Меня часто спрашивают, когда и как я стал писателем. Как ни трудно, как ни невозможно дать ясный и точный ответ, я все же попытаюсь ответить на эти вопросы. Иногда я рассказываю об одном драматическом эпизоде моего детства. Я учился во втором классе в моем родном городе в Македонии. На уроке болгарского языка учитель Йордан Ацев вызвал меня, чтобы я прочел рассказ "Живко и его сестричка". Я встал и начал мычать -------------------------------------------------------------------------------- Статья написана по просьбе редакции "Вопросов литературы". На русском языке опубликованы романы Д. Талева "Железный светильник" (Изд. иностранной литературы, М. 1957), "Прешанские колокола" (Изд. иностранной литературы, М. 1957), "Ильин день" (Изд. иностранной литературы, М. 1958). стр. 182 -------------------------------------------------------------------------------- и заикаться - не выучил урока. Учитель молча подошел ко мне, и я качнулся, как веточка на ветру, от оглушительной пощечины. Так поступали тогда в подобных случаях. Весь класс притих. Учитель сказал: - После обеда приходи в библиотеку. В этот день в школьной библиотеке выдавали книги. Библиотекарем был мой учитель. Он дал мне маленькую книжку и велел прочесть ее к следующему разу. Держась за щеку, которая словно еще горела от удара, я прочел эту книжку. Когда я вернул ее, учитель заставил меня ее пересказать, а потом дал другую. Так шло дело, пока учитель не стал заставать меня у дверей библиотеки, - я нетерпеливо, дожидался возможности получить как можно скорее новую книгу. Я полюбил книги страстно. Иной раз мне кажется, что с этой большой любви и началось мое писательство. Но еще и до этого я любил до самозабвения слушать всякие сказки и рассказы. С этой моей любовью связаны и мои первые прегрешения. Тайком, даже ночью, убегая из дому, я навязывался в гости к тем соседям, которые умели хорошо рассказывать; по большей части это были ремесленники, которые длинными зимними ночами работали дома, развлекаясь интересными разговорами и рассказами. Случалось, что мои домашние в тревоге разыскивали меня посреди ночи по всему кварталу. Позже я во всей полноте испытал ту сладость, которую испытывает человек, когда он сам рассказывает, а другие слушают. В этой сладости немало и честолюбия, но когда тебе удается удерживать внимание окружающих, в это свое умение ты вкладываешь и все свои творческие силы - ощущение правды жизни и художественной правды, чувство слова и чувство меры. Не началось ли мое писательство тогда, когда я начал сам рассказывать, - еще раньше, чем я научился своей детской рукой держать перо? Более поздние мои воспоминания яснее. Я все лучше понимал, что писатель пишет, чтобы как можно более убедительно и прекрасно выразить свои идеи и влечения, чтобы передать, внушить их другим, чтобы как можно более ярко воплотить в произведении свое видение мира, показать свои знания о человеке и жизни, очертить самые смелые полеты мысли, раскрыть глубины человеческой мудрости, человеческой души вообще, найти облегчение для своей собственной души, освободить свой ум и сердце от мыслей и чувств, которые родились там и налились, как зрелый плод, которые стремятся на-широкий простор, и прежде всего - к сердцу и уму другого человека. Я понял также, что слово писателя - это и могучее, победоносное оружие борьбы, живая сила, которая облагораживает и возвышает человека, претворяет идеи в дела, двигает, толкает жизнь вперед, выше, к свету. Моими первыми "произведениями" были два нескладных стихотворения - одно говорило о горечи сиротства (в связи с ранней смертью моего отца), другое было словесным бунтом против турецких насилий в моем родном краю. Позже я прочитал "Под стр. 183 -------------------------------------------------------------------------------- игом" Ивана Вазова и почувствовал истинную силу писательского призвания, благородную роль писателя. Воздействие на меня романа Вазова было очень велико. Как известно, наш народный поэт описывает в нем страдания болгарского народа под турецким рабством, а когда я его читал, моя родная Македония все еще была во власти турок. Роман Вазова был у нас запрещен, за его чтение давали несколько лет тюрьмы. Я нашел его в комнате моего старшего брата, учителя и революционера, читал тайком, чаще всего ночью, и много раз слышал в это время, как за стеной отцовского дома грохочут сапоги турецких стражников. Перед глазами у меня было вдохновенное творение писателя, а в ушах, в ударах моего сердца звучала сама жизнь. Эта книга стала для меня ключом к большой и сложной тайне писательского творчества. Впоследствии я нашел и другие такие ключи, а золотой ключ мне дал великий Лев Николаевич Толстой. Все же я и теперь не могу сказать, что проник в эту тайну вполне... Есть такие вещи, которые мы только улавливаем в большей или меньшей степени, но есть и такие стороны душевной деятельности, которые остаются непроясненными, неисследованными, остаются в глубинах человеческой души. Приведу два примера, хотя их можно было бы привести гораздо больше. Мне и теперь не вполне ясно, как зарождается сюжет, и тем более неясно, Как оформляются, кристаллизуются в такой законченности где-то глубоко в сознании писателя те счастливые находки, возникающие в самом процессе письма, которые всегда так завершены, что их уже почти не приходится поправлять, и которые служат писателю таким ободряющим стимулом. Писатель может искать сюжет, но еще чаще сюжет приходит сам, хотя его не искали. Его приход, его зарождение может быть вызвано представлением о каком-либо далеком или близком событии, о каком-либо образе - современном или историческом, - может быть вызвано случайной встречей, пейзажем, песней, даже одной словесной или музыкальной фразой. Это только начало. Дальше сюжет катится и растет, как снежный ком. Так часто подходишь, правда, в общих чертах, к самому концу задуманного произведения, прежде чем приступаешь к полному осуществлению своего творческого замысла. Как все это начинается, как протекает, откуда приходит со всем тем неожиданным, что оно несет в себе, - мне еще неясно или, во всяком случае, часто остается неясным. То же и с неожиданными озарениями в самом процессе письма. Очевидно, творческая мастерская писателя намного больше, чем это может показаться; в ней есть еще некоторые... цехи, в которых работают очень усердно и очень искусно. И это относится не только к какому-нибудь одному точному, выразительному слову или сравнению, которое приходит вовремя, или к какой-нибудь неожиданной, "о яркой и очень нужной детали, которая словно сама явилась неизвестно откуда, но очень часто и стр. 184 -------------------------------------------------------------------------------- к более сложным выразительным или композиционным средствам, к целым эпизодам, сценам, обогащающим произведение. Естественно, не каждая выдумка писателя может стать основой сюжета. То, что станет сюжетом, ядром художественного произведения, приходит словно из какого-то особого места, задерживается в нашем сознании, все больше углубляется, все сильнее подчиняя себе нашу творческую волю. История болгарского народа очень богата событиями, выразительными образами, но я остановился на эпохе царя Самуила - именно эта эпоха и этот исторический образ ожили во мне, привели в движение мои творческие силы, разожгли во мне творческое воодушевление. Правда, центром болгарской державы Самуила была моя родная Македония, и это имело для меня какое-то значение, но гораздо больше меня волновал нравственный облик этого болгарского царя, его трагическая судьба. Почему писатель выбирает ту или иную эпоху или ту или иную историческую фигуру - тоже не всегда ясно. Художник выбирает не непременно самое крупное событие, самый внушительный образ, а то событие и образ, которые больше всего подойдут именно его творческой природе, оживут в нем, мобилизуют его творческие силы. Здесь я говорю преимущественно о себе, но при этом неизбежно в большей или меньшей степени затрагиваю и общие для всех писателей стороны творческого процесса. Есть писатели, для которых в писательском творчестве нет ничего неисследованного, тайного. Ну что ж, и я буду говорить о том, что всем ясно, но что не для всех писателей одинаково. Скажу несколько слов о моей писательской практике. Когда в моем сознании зарождается какая-либо идея, какой-либо сюжет, это уже надежное зерно, которое прорастает, пускает корни и может расти и развиваться дальше. Этот сложный процесс заканчивается полным, детальным построением, оформлением всего рассказа (повести, романа). Для меня "прояснение" замысла и есть самая важная, самая трудная работа, которую я должен проделать для каждой своей книги, - работа значительно более сложная и более продолжительная, чем само написание книги. Когда я пишу, мне остается только кое-что доработать, отделать некоторые детали, включить в книгу находки, возникшие в самом процессе письма. Самое важное проделано уже раньше, и часто до мельчайших деталей. Прежде чем сесть писать, я ясно вижу всю свою книгу, едва ли не страницу за страницей, как чужую книгу, которую я только что прочел и хорошо запомнил. Я не составляю письменного плана, а все держу в памяти - все нити рассказа, каждый образ, каждый эпизод. Всегда помню, с чего я начал, и всегда знаю, куда приду. Иначе можно заблудиться или в книге будут чувствоваться колебания, которые самым неприятным образом отразятся даже на языке. К еще более полной, совершенной ясности я стремлюсь и при самом написании рассказа, повести или романа. Я не переношу на бумагу ни одной фразы, пока я не услышу ее стр. 185 -------------------------------------------------------------------------------- внутренним слухом. На моих рукописях немного поправок, и это чаще всего - зачеркнутые слова. В процессе этого все более полного и всестороннего "прояснения" происходит и рождение, рост, вообще становление моих героев. Я должен сказать, что никогда предварительно не ставлю перед собой задачи создать такого-то героя, такой-то образ. Это неминуемо привело бы к схематизму, к грубой, отталкивающей тенденциозности. Мои герои рождаются, растут, выкристаллизовываются одновременно со всем рассказом (рассказом в широком смысле слова), они как-то сами встают перед моим внутренним взором вместе с общей картиной, по мере того как она вырисовывается постепенно, неравномерно, краска за краской, звук за звуком или вдруг возникает в неожиданной, бурной вспышке воображения. И все-таки самая большая моя забота - это образы, герои рассказа. С особенным напряжением я стараюсь уловить логику их развития, формулу-ключ их сущности, даже когда они несут в себе какие-то противоречия. Так образы вырастают монолитными, последовательными в своих поступках, верными своей природе, живыми, убедительными.. Стоит нащупать ту логику, которая содержится в каждом из них, и дальнейшая работа идет уже легче, - эта логика подсказывает и их язык, и каждый жест, и каждое действие, и они всегда остаются верны себе. Прототипов для своих героев я не ищу. Как писатель-реалист, я, разумеется, строю из материала, взятого из жизни, но мне хочется тешить себя иллюзией, будто герои моих книг - детища моего воображения, моей творческой воли, что это я их создаю. Это то наслаждение, которое испытывает, вместе с преодолением трудностей, каждый творец, каждый работник даже в "обычной жизни, - наслаждение, удовлетворение, радость от того, что ты сделал, создал что-то. В сущности, для того, чтобы долгие часы сидеть за письменным столом, не спать целые ночи, забывать о еде, преодолевать все досадные помехи будней, нужно немало физических сил. Большие душевные и физические силы нужны писателю, когда стенки его маленького человеческого сердца должны выдерживать напор того творческого напряжения, которое когда-то называлось вдохновением и без которого невозможно никакое творчество. Есть люди, которые не стали писателями или не стали хорошими писателями только потому, что им не хватило творческой воли, терпения или просто трудолюбия. Еще более необходимо писателю определенное мировоззрение, необходимо, чтобы перед ним лежала открытая дорога - пусть со всеми колебаниями, сомнениями и поисками, которые живут в человеческом сердце до последнего биения, пусть со всеми зигзагами, через которые проходит каждый жизненный путь. Писателю нужно мировоззрение и нужна дорога, для него опасна всякая идейная путаница и всякое бездорожье. Ему нужны твердость и устойчивость, нужна крепкая вера, достоинство, сознание долга и ответственность. Ему нужна культура, самая высокая культура. Нужно, чтобы писатель был крупной личностью, стр. 186 -------------------------------------------------------------------------------- потому что он участвует в творчестве всем своим существом, всей своей жизнью. Именно здесь надо добавить, что подлинное большое искусство высоконравственно. Оно свободно, дерзновенно, и всякое насилие, всякая ложь мельчит, оскверняет и губит его. И чего только нельзя было бы сказать еще о сложном писательском деле. Я набросал здесь лишь то, что всплыло в памяти, в сознании, как только я сел писать. Может быть, это не самое важное и это далеко не все, что может сказать писатель о своей работе. Но я кончу тем, с чего я начал: пощечиной старого моего учителя (вечная ему память!). Я испытываю непреодолимое желание и в конце помянуть эту решившую мою судьбу пощечину, - может быть, потому, что она вызвала у меня любовь к книге, внушила уважение к труду писателя, может быть, потому, что она научила меня необходимой творческой дисциплине, научила меня терпению, научила остерегаться лени и безделья. Память о той пощечине охраняет меня и от всякой чванливости. Пощечина моего учителя - или, может быть, суровая, строгая жизнь? стр. 187