(ЗАМЕТКИ О КНИГАХ МОЛОДЫХ ПОЛЬСКИХ ПРОЗАИКОВ) Пожалуй, ничто не вызывает стольких дебатов в польской литературной критике, как творчество молодых литераторов, особенно прозаиков. Одни, - например, известный польский критик Г. Береза,- считают, что "дела с молодей прозой обстоят совсем неплохо", другие оценивают положение более скептически, обвиняя молодых прозаиков в мелкотемье, подражательности, неумении подметить главные проблемы современной жизни, в формальном экспериментаторстве и т. п. Иной раз эти замечания, и не лишенные резона, высказываются в крайне резкой, недоброжелательной форме. Так, писатель Л. М. Бартельский свою статью о молодой прозе, напечатанную в одном из еженедельников, закончил демонстративным признанием, что он с большей охотой возвращается к прерванному чтению набоковской "Лолиты", от которой ему пришлось так некстати оторваться, чтобы написать о начинающих прозаиках. Статья Бартельского так и называется "Я возвращусь к "Лолите". Может быть, в качестве полемического приема такое противопоставление и покажется эффектным, однако оно мало проясняет сегодняшнее положение в молодой прозе. И хотя говорят, что все познается в сравнении, но сравнение сравнению рознь. На этот счет у самих поляков есть недурная пословица: "Где Рим, а где Крым", смысл которой лучше всего, пожалуй, передает наше присловие: "В огороде бузина, а в Киеве дядька"... Так что же происходит сегодня в молодой польской прозе? стр. 184 -------------------------------------------------------------------------------- * * * О молодой прозе и молодой поэзии польская критика заговорила сравнительно недавно, когда реально обозначились те новые силы, которые в последние годы широким потоком влились в польскую литературу. Обычно родословную этого нового литературного пополнения польская критика начинает со знаменательного исторического рубежа - 1956 года, года XX съезда КПСС, открывшего новые перспективы перед искусством и литературой социалистических стран. Разумеется, не все молодые литераторы - в буквальном смысле - люди одного поколения. Однако всех их объединяет нечто общее - время, В какое начался их литературный старт, идеи, мысли, волнения и переживания, связанные с проблематикой последних, насыщенных большими событиями лет... Новое поколение пришло в литературу на высокой волне общественного подъема 1956-1957 годов. В громких, еще не окрепших, срывающихся голосах молодых писателей слышался здоровый, искренний протест против искажения жизненной правды, наблюдавшегося в литературе и в искусстве в период культа личности. Со всем пылом юношеской нетерпимости к малейшей неискренности, фальши, неправде как в жизни, так и в искусстве молодые принялись атаковать догматические схемы и надуманные литературные концепции. В активной реакции нового поколения на все отживающее, что мешало дальнейшему плодотворному развитию социалистического искусства, было много здорового молодого огня, позволившего польской литературе в целом успешнее бороться со всеми проявлениями схематизма и бесконфликтности. Следует, однако, помнить, что в самой польской действительности тех лет на формирование взглядов и эстетических идеалов молодых писателей, едва вступавших в литературу, оказывали воздействие самые различные факторы. Борьба нового со старой, догматической системой взглядов в идеологической жизни страны в Польше в период 1956-1957 годов обрела особенно острые формы, осложнившиеся целым рядом специфических обстоятельств. К могучему, оздоровляющему широкому общественному движению, которое возглавила Польская Рабочая партия, руководимая В. Гомулкой, иной раз примешивались и случайные, чуждые голоса. Подчас под видом борьбы с последствиями культа личности в литературе с широковещательными заявлениями и доморощенными "концепциями" выступали разного рода снобы ревизионистского толка, нигилистически отвергавшие основные принципы социалистического искусства. Активизировали свое воздействие на определенную часть польской интеллигенции (особенно молодежь) и католические круги, располагающие довольно широкой сетью своих газет и журналов. стр. 185 -------------------------------------------------------------------------------- Литературная молодежь, только нащупывавшая самостоятельную дорогу в искусстве, не оставалась безучастной к воздействиям и влияниям современной западной литературы. Причем подчас подражали отнюдь не лучшим ее образцам. Как справедливо заметил известный польский критик Ст. Жулкевский, некоторые молодые прозаики увлеклись в тот период "современными эпигонами Достоевского, проповедующими в своих книгах одиночество и бессилие человека. Порою они возвращались и к экспрессионистскому видению мира". С тех пор прошло несколько лет. За это время былые дебютанты успели выпустить в свет по две-три и более книг, - словом, сумели уже как-то проявить себя в литературе. Остановимся же на некоторых произведениях этих авторов, вышедших за последние годы, и попытаемся подметить наиболее характерные тенденции, чтобы понять, что занимает сегодня молодых польских прозаиков, в каком направлении развиваются их дальнейшие творческие поиски. Прозаик В. Одоевский, дебютировавший несколько лет назад, так охарактеризовал недавно значение и смысл вступления в литературу своего поколения: "До 1956 года, - заметил он, - большинство из нас, если уже и писало, то отнюдь не о своей среде, не о вещах, которые сами знали и пережили. Поэтому-то все эти книги о крестьянах и рабочих, написанные без подлинного знания и понимания их жизни, сегодня мертвы. Это суровый урок для каждого из нас. После 1956 года молодая литература начала с излияний личного характера, дав несколько книг, которые можно было бы объединить одним общим понятием "исповедь сына века". Это было результатом новой, честно занятой художником позиции, суть которой сводилась к следующему: если я еще и недостаточно знаю окружающий мир, то уж о себе-то кое-что могу рассказать. Впоследствии молодые литераторы закономерно перешли от рассказа - о себе к произведениям о собственной среде". Итак, молодые начали с исповеди, считая, что лучше их самих никто не сумеет рассказать о проблемах, волнующих юное поколение. Примечательно, что одна из книг, принадлежащая перу дебютантки Магды Леи, называлась "Умение кричать". Писательница как бы спешила заверить читателей, что ее поколение уже обрело достаточно громкий голос для прямого, откровенного разговора. Первым из дебютантов, чей голос был услышан критикой, оказался прозаик Марек Хласко. Он дебютировал сборником рассказов "Первый шаг в облаках", который за короткий срок выдержал три издания и был удостоен премии польских издателей за лучшую книгу года. стр. 186 -------------------------------------------------------------------------------- Успеху "Первого шага в облаках", помимо одаренности ее автора, несомненно, способствовало и то, что юный прозаик в своих новеллах затронул некоторые из тех наболевших проблем, которых литература в предшествующие годы почти не касалась. В лучших своих вещах он выявил и показал несоответствие между ханжескими словами о человечности и гуманизме и настоящей, подчас очень нелегкой судьбой некоторых преданных народу людей, которые в годы культа личности были лишены доверия, были несправедливо обойдены заботой, вниманием окружающих. Такова история героя рассказа "Пьяный пополудни", в недавнем прошлом активного борца с фашистскими оккупантами, позже оказавшегося под подозрением, отринутого от общества, что постепенно сломило, согнуло его: человек начал пить, покатился по наклонной плоскости. Даже когда Хласко непосредственно не затрагивал широкие общественные проблемы, оставаясь в рамках обыденной, повседневной истории, незначительного, казалось бы, жизненного эпизода, ему удавалось в подтексте, иной раз самим настроением, тональностью рассказа передать атмосферу недавнего прошлого. Сейчас, вероятно, многие из его новелл читались бы уже с иным ощущением. Тогда же, после ряда послевоенных лет, когда литература не касалась многих вопросов, волновавших читателя, некоторые вещи М. Хласко казались откровением, были принятье с энтузиазмом. Для лучших произведений Хласко типичным был конфликт между чистотой юного чувства и мещанскими представлениями, заплесневелой обывательской моралью, грубым застоявшимся бытом, засасывающим, опошляющим все живое и настоящее. В рассказе "Первый шаг в облаках", определившем название сборника, светлые переживания двух юных влюбленных, уединившихся от посторонних глаз, осквернены, измяты бесцеремонным вторжением скучающих пошляков. Высокая поэзия оборачивается площадным анекдотом... И здесь обнаруживается другая, пагубно сказавшаяся на творчестве Хласко черта его дарования: обнажая негативные стороны жизни, человеческой психологии, писатель, видимо, придерживался при этом той точки зрения, что жестокость, ложь, грубость и пошлость якобы неистребимы, что они-то в конце концов побеждают, одерживают верх над правдой, красотой, справедливостью. Мир, где все окружающее - сплошной обман, подлость,- вот как нередко предстает в более поздних произведениях Марека Хласко ("Восьмой день недели", "Дураки верят в утро") польская действительность тех лет1. У Хласко появился ряд подражателей и эпигонов, довольно ловко и быстро освоивших лексику его новелл, своеобразный жар- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Я не затрагиваю здесь последнего периода "творчества" Хласко который, уехав за границу а 1958 году, вскоре примкнул к стану врагов новой Польши и в своих эмигрантских вещах (например, в "Кладбищах") перешел уже к откровенным поклепам на социализм. стр. 187 -------------------------------------------------------------------------------- гон его героев, людей предместья, опустившихся, придавленных жизнью. Тем не менее, думается, говорить о каком-то его широком влиянии на молодых прозаиков - неправомерно. И уж, во всяком случае, явно неоправданно было именовать всех остальных дебютантов "хласкоидами", как это поторопились сделать некоторые литературные критики. Тем самым из всего пестрого многообразия новой литературной смены критика как бы выделяла лишь одну из тенденций, сужая смысл и значение того бурного процесса, который интенсивно продолжался в молодой прозе, не стабилизировавшись окончательно и до настоящего времени. Мне вспоминается в связи с этим разговор, который состоялся у меня года три назад с одним из молодых польских писателей, гостившим в Москве, - А. Минковским. - Знаете, - посетовал он как-то, - всех нас - дебютантов: М. Котовску, М. Лею, меня, Е. Кабатца - критики сразу окрестили "хласкоидами". А ведь мы подчас спорили в своих вещах с М. Хласко, так как не могли, не хотели принять его пессимистической концепции мира... Позже, после этого разговора, когда мне довелось прочесть первую книгу А. Минковского "Голубая любовь", я невольно вспомнил его слова: они не лишены были резона. Взять хотя бы лучшую вещь из этого сборника новелл - "Один вечер в Лосеве". Разве не было в ней внутренней полемики с автором "Первого шага в облаках"? Да, темные, дикие нравы глухого провинциального городка, где разворачивается действие, каждодневные пьяные дебоши и драки в единственном ресторанчике - все это выписано автором очень обстоятельно. Но это скорее фон для того, чтобы ярче, отчетливее выявить характер главного персонажа - молодого врача, который, приехав в далекое, заштатное Лосево, воюет с темнотой и невежеством. Бессонными ночами он терпеливо накладывает пластыри на разбитые физиономии, штопает рваные раны, мчится по бездорожью принимать роды в пригородное село и т. п. Правда, иногда он с тоской думает: "Эх! Бросить бы все - уехать!" Но он ничего не бросает, ни от чего не отступает, а продолжает борьбу с косностью, со старыми, дремучими нравами. Это прекрасный, мужественный рассказ. Он задает "тон" всему сборнику, едва ли дававшему основания зачислять А. Минковского в разряд "хласкоидов". Однако в своей реакции на многие литературные штампы и схемы предшествующего периода молодые прозаики нередко не шли дальше слишком подчеркнутого, внешнего "самовыражения". Провозглашенная ими "исповедь сына века" подчас оборачивалась самым явным и крайним эгоцентризмом. Отдельные авторы явно давали понять, что им вовсе безразлично, кто их герой: преступник ли он, человек ли, случайно оступившийся на жизненном пути, или попросту полное ничтожество. Их даже не интересовало при этом, как герой "дошел до жизни такой". То есть за внешним, а на самом деле декоративным демократизмом по существу проглядывало стр. 188 -------------------------------------------------------------------------------- нечто совсем иное: писатель становился лишь равнодушным регистратором событий и чужих ему человеческих судеб. Вот, например, сборник рассказов Марека Новаковского "Этот старый грабитель" (1958), в котором собраны рассказы о жизни воровского, уголовного варшавского "дна", написанные под явным влиянием Марека Хласко1. Рисуя эту среду, наглухо изолированную от всего окружающего, Новаковский невольно как бы противопоставляет ее всему большому сегодняшнему миру. При этом он стремится как-то облагородить, идеализировать свой "малый мир", его мораль, которая кажется ему подчас даже более истинной, "праведной". Однако сама авторская попытка поэтизировать обитателей воровской "малины", а тем более противопоставить благородных "медвежатников" и широких по натуре "налетчиков" "фраерам", тупым, недалеким следователям выглядит подчас слишком наивной. Автор, кажется, и сам чувствует временами всю неубедительность и зыбкость своей позиции. В своем стремлении облагородить персонажей он как бы вступает в противоборство с самим собой. Новаковскому не удается целиком слить свое авторское "я" с психологией персонажа, полностью приняв его сторону. Его писательский разум противится этому. Активно высказаться "за" он не может, прекрасно понимая, что романтизированная им "малина" - далеко не лучший из миров. Однако и осудить ее явно Новаковский еще не может или не хочет, так как это означало бы, что он окончательно "сжег то, чему поклонялся". И писатель находит выход в том, что становится холодно-объективен, беспристрастен. Недавно вышедший сборник его рассказов "Бенек - продавец цветов" - яркое тому подтверждение. Автор по-прежнему вращается в кругу тех же проблем, тех же персонажей. Пожалуй, только еще более отстраненной, безучастной сделалась авторская интонация в последней книге2. Сама "проблематика" новелл Новаковского далеко не абстрактна. Известно, например, с какой озабоченностью польская пресса пишет в последние годы о таких негативных явлениях, бытующих -------------------------------------------------------------------------------- 1 Одна из газет вместо рецензии на книгу Марека Новаковского напечатала каламбур, обыгрывающий ее заглавие ("Этот старый грабитель"),- "Этот новый Марек", явно намекая попутно на литературного "патрона" Новаковского - Марека Хласко. 2 Характерна та краткая аннотация, которая содержалась в предварительной рекомендации второго сборника Новаковского для читален и библиотек: "Молодой прозаик,- указывалось в ней,- вновь обращается к проблематике, связанной с жизнью воров, преступников, карманников, альфонсов и проституток. Эта среда, представленная автором в полной изоляции от остального общества, позволяет оттенить всю силу той преступной морали, из-под власти которой вовсе не спешат освободиться его персонажи, нисколько не ощущающие всей ее ненормальности и уродливости. В книге почти начисто отсутствует авторская оценка происходящего, поэтому она может быть рекомендована лишь достаточно подготовленному и зрелому читателю". стр. 189 -------------------------------------------------------------------------------- еще среди части молодежи, как пьянство, хулиганство, бесцельное и опустошающее душу "прожигание" жизни, которые толкают некоторых еще дальше - на путь уголовщины и преступления. Подобные выступления польской печати вспоминаются при чтении рассказов М. Новаковского. И невольно думаешь при этом: а не впадает ли автор "Старого грабителя" в весьма небезопасную крайность, столь отстранение повествуя о своих героях. Дело вовсе не в том, что автор-де выбрал героев из "несоответствующей" социальной среды, что его "выбор" в этом смысле сам по себе неудачен. Главное - в писательском подходе к явлению, в оценке того, что известный русский юрист А. Ф. Кони называл "нравственной стороной преступления". В той же несколько наивной и явно запоздалой (с точки зрения нынешней социалистической морали) поэтизации Новаковским представителей паразитической уголовной "прослойки" сказывается ограниченность самого общественного сознания писателя. Противопоставляя былой парадности в литературе свою "обочинную романтику", Новаковский оказался в плену не менее условной схемы. Писатель незаметно для себя реставрировал и воскресил старый литературный миф о "грабителях-джентльменах", идеализируя "малый мир" уголовной "вольницы", он отказался от более широкого охвата современной жизни. * * * Иногда такой отход от действительности, от больших и насущных жизненных проблем в творчестве молодых прозаиков выражался в иных, более сложных формах. Отдельные авторы предпочитали вообще игнорировать идейно преобразующую, эстетическую роль искусства. Творчество интересовало их скорее своей чисто формальной стороной, как увлекательная "игра воображения". Такой "игрой воображения" порождены некоторые новеллы Ст. Гроховяка из книги "Плакальщицы" (1958) и особенно рассказы В. Терлецкого, собранные в небольшом томике "Путешествие на вершину ночи" (1958). В той действительности, что окружает героя Терлецкого, как бы смыты, сведены на нет приметы реального мира, позволяющие понять, где, когда, в какой части света развертывается действие. Это мир вообще и человек вообще. Герой Терлецкого, как правило, придавлен жизнью, несчастьями и невзгодами. Он почти всегда уродлив, презираем всеми. Он сам сознает свою ничтожность, а в глубине души озлоблен на всех и вся. Он ненавидит соседей по квартире, потому что те называют его "худой, отвратительной обезьяной" ("Веревка"), ненавидит сослуживцев, которые пренебрежительно отзываются о его внешности: "Ну скажите сами, какова жизнь у человека с такими губами, как у вас?" ("Путешествие на вершину ночи") и т. п. Комплекс неполноценности неотступно терзает сознание героя, заставляя его искать утешения в каком-то сомнамбулическом стр. 190 -------------------------------------------------------------------------------- трансе, в несбыточных грезах, позволяющих ему переноситься в иллюзорный мир, где он чувствует себя сильным, могущественным, счастливым, достойно вознагражденным за все невзгоды своего жалкого существования. Например, герой рассказа "Путешествие на вершину ночи", человек без имени и фамилии, служащий какой-то маленькой конторы, мечтает об одном - быстрее погрузиться в сон, так как только во сне ему является красавица Мария, которая дарит его своим вниманием и любовью. "Это наступает быстрее, чем можно было ожидать. Я попросту закрываю глаза. Я еще вижу физиономию того щенка из нашего бюро, который твердит, что все это ложь, что никакой такой женщины вовсе не существует, но его образ бледнеет, растворяется, и тогда я замечаю Марию. Мария стоит у окна... Мы долго бежим по дороге, обсаженной каштанами. Мария, смеясь, поворачивает голову в мою сторону... Я пытаюсь догнать ее, но она все время бежит чуть впереди меня". Эти галлюцинации перемежаются в рассказе В. Терлецкого со сценами реальной, опостылевшей герою повседневности - тесной, конторой, с нескончаемой трескотней пишущих машинок, арифмометров и согбенными спинами прилежных служащих. Иногда этому человеку начинает казаться, будто он взбунтовался против своего жалкого прозябания, бросил как вызов в лицо остальным слова о том, что он любим Марией, "самой красивой женщиной на земле", что он презирает их всех и т. п. Однако и этот "бунт" не более как фикция, очередной сон, минутное забвение в той самой канцелярии, где он коротает свой век, откуда совершает сомнамбулические "прогулки": "Я пробудился на столе у окна, за которым бушевала ночная непогода. Только теперь и начнется мое настоящее путешествие. Нужно как можно быстрее вырваться за ворота, освещенные неверным светом керосиновой лампы, погрузиться в непроглядную темноту и бежать все дальше и дальше, покуда достанет сил". Постепенно затираются реальные приметы действительности. Автор сводит их к каким-то абстрактным, неясным символам. Вся полупризрачная стихия его рассказов как бы подводит к мысли о полной бессмыслице, бесцельности человеческого существования. Примерно так и рассуждает герой другой новеллы В. Терлецкого "Грезы о шпаге". Весь мир, по его словам, - это "громадный шар, по которому ползают два муравья в напрасных поисках друг друга. Все остальное вовсе не существует. Все остальное - лишь фон для разыгрывающейся драмы". Польский критик Ян Блоньский верно подметил, что все происходящее в новеллах Терлецкого на самом деле совершается лишь в душе рассказчика, который "нанизывает друг на друга разные сюжетики, не замечая, однако, что ему не удается передать все богатство красок реального мира, столь усердно им очерняемого". В последнее время писатель, видимо, сам ощутил, насколько эти абстрагированные во времени и пространстве новеллы сужают стр. 191 -------------------------------------------------------------------------------- его авторские возможности. В ряде рассказов недавней поры, опубликованных в литературных журналах, В. Терлецкий стремится выйти на более широкие магистрали искусства. Удачей представляется мне его рассказ "Эксгумация", опубликованный в еженедельнике "Нова культура" (1961, N 50). Тяжелый, трагический эпизод, связанный со вскрытием одной из братских могил, где захоронены сотни людей, расстрелянных фашистами в годы оккупации, позволяет писателю острее, глубже, беспощаднее обнажить жалкую, трусливую душу приспособленца, который стоит на краю рва, ожидая, когда будут извлечены останки его пятнадцатилетнего сына-подростка. Толпа людей, собравшаяся для опознания некогда погибших здесь близких, и посреди этой томительной, свинцовой тишины слышится лишь один истерически взвинченный голос, трусливо петляющая речь человека, который теперь пытается оправдать свое тогдашнее предательство, объяснить окружающим свой разрыв с сыном. Сын проклял его и ушел к тем, кто боролся с врагом. А его отец в это время по дешевке скупал у палачей варшавского гетто вещи убитых ими евреев... В данном случае оправдан сам художественный прием, на котором построена новелла, сам "фон" рассказа, скорее напоминающий тяжелые, полуразорванные сновидения: загородная роща в предрассветном тумане, закаменевшая от напряженного ожидания толпа, внимание которой приковано к страшному рву, откуда долетает глухой стук лопат... Все это органически, внутренне связано с образом главного героя. Ведь без такой "сгущенной драматичности" психологически была бы невозможной сама исповедь этого человека, обывательская, трусливая мораль которого привела его к духовной капитуляции, к разрыву с собственным сыном, способствовала гибели последнего... Словом, эксперимент в искусстве оправдан, когда поиски формы выражения необходимы для более глубокого раскрытия содержания. Когда же, например, молодой прозаик В. Одоевский после своих лирических деревенских повестей, после интересного романа из современной жизни "Белое лето" начинает выпускать книги о разного рода странных, больных отшельниках, одержимых маниакальными идеями, наглухо изолированных от окружающего мира, подражая то Прусту, то Джойсу, - можно только пожалеть, что он невольно обедняет при этом свою собственную творческую индивидуальность: странно-безликими, похожими друг на друга кажутся персонажи его последних рассказов. * * * Герой-отшельник, чаще всего по неясным и непонятным причинам находящийся в разладе с окружающей средой, занимал не только внимание В. Терлецкого и В. Одоевского. На какое-то время эта фигура сделалась модной у молодых польских прозаиков. стр. 192 -------------------------------------------------------------------------------- Эта довольно отчетливая тенденция была развенчана, однако, молодым краковским писателем Ст. Станухом в романе "Портрет по памяти". Книга Ст. Стануха выделяется на фоне остальных произведений о "бунтующих одиночках" как своим уже вполне зрелым и незаурядным мастерством, так и оригинальным, тонко осуществленным "снижением" фигуры гордого отшельника. Роман Ст. Стануха, написанный в виде отдельных и внешне сюжетно не связанных между собой фрагментов, почти не развивается во времени. Это вполне оправдано и понятно. Сам характер повествования подсказан в данном случае автору героем его "Портрета по памяти". Нет никакого движения в самой жизни этого человека, уединившегося от всех, погрузившегося в какое-то полузабытье, в ретроспективные воспоминания. Лишь иногда он на какой-то момент как бы приходит в себя, возвращается к действительности: "Бывают дни, когда меня одолевают сомнения,- признается герой Ст. Стануха. - Тогда я осторожно приоткрываю Окно, чтобы убедиться, живы ли еще мои соседи". Книга Ст. Стануха поучительна и в том смысле, что автор отчетливо вскрывает социальную природу подобного "отшельничества". Замкнутость, отъединенность героев В. Терлецкого, В. Одоевского в силу общей нарочито усложненной манеры их повествования, когда все изображаемое находится как бы "не в фокусе", приобретает иной раз тоже какой-то, хотя и неясный, но все-таки несколько "облагороженный" характер. Ст. Станух же рассматривает своего героя под иным углом зрения: он внимательно анализирует весь "механизм его бытия", всю тончайшую паутину его связей с внешней средой, рассеивая постепенно всякую романтическую дымку вокруг него. Герой "Портрета по памяти" - это вполне определенный общественный тип, еще встречающийся в польской действительности. Его психология в известной степени характерна для той части городского мещанства, которая не нашла и не торопится обрести контакт с кардинально изменившимся новым общественным укладом, осмыслить те новые связи, которые возникают между людьми, определяя их отношение друг к другу, к обществу. То, что подобная фигура, отчасти напоминающая Кавалерова из "Зависти" Ю. Олеши, еще довольно типична для нынешней Польши, свидетельствует факт ее появления в разных "ипостасях" в целом ряде книг современных польских писателей. Можно упомянуть в этой связи и героя романа С. Дыгата "Путешествие", и трагикомического персонажа из повести Е. Ст. Ставиньского "Шесть превращений Яна Пищика" и др. Герой "Портрета по памяти", собственно, слишком молод, чтобы помнить что-то, чем-то дорожить в навсегда отошедшем прошлом. Однако в психологическом плане многое еще связывает этого человека именно с прошедшим, а не с нынешним днем. Ст. Станух рисует очень точный портрет обывателя, с его моралью мещанина, который всегда чего-то ждет и требует от общества, стр. 193 -------------------------------------------------------------------------------- но при этом ничего не желает делать сам, чего-то всерьез добиваться в жизни. Ст. Станух показывает, что при изменившемся социальном укладе такого рода настроения лишены всякого смысла. Его герой, одинокий желчный скептик, иногда остро ощущает свою покинутость, отьединенность, начинает тосковать по настоящему человеческому счастью, людской отзывчивости, надеется встретить взаимопонимание со стороны окружающих. Ст. Станух дает ему как бы "последний шанс" проявить свои наиболее сокровенные душевные качества, которые способны помочь ему восстановить утраченный душевный контакт с другими людьми. Герой "Портрета по памяти" встречается случайно со своей первой любовью, с женщиной, которая некогда тоже отвечала ему взаимностью и теперь готова вновь возвратиться к нему после многих тяжелых переживаний. Однако он и здесь верен себе. Хотя в нем на какое-то мгновение просыпается прежнее чувство к единственному близкому человеку, он тотчас же подавляет в себе эти эмоции, отталкивает любимую женщину своим наигранным равнодушием, эксцентричностью поведения, становясь опять черствым, холодно-непроницаемым скептиком. Для автора эта встреча - своего рода окончательная проверка героя, его человеческих качеств, экзамен, которого тот не выдерживает. Недаром как бы меняется и само отношение писателя к персонажу: Ст. Станух все беспощаднее обнажает его ничтожность. Станух создал своего рода трагигротескный портрет антигероя, показал внутреннюю несостоятельность, мнимую многозначительность его. Художник довел до логического конца мысль, которую намеренно не договаривали те, кто стремился предложить "гордого одиночку" в качестве нового литературного эталона. "Маленький человек,- как бы спрашивает Ст. Станух, - а что же дальше?" Его роман, собственно, и дает весьма недвусмысленный ответ на этот вопрос. Ответ единственно верный. А именно, что дальше нет ничего, дальше - слепой тупик, пустота, одичание... Молодые прозаики продолжают искать, экспериментировать. Их поиски, как мы видели, идут в разных направлениях и далеко не всегда бывают удачны. Нельзя не заметить, однако, что в последнее время у этих авторов появилась явная тенденция к новому, более тесному контакту с действительностью, с современной жизнью страны. Подобные устремления вызваны многими причинами. Некоторые из вчерашних дебютантов после чисто формальных, подражательного характера экспериментов постепенно нащупывают собственную дорогу. Иных начинает беспокоить "разрыв", образовавшийся между их собственными литературными стремлениями и идеалами молодого читателя, который далеко не всегда встречает с энтузиазмом их новые произведения. Например, Ст. Станух рассказал как-то на страницах еженедельника "Жыце литерацке" о своих беседах с молодежью в одном стр. 194 -------------------------------------------------------------------------------- из летних "палаточных городков". Этот разговор убедил его в том, что его собеседники вообще мало читают, а тем более молодых прозаиков. Он подметил также и то, что идеал молодежи составляют вовсе не те пришибленные одиночки, что выступают на страницах некоторых книг, а люди более широких горизонтов, активные, жизнедеятельные, целеустремленные натуры. Недаром почти все они, отвечая на вопрос, кто является их любимым героем, которому они хотели бы подражать, чуть ли не единогласно называли Юрия Гагарина. У многих вчерашних дебютантов повысилось чувство ответственности перед читателем, возросла требовательность к себе, к собственному творчеству. На место повышенной громкости тона приходит более сдержанное и строгое отношение к слову, к образу. Знаменателен в этой связи тот факт, что, когда недавно то же "Жыце литерацке" проводило дискуссию на тему "Молодые писатели о себе и литературе", то целый ряд авторов указывал на необходимость более активного и глубокого изучения жизни, тех процессов, что совершаются в ней. Развивая эту мысль, некоторые говорили о том, насколько плодотворной является работа в газете: постоянные разъезды по стране расширяют горизонты молодого литератора, пополняют запас его живых впечатлений. Прозаики Я. Красиньский, А. Минковский, М. Лея подчеркивали, что не мыслят своего труда без журналистики. Небезынтересно, кстати, напомнить здесь, что еще три года назад М. Лея выступила с повестью под характерным названием "Истеричка", в которой своеобразно поэтизировались быт и нравы артистическо-литературной богемы, замкнутого мирка молодых разочарованных скептиков, пресыщенных жизнью снобов и т. п. В новой своей книге "Письма к моему парню" (1960) писательница, оставаясь в кругу молодежной тематики, касается проблемы "стиляг", тунеядцев, но она уже смотрит на изображаемое иным, внимательным, острым, понимающим взглядом, тонко и умно обнажая всю пустоту и никчемность такого праздного, бессмысленного времяпрепровождения. О более углубленном постижении ею жизненных проблем, раздумьях над современной темой свидетельствует и само выступление М. Леи в упомянутой дискуссии. Говоря о том, что слишком ранняя профессионализация подчас приводит молодого писателя к тому, что он замыкается в четырех стенах, она сослалась на собственный опыт, упомянув, что сейчас работает над книгой о людях большой промышленной стройки. Все эти различные по своему характеру свидетельства и признания молодых прозаиков говорят об одном - о повышении интереса к значительным, важным темам новой, изменившейся социалистической действительности, об их желании глубже постичь характер своих современников. Примечательно в этой связи то, что сейчас значительно расширились горизонты авторских интересов: молодые прозаики вы- стр. 195 -------------------------------------------------------------------------------- шли за рамки той проблематики, которая почти целиком занимала их внимание несколько лет назад, когда польская критика большинство подобных произведений объединяла одним общим понятием, как "литературу расплаты с прошлым". Ныне молодых авторов интересуют самые различные стороны действительности. По-новому, более вдумчиво, глубоко стремятся они подойти к пониманию и оценке как недавнего прошлого, так и самых актуальных проблем современной жизни. Молодой краковский прозаик Р. Клысь, например, в своем романе "Дорога в рай" рассказывает драматическую историю одного из партизанских отрядов Армии Людовой, который по согласованию с командованием советских воинских частей, приближающихся к границам Польши, должен провести через линию фронта большую партию женщин, стариков и детей из еврейского гетто, намеченного фашистами к немедленной ликвидации. Отряд выполняет свою трудную боевую задачу, но сами партизаны почти все до единого гибнут в неравной схватке с фашистскими карателями, прикрывая своим огнем отход женщин и детей. Книга З. Ненацкого "Гнездо предателей" повествует о тяжелой, полной настоящего героизма борьбе с реакционным польским подпольем, с вооруженными бандами на восточных границах Польши в первые послевоенные годы. Несомненным достоинством этой интересной, написанной на документальном материале книги является то, что внимание автора сосредоточено здесь не на фабульной, сюжетной стороне, а на характере, переживаниях, раздумьях молодого польского коммуниста, который с риском для жизни проникает во вражье логово, помогая разоблачить и обезвредить опасную банду, терроризировавшую всю округу. В отличие от Р. Клыся и З. Ненацкого, молодой писатель Е. Красицкий в романе "Из одной глины" (1961) рассказывает о сегодняшнем дне, о нынешнем Кракове. Это весьма любопытная и своеобразная книга, написанная, надо думать, не без воздействия известного советского фильма "Дом, в котором я живу", книга с теплым и мягким юмором, знакомящая читателей с большими и малыми делами обитателей одного из новых жилых корпусов на окраине Кракова. В центре романа Р. Ляссоты с несколько неоправданно альковным заглавием "Ночь любви" (1962) - сложные этические и моральные проблемы. Его герои - трое студентов, в сущности, неплохие парни, которые, соблазненные мечтой о "красивой жизни", решаются на ограбление чужой квартиры и становятся невольными виновниками смерти человека. Писатель на примере своих сбившихся с пути героев стремится развенчать некоторые "идеалы" и мифы, привлекающие определенную часть молодежи, показывая и обнажая оборотную сторону индивидуалистической морали. Разумеется, далеко не все из перечисленных здесь книг одинаково удачны. Мне представляется, например, что та добрая интонация, с какой Е. Красицкий повествует о жителях большого стр. 196 -------------------------------------------------------------------------------- краковского дома, постепенно переходит у него в этакое снисходительное благодушие. Он незаметно для себя, "добру и злу внимая равнодушно", стремится уже нигде не высказать своего мнения, ничем не обнаружить своего авторского "за" или "против". Что же касается Р. Ляссоты, то он вначале намеревался показать более широко тот круг интеллектуальных проблем, ту обстановку разносторонней духовной жизни, какой живет сегодня современная молодежь, студенчество. Криминальный мотив появляется в книге Р. Ляссоты совершенно неожиданно. Характеры героев сразу мельчают. Самый интересный и яркий из них - Виктор, парень умный и добрый, с нелегко и нескладно сложившейся судьбой, влюбленный в красавицу Басю, "вдруг" превращается в мрачного вдохновителя задуманного молодыми преступниками "предприятия". Автор стремится на скорую руку подвести еще и идейный багаж под их злодеяние. Оказывается, что все трое одержимы, помимо мечты о роскошной жизни, чисто раскольниковским комплексом - желанием испытать свою волю и стойкость, преступив через один из главных принципов общечеловеческой морали. Юной подруге Виктора, после содеянного им преступления, автор уготовил еще более искусственную роль современной Сони Мармеладовой, которая решает пострадать вместе с любимым, разделить его горестную участь... И все-таки, несмотря на отдельные срывы и просчеты, молодые писатели продолжают с разных сторон показывать облик сегодняшней Польши, ставить проблемы, которые подсказывает и выдвигает сама жизнь. Представляются в этой связи интересными искания молодого вроцлавского прозаика М. Патковского, последовательно и упорно разрабатывающего в своих произведениях современную тематику. В первом романе "Хармонийка" (из быта вроцлавского студенчества) М. Патковский нарисовал характер довольно симпатичного, на первый взгляд, парня (друзья называют его "Хармонийкой" за его виртуозную игру на губной гармошке), который, однако, как говорится, плывет по течению. В лице Хармонийки доведена до предела мораль бездумного, стихийного скольжения по жизни. Герой, совершенно не задумываясь над последствиями, делает то, что ему заблагорассудится. Сперва это чаще всего невинные вещи, которые можно "списать" на юношескую непосредственность и порывистость его натуры. Однако дальше он, так же "не задумываясь", начинает совершать и более серьезные проступки: "заимствует" золотые вещи у своей квартирной хозяйки, заводит "невинный" роман с приглянувшейся ему девушкой, чуть было не кончившийся для нее весьма трагично... У него появляется даже "философское обоснование" своей безвольной жизненной позиции. Хармонийка говорит, что он как бы дремлет "внутри кокона", пока не пробьет его час, не произойдет нечто важное, что существенно изменит весь ход его жизни. "Вокруг мир, за твердой, хотя и прозрачной оболочкой кокона, стр. 197 -------------------------------------------------------------------------------- а внутри - я,- рассуждает герой. - И уж если разрушать кокон, то ради какой-то настоящей цели. Я боюсь жить ради какой-то мизерной, ничтожной идеи". Но в ожидании, пока пробьет его час, он предпочитает заниматься ничегонеделанием. Пожалуй, одна из главных проблем "Хармонийки" - мысль об ответственности человека перед обществом, перед остальными людьми. Писатель как бы говорит здесь, "что человек "е может жить, не задумываясь, не отдавая себе отчета, как он живет. В своей новой повести "Полдень" М. Патковский продолжил этот поиск современного героя, современной проблематики уже на ином жизненном материале, попытавшись запечатлеть в характере персонажа какие-то активные, творческие качества. Главный герой повести - молодой каменщик-рационализатор Анастазы. Он своего рода антипод Хармонийки. В отличие от мятущегося, раздерганного Хармонийки, который не знает, чего он хочет, Анастазы, этот несколько грубоватый парень, уверен в себе, он настойчиво бьется над решением той технической задачи, которая занимает его думы. Нередко он просиживает ночи напролет над своим проектом, конструируя камнедробильный комбайн. Стремление создать его продиктовано жизненной необходимостью - парень работает в карьере, вместе со своими товарищами подвергаясь ежедневным опасностям; когда приходится рвать породу, он глотает вместе со всеми въедливую каменную пыль, что, словно ржа, разъедает легкие... Упорная ночная страда Анастазы над проектом вызвана, таким образом, не его честолюбивыми устремлениями, а другими, более важными причинами. Примечательно, что он, например, с удвоенной энергией принимается за модернизацию своего проекта, который ему уже дважды "заворачивают" равнодушные чиновники из министерства, как раз после того, когда в результате аварии при взрыве погибает один из друзей Анастазы, придавленный тяжелой каменной глыбой. Духовная цельность натуры Анастазы определяет и стойкость его чувства к медичке Беате, весьма экстравагантной и взбалмошной молодой особе, приехавшей в городишко на практику из Варшавы и томящейся в "этой дыре" по веселой, беззаботной столичной жизни. Беату несколько шокирует "провинциальная" прямолинейность Анастазы, с какой он признается ей в своих чувствах, ожидая такого же прямого ответа и от нее самой, его наивное стремление оградить ее от других поклонников. Некоторые польские критики довольно сдержанно приняли последнюю книгу М. Патковского, увидев в ней лишь модернизованный вариант пресловутого "производственного романа", слегка "оживленный" "любовной интрижкой". Один из рецензентов, говоря об этой повести, не без иронии писал, что герой М. Патковского - это "рационализатор-честолюбец, который под облагораживающим воздействием труда и любви перековывается в "поло- стр. 198 -------------------------------------------------------------------------------- жительного" члена общества и достойного гражданина". Критик увидел в книге М. Патковского лишь антисхему и ничего больше. Конечно, в этой повести М. Патковского далеко не все одинаково удачно. В частности, не совсем оправдан, додуман до конца сам прием повествования от первого лица, который по временам связывает писателя, заставляя его сбиваться с принятой на себя роли героя-рассказчика. Есть в ней и известная эскизная незавершенность, неразвернутость некоторых характеров и ситуаций. Но едва ли справедлива ирония критика относительно "честолюбца Анастазы" и его романа с Беатой. "Роман" как раз помогает лучше понять характер героя, опровергая, кстати сказать, тезис о "честолюбии" молодого рабочего. Его разрыв с Беатой, назревающий к концу повествования, предопределяется серьезными внутренними причинами. Анастазы, которого Беата продолжает считать весьма недалеким, ограниченным малым, за это время успел духовно вырасти, перемениться, в то время как она продолжает разыгрывать все ту же ультрасовременную столичную "интеллектуалистку". Словом, разрыв героев порожден скорее разницей мировоззрений, чем их "сословным" несоответствием друг другу. Это - конфликт современный, характерный для новой польской действительности, верно подмеченный и запечатленный молодым прозаиком. * * * Молодая польская проза - это десятки различных творческих индивидуальностей, сотни названий книг, и каждый день прибавляет к ним новые заглавия и имена авторов. Она переживает сейчас сложный период своего становления, поэтому рано еще подводить окончательные итоги, выносить безапелляционные суждения (вроде сопоставлений с модными зарубежными новинками, типа "Лолиты"). Мы стремились лишь рассказать о наиболее характерных тенденциях в творчестве молодых прозаиков, проследить, в каких направлениях наиболее успешно развиваются их поиски. Молодые прозаики еще не добились решающих творческих побед. Но это во многом объясняется как раз их молодостью, недостаточной жизненной "оснащенностью" их книг. Многое им еще предстоит преодолеть, освободиться от многих наносных влияний в поисках самостоятельной дороги в искусстве. Впрочем, сегодня для их успешного старта есть необходимые условия. Как сказал в своем выступлении на съезде польских писателей председатель Союза польских писателей Я. Ивашкевич, "XXII съезд КПСС открыл перед литературой вообще, в том числе и нашей, широкие горизонты, наметил новые перспективы, не связывая ей крылья и не отягощая ее полета, как это бывало в прошлом". стр. 199