенок И ладушки-ладушки бьет. стр. 60 -------------------------------------------------------------------------------- Это увидено по-своему. Это может нравиться или не нравиться, но такого моря я ни у кого не встречал. Сказать о нашем детстве: "В буденовках отцовских утопали" - значит в нескольких словах уместить целую картину... Забыто пахнет кошеною гречей. Никак я потому и не усну. Забравшийся в укрытие кузнечик Сверлит уже лесную тишину. Стоит вглядеться, какую нагрузку несут в этой строфе слово "забыто", отнесенное к запаху гречи, и слово "укрытие", отнесенное к кузнечику. Как точно и тонко они передают ощущения солдата в минуты затишья (стихотворение так и называется: "Затишье")! Зрительный и музыкальный образ у Василия Субботина всегда служит основной мысли. Но есть у поэта и стихи, сильные самой мыслью, "точной и нагой": Правнуки и внуки крепостных, Как мы ныне далеко шагнули. Нас огнем клонили навесным И железною осадой гнули. Через испытанья и бои, К этим светлым пробиваясь вехам, Мы держали головы свои Вскинутыми, как на барельефах. Даже без сравнения с барельефами, по первой строфе, более того - по первой строке я вижу многое: историческую дистанцию - столетие - от эпохи крепостничества до середины нашего века, место действия и участников действия. Я вижу эстафету поколений, перенятую и воспетую человеком, преодолевающим ответственнейший отрезок "дистанции". Стихи цикла "Новая готика" навеяны путешествием их автора в ФРГ. Солдат прошлой войны, Яков Белинский зорко вглядывается в окружающее. Его наблюдения рождают сотни ассоциаций. Его впечатлительность увеличена пережитым. И на стыке пережитого и увиденного возникает поэтический образ. Асфальт, до блеска вылощенный шинами. Клубящиеся демоны реклам. Стозевное, картавое, пружинное, ползущее сквозь ночь - Курфюрстендамм. Так начинается цикл "Новая готика". Слово "стозевно" прозвучало около двухсот лет назад у Тредиаковского: "Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй". Сейчас это слово применено поэтом, говорящим о чудище фашизма, очень уместно. На бумагу просятся и другие слова, соотносящие чудище с чем-то зловещим, но отжившим: стр. 61 -------------------------------------------------------------------------------- Видел также прошедшим летом я в Баварии пядь земли, где торчат в небеса ракеты, как готические шпили, утверждая с угрюмым форсом новый стиль - всех других видней, - и трепещут соборы Вормса перед готикой наших дней. Вот "архитектурный пейзаж" Западной Германии 60-х годов нашего века. Вот она, грозящая миру "новая готика". "Звездный час" Якова Белинского - это остросовременная книга стихов. Дело не только в героях и темах (строители Братска, искатели якутских алмазов, покорители космоса, путешествие в Западную Германию...). Во всем - от разговора с любимой до обращения к звездам - Яков Белинский современен, даже злободневен. Эта злободневность - в ритме его строк, в самой образной ткани, в интонации, обращенной к собеседнику - современнику, в том, что я назвал бы сердцебиением стиха. Двадцатый космический. Странные птицы взлетают средь ночи из огненных гнезд. На думах, на душах, на буднях, на лицах тревожные резкие отблески звезд. Эти четыре строки составляют стихотворение "Наш век". Они колючи и угловаты. Они чутки и проникновенны. Поэт и его мысль, всегда начеку, всегда в состоянии бодрствования. Поэт все время чувствует свою ответственность перед временем, и это придает его стиху напряженность и энергию. Сказав о напряженности и энергии, я вовсе не хочу умалить ту, лирическую нежность и взволнованную душевность, которые им сопутствуют. Наиболее удачные стихи Якова Белинского убедительно говорят о том, что поэт дает волю страсти, чувству, песенной стихии. В поэзии реалистическая деталь, помимо прямого (главного) смысла, имеет еще и дополнительный, подчас скрытый, обобщающий, доходящий до символа. Изображая мещанский дом, в котором обитают "он и она", Л. Шерешевский (книга "Дороги дальние", Горький, 1958) говорит: "Здесь чувства - комнатной температуры". И я понимаю строку буквально и - расширительно: в этом доме, в этих отношениях не бывает ни жара, ни холода, только - серединка. Все стихи Ксении Некрасовой уместятся в один том. Многие обвиняли ее в нежелании и неумении рифмовать и сколачивать стр. 62 -------------------------------------------------------------------------------- строки одинаковой величины. А она искала главное - образ нашего времени. "И пальцы, умеющие отделять лепестки цветов, рассекают каменные горы". "А солнечные лучи начинаются с солнца и на лугах оканчиваются травой". О слепом, идущем по улице: "десять зрачков на пальцах его, и огромный мир впереди". На Урале "лежало озеро с отбитыми краями". Ксению Некрасову привлекал вольный стих, которым теперь пишут многие. Но не в этом ее главная заслуга. Обаяние этой поэтессы - в свежести увиденного, в непосредственности изображения его. Поэзия не терпит игры в слова, демонстративной звукописи, обиходного и застольного острословия. Убедительность фонетических сопоставлений в том, насколько они осмыслены, насколько они помогают выявлению главного в замысле. Вот четырехстишие Семена Олендера: Руку дай, товарищ, на прощанье. Не вздыхай. Так надо. В добрый час! Разве расстоянье-расставанье, Если жизнь соединяет нас? Если б не внутреннее созвучие "расстоянье - расставанье", строфа не состоялась бы. Более всего чуток к этим "чуть-чуть" народ в своих песнях, пословицах и поговорках. Это особая, еще ждущая разработки тема. Написано множество стихов о мире - великой реальности и мечте всех людей доброй воли. И вот еще одно, принадлежащее перу Григория Горского ("Книга любви"). Мир! Какое маленькое слово! Как же человек в него вместил Все, что видел, - от родного крова До не познанных еще светил?.. Мир! Быть может, это слово - атом... Глубоко внутренняя зависимость слова "мир" от слова "атом" делает этот образ не только эффектным, но и верным по существу. Время, наше время, с его обиходными понятиями, реалиями быта входит в поэтический пейзаж. Такого пейзажа не было ни у Фета, ни у Анненского. Вот ручей. Сколько о нем было сложено стихов русскими поэтами! Но не таков "Ручей" Варлама Шаламова (книга "Огниво"): стр. 63 -------------------------------------------------------------------------------- Глубокие порезы На ивовых корнях. Ручей, как лист железа, Грохочет на камнях. С горы, с крутого гребня Гремит вода ключа, Как будто бы по щебню Железо волоча. По руслу-транспортеру, Сверкая сквозь кусты, Торопятся под гору Железные листы. Как будто бы с вершины Прокатный цех небес Обрезками с машины Заваливает лес. Здесь не нужна дата написания. Пейзаж этот без дополнительных описаний - во времени. Нашем времени. Сергея Николаевича Маркова у нас хорошо знают как собирателя материалов о русских землепроходцах, путешественниках, мореходах. Он автор повестей о Дежневе, Миклухо-Маклае, Пржевальском. Популярны его книги "Летопись Аляски" и "Юконский ворон". Наконец, известно, что он, Сергей Марков, в свое время поднял вопрос о водоснабжении Караганды, о русле реки Нуры. Его статьей по этому вопросу заинтересовались в Госплане СССР. Поэт делал там доклад. И - как результат этого "вмешательства поэта" в дела страны - правительство отпустило средства для регулирования русла Нуры. Не так давно вышли книги стихов Сергея Маркова "Земные корни" (Москва, 1961) и "Небесные горы" (Алма-Ата, 1961). Обширна тематическая и образная география стихов Сергея Маркова. Она достоверна и пестра. Но всюду я слышу костромской говор поэта: Всю жизнь я верен звуку "о" - На то и костромич! Он - речи крепкое звено, Призыв и древний клич. Я слышу полногласие этой речи, и мне порой кажется, что я слышу (при всей современной оснащенности этой речи), "как говорили чудь и весь лет восемьсот назад". Живописное начало в поэзии особенно впечатляет, когда за изображением угадывается мысль, - как небо - за листьями. Слепорожденные деревья Ветвями ищут высоты. стр. 64 -------------------------------------------------------------------------------- Этот образ Арсения Тарковского - значительно больше слов, пошедших на его лепку. Так искусство слова становится мышлением. Так поэт встает над "ремесленной частью" искусства. Конечно, благие намерения поэта - славное дело. Но от замысла к воплощению - огромный путь. И на этом пути чудесная тема и серьезная мысль успевают зачастую потускнеть и померкнуть, а то и вовсе погаснуть, если... Если нет таланта, если нет мастерства, если нет очень многих "если"... Верно сказано у Сергея Швецова: Нельзя хвалиться только тем, Что у тебя избыток тем: Произведенья знаем те мы, Где лучшие погибли темы. Нечто большее, чем удачное сравнение или меткая метафора, овладевает сердцем читателя в некоторых стихах. У Антона Пришельца есть цикл о погибшем на войне сыне, а в этом цикле - строки об ожидании письма, о напряженности этого ожидания: Да я от счастья поседею, Когда прочту, что ты - живой. Меня обжигают эти строки. Они вызывают сильное ответное чувство. У многих авторов в юности обычно бывает излишек образности, избыточная метафоричность, буйство красок. У Якова Хелемского было наоборот - рано проявленное чувство меры, быть может, чрезмерно рано. Но теперь бережно разлинованное и разграфленное ранее пространство его стихов заливают всевозможные краски. Теперь палитра поэта куда щедрее, чем прежде. Зрелая мысль, породненная с мечтой, а чувство меры - с красочностью, и дали то сочетание, которое так творчески проявилось в книге "Середина лета". Поглядите, как выразительно выписан портрет. Луговского ("Прогулка"), как точно подобран эпитет к влаге - "неубывающая" ("Туман, сползая с Чатырдага"), как верно передано движение осы контрастным определением "недвижная": Тихо. Только мотыльки летают, Да кружит, меняя голоса, Медная, тяжелая, литая И почти недвижная оса. Будто и впрямь она не летает, а только меняет голоса. Такая точность изображения и называется в искусстве зрелостью. В отличие от своих более ранних стихов, Хелемский научился передавать не только статику, не только натюрморт, но и перемещение, переход из состояния в состояние. Тут и "плетенка с моло- стр. 65 -------------------------------------------------------------------------------- дым вином", которая, "наклоняясь, движется по кругу", и описание парижского утра ("Улица Луны"), и в "барханах колыханье у верблюда на горбу". Вот десять строк - стихотворение, посвященное Кларой Арсеневой брату: Был дом этот пасмурный светел в былом - Сидели два сына за круглым столом. Два сына - обоих война отняла. Их зыбкие тени ушли в зеркала. В карманах костюмов, увядших слегка, Живут еще запах и пыль табака. Но писем родные уж больше не ждут. Давно поселилась бессонница тут. И нету конца приглушенным речам. И бродит по дому отец по ночам. Десять строк как десять ступеней, по которым я поднялся, чтобы заглянуть в чужую жизнь, в чужое горе и принять его в свое сердце. Через несколько страниц я уже оказался в Грузии, в старом доме за мостом. И этот дом, связанный с именем Лермонтова, и пустой погреб приближены к моим глазам: В тусклой вазочке на дне Вензель. Только он На граненой глубине Трижды преломлен. И на нем за годы цвель: Поглядишь на свет - Кажется, что "М" и "Л", Кажется, что нет. А в подвале тишина Угнетает слух. Нет багряного вина, Только винный дух. Это трудно не запомнить. Если не сами строки, то дух этих строк запомнится. И - не выветрится... Передо мной - книга лирики с пришвинским, милым моему сердцу названием - "Плещееве озеро". Николай Сидоренко развил в этом сборнике мотивы предыдущих своих книг. И вместе с тем в лучших стихах нашел новое. Зарисовка стала более подвижной, переход одного качества в другое уже не констатируется, а происходит во времени. Сумрак. Вспышки папиросок Да фонарь проводника. Отсыревший отголосок Паровозного гудка. стр. 66 -------------------------------------------------------------------------------- Искры в тамбур залетели. Рельсы дрогнули едва. На клеенчатом портфеле Укачалась голова. Это можно нарисовать. Но это не натюрморт, а скорее всего эпизод в кино. Здесь привлекают живость и естественность передачи впечатления. А вот амурская зарисовка: Пятый день вода на прибыль, Рощи плещут над водой, И в ветвях гуляют рыбы Серебристой чередой. Звери в сопки отступают, Села всходят на плоты, Волны в избы забегают - Только Комнаты пусты. Такого паводка нам еще никто не показывал. Это сделано без оглядки на чужую живопись. Да и не было смысла в этой оглядке. Перо живописало то, что глаз художника увидел. Павел Шубин не только писал о силе и мужестве. Самый стих его упруг и мускулист. Он в полном и безраздельном подчинении у поэта-мастера. Взять хотя бы его "Шофера": Крутясь под "мессершмиттами", С руками перебитыми Он гнал машину через грязь, От Волхова до Керести, К баранке грудью привалясь, Сжав на баранке челюсти. И вновь заход стервятника, И снова кровь из ватника, И трудно руль раскачивать, Зубами поворачивать... Павел Шубин знал, что это такое - железная дисциплина стиха. Строки его, при всей свободе и естественности внутреннее движения образа, крепко свинчены, туго припаяны друг к другу: Русская речь в стихах Павла Шубина доставляет почти физическое удовольствие. Здесь есть чему поучиться. Вот одно из стихотворений Сергея Любушкина, собственно, одно четверостишие: Что может быть свежей пороши! Что может быть ее нежней! Что может быть грубей калоши, След отпечатавшей на ней! стр. 67 -------------------------------------------------------------------------------- Все очень просто, Но в этих строках сказано больше, чем написано. И каждый читатель это почувствует, прочитав четверостишие. Поэт говорит о снежном покрове земли и о калоше, оставившей на нем след. Но в подтексте стихотворения ощущается и видится чуткий и чистый душевный мир человека. Приводя примеры из всех этих книг наших поэтов, я не только демонстрирую литературное умение авторов, остроту их зрения и слуха. Нет, всего более меня интересует, как новое время диктует новые средства выразительности. Как проявляются эпоха, жизнь, люди в художническом "чуть-чуть". Сверхзадачей всякого искусства, в первую голову поэзии, Петр Семынин считает доброе внимание к человеку. Может быть, это выражение покажется старомодным. Но люди склонны наполнять его вечно новым смыслом. И этот смысл всякий раз по-новому улавливается и передается поэзией. В одном из последних стихотворений (сборник "Близость неба") Петр Семынин пишет: Если ты никогда не умирал От чужой человеческой боли, Если ты никогда не плакал Над краской, звуком иль словом, Если ты никогда не видел, Как прекрасны глаза у правды, Даже когда ее распинают, - Не приближайся к искусству. Это важные строки для понимания самого существенного в этом добром и чутком художнике. У Ильи Мухачева есть афоризм, многое объясняющий в творчестве поэта: Вершины гор суровы, Как правды слово. Эти строки являются ключом к пониманию его пейзажной лирики, а она у Ильи Мухачева занимает основное место. Пейзаж в поэзии, так же как природа в жизни человека, значит много. Важно только, чтобы лирический пейзаж стал выразителем духовного мира человека. При виде горных вершин поэт вспоминает о правде. В таком пейзаже выражено многое... Мне по сердцу простые, внятные, теплые строки Елены Благининой о труде, ее благородное отношение к государственному кормильцу - хлеборобу и труду рук его - хлебу. стр. 68 -------------------------------------------------------------------------------- На свете я видела хлеба не много - Его отмеряли так скудно, так строго. Его запивали крутым кипятком. Его называли не хлебом - пайкой. С соломой, с мякиной, с трухой, со жмыхами, Он все же казался желанней всего! И матери тайно и тяжко вздыхали, Когда на частицы делили его. Кончается стихотворение такими словами: И если примечу кусок в небреженье - В грязи придорожной, в подножной пыли, То самое первое сердца движенье - Поднять и спасти это чудо земли! Елене Благининой принадлежит шутливый перифраз: "Уж старость близится, а критики все нет". Это, к сожалению, верно. Большая работа Елены Благининой все еще остается в тени. О ней знают только дети. Это, конечно, огромная аудитория. Но все же обидно, что наши редакции и издательства часто проходят мимо серьезной и глубокой, обращенной к большому читателю поэзии. У меня есть только одна возможность по-настоящему познакомить читателя со стихами Елены Благининой: переписать их и привести здесь от строки до строки. Потому что рекомендовать читателю книгу Елены Благининой я не могу, - ее пока нет в природе. В основе поэтического образа очень часто лежит гипербола. Художник смотрит на мир либо в телескоп, либо в микроскоп. Увеличивая предмет или уменьшая его. У Анисима Кронгауза в стихотворении "Кукушка" изображен пастух, который размахивает большим бичом: Как рыжую корову на стерне, Он солнце бил По огненной спине. В прозе такой образ показался бы бьющим на эффект или надуманным. Стих вобрал его в себя естественно, как воздух. О горном озере у Сергея Поделкова сказано: ...ни волн, ни зыби, только тишь, отполированная солнцем. В одном слове "отполированная" - целая картина, выражающая непреднамеренно и основную тему поэта - труд, усилие, движение. Как тесно пламени на полотне! Это из стихотворения "Свет Левитана". Строка точна и многозначна. Как ее ни читай, как ни оговаривай - служит она теме всей вещи, только ей. стр. 69 -------------------------------------------------------------------------------- У Сергея Поделкова, поэта лирического, редкое чувство русского эпоса. Об этом можно судить по стихам о Петре Первом, по таким вещам, как "Герб города Медыни", "Ночь в обсерватории", "Белый кречет". Что дает поэту "право на вдохновенье"? Поделков отвечает: ...потрясенное виденным зренье, пораженный услышанным слух. * * * Здесь уместно написать: "продолжение следует". Не обязательно эту статью продолжать мне. Ее могут продолжить другие. "Как жаль, что мои товарищи мало пользуются собственным богатством", - говорил старший современник Пушкина, один из его учителей, Константин Батюшков. Обратить внимание на "собственное богатство", мимо которого часто так равнодушно проходит критика, пытались многие русские писатели. Развенчать шумную славу Бенедиктова, поставить всё на свое место смог Белинский, видевший масштабы дарований, знавший цену слову, умевший проникнуть в тайники образов. В статье Некрасова "Русские "второстепенные" поэты", написанной в 1849 году, мы читаем: "Несмотря на заглавие... мы решительно относим талант г. Ф. Т-ва к русским первостепенным поэтическим талантам и повторяем только здесь наше сожаление, что он написал слишком мало". Речь шла о стихотворениях Федора Тютчева. Автор статьи ставил Тютчева рядом с Пушкиным, Жуковским, Крыловым, Лермонтовым, Кольцовым и добавлял: "...некоторые причисляли к ним г. Бенедиктова, но о таковых не следует упоминать". Подобные историко-литературные примеры не утратили своего значения и могут при случае служить прекрасными аналогиями. И нынче, когда обнаружились большие упущения в воспитании творческой молодежи, стоит вернуться к этим примерам и крепко подумать над путями развития и утверждения новых дарований. В одних случаях происходило неправомерно быстрое, легкомысленно-беспричинное продвижение не то что через ступеньки, а через целые лестничные пролеты и этажи - все выше к славе. А в других случаях замедленная и удивительно кислая реакция на серьезный, непоказной, глубинный рост дарований. Мы должны не выборочно, по особому списку, а широко, по-горьковски, в интересах народа и его культуры, следить за развитием нашей словесности на всем пространстве Страны Советов. Важно не только заметить, а вовремя заметить, вовремя направить. Будем же взыскательны в тонком и трудном деле определения "места поэта в рабочем строю". Это дело не терпит кампанейщины, суетности, легковесности. Оно требует внимания, изучения и любви. Конечно же - любви... стр. 70