(КОНЦЕПЦИИ "УНИВЕРСАЛИЗАЦИИ" И "ИНТЕГРАЦИИ" ЛИЧНОСТИ) Различие исторического и внеисторического подхода к личности отчетливо раскрывается в отношении к понятию единого общего типа "современного человека" (человека XX столетия) или даже человека вообще. Понятие "универсального человека", "человека современности" всегда вырастает из соотнесения его не с глубинными, определяющими, общественными и идейными факторами эпохи, а с другими, внешними - прежде всего с особенностями научно-технического прогресса. Человека нашего времени потому зачастую называют "машинизированным", "электронным", "космическим", "атомным". Выдвигаются и другие признаки. Понятно, некоторые из этих признаков являются общими для всего современного человечества, независимо от общественного положения и взглядов людей. Но эти признаки ни в какой мере не способны характеризовать главные духовные особенности человека наших дней; представление о человечестве как о безликой, нивелированной массе - сложно. В своей духовной сущности современное человечество чрезвычайно дифференцированно. Прежде всего оно делится на людей социалистического и капиталистического сознания. Уже одна эта очень глубокая межа не дает оснований для объединения всех людей нашей эпохи в неразличимом, безоговорочном унифицированном понятии "современный человек". стр. 3 -------------------------------------------------------------------------------- Высшее воплощение художественного идеала человека многие современные литературоведы усматривают в общих внеисторических определениях. Они объявляют себя сторонниками понимания личности, ориентирующегося не на определенную политическую концепцию, а на человечность в "широком" смысле этого слова, на вечные (в противоположность быстро преходящим социальным) гуманистические достоинства. Согласно такому взгляду, люди всегда и всюду подчинялись тем же извечным чувствам и стимулам, одинаково радовались, страдали, любили, любовались природой. В результате подобного подхода утрачивается восприятие нового, исторического в человеке, в его жизненной философии, в его отношении к обществу, в особенностях людей различных эпох, классов, сословий, их взглядов, этической и эстетической сущности. Исходное начало этого воззрения - ложное отчуждение общечеловеческого, всей этико-психологической сферы от исторического, трактовка их как начал антагонистических, взаимоисключающих. В чем же усматриваются общие, универсальные черты "современного человека", "человека XX столетия"? Каково его внутреннее содержание, особенности его интеллектуального, психологического и этического склада? Их ищут в двух плоскостях. Во-первых, говорят о раздробленности духовной сущности человека, во-вторых, - о машинизированной стандартизации. На почве внеисторического понимания человека возникает точка зрения, утверждающая в качестве характерного признака современной литературы стремление к "универсализации" человека, к "интегрированию" его морального облика, мышления и чувств. В свете этого взгляда литература на протяжении всего своего развития выражала тяготение людей к всеобщему, к преодолению всех разъединяющих их различий исторических эпох, поколений, классов, сословий. Сторонники теории интегрированного, универсального "человека современности" заверяют, что, наряду с остатками исторических признаков, даже у самых отдаленных друг от друга художников главенствуют сходные черты, передающие единый смысл эпохи и всеобщие свойства человеческой натуры. Именно они примиряют противоречия, сглаживают различия, на которые обречены своим временем художники. Концепция всеобщей "универсализации" и "интеграции" людей нашей эпохи ни в коей мере не противостоит точке зрения, провозглашающей конфликт личности и общества главной закономерностью современного бытия. По своему реальному содержанию эти взгляды совсем не являются взаимно исключающими; напротив, они закономерно взаимно порождают и определяют друг друга" представляют как бы оборотные стороны одного и того же явления. Отчуждение личности от общества, ее самоизоляция закономерно вызывает стандартизацию человека. Со своей же стороны "универсализация" и "интеграция" людей, в специфически "современном" понимании, обязательно влечет за собой разруше- стр. 4 -------------------------------------------------------------------------------- ние связей человека со средой, усиление в нем центробежных антисоциальных начал. Понятия "интеграции" и "универсализации" человека употребляются в определенном специфическом смысле. Они не могут быть соотнесены с могучим стремлением людей, народов всех стран к миру, к братству и взаимопониманию и наиболее полному усвоению лучших нравственных, культурных и эстетических ценностей. Широкое стремление прогрессивного современного человечества сделать все лучшие достижения всеобщим достоянием предполагает также распространение передовых социальных, этических и эстетических идей, украшающих душу и бытие людей. Понятие "интеграции" и "универсализации" человека XX столетия имеет мало общего с этим реальным могучим движением современности: некая духовная общность современного человека усматривается в тяготении к "раздробленности" души, в исчезновении каких-либо отчетливых, твердых идейных и нравственных принципов; абстрагируется понятие личности, нивелирующее всех людей в разных вариантах безликой отвлеченности. Характерно, что "универсальность" героя в художественном творчестве усматривается лишь в определенных специфических Проявлениях, всегда противопоставленных прогрессивному движению общества, в первую очередь - революционным движениям. Доктрина "всеобщего человека" используется зачастую для противопоставления гуманизма внеисторического гуманизму революционному, социалистическому. В соответствии с таким пониманием человека и гуманизма нередко получают искаженные истолкования творческие принципы и произведения советской литературы. В духе отвлеченной "объективности", полемически противопоставленной историческому, социальному, в зарубежной критике нередко трактуются многие крупные произведения советской литературы. Поучительна в этом смысле статья канадского литературоведа Давида Стюарта "Эпическая структура и значение "Тихого Дона" Михаила Шолохова", опубликованная в канадском журнале "Квинс Квортерли" (1960, т. XVII, N 3). Само понимание эпичности у Стюарта двойственно. С одной стороны, вполне обоснованно эпичность "Тихого Дона" он видит в том, что Шолохов, в отличие от западных писателей, живет в обществе, где есть связь между народом и интеллигенцией, между искусством и жизнью. Стюарт отмечает чрезвычайную жизненность и человечность образов романа "Тихий Дон", особенно Григория Мелехова, чувства которого понятны не только интеллигентам, но и широким массам народа, так как он переживал то же, что переживают эти массы: "Поэтому чувствуешь, что его произведение, подобно гомеровскому, является выражением национальной жизни и культуры, что оно одновременно является и великим и популярным, что его эстетические и этические компоненты большей частью неразличимы - стр. 5 -------------------------------------------------------------------------------- единство, которое почти никогда не достигалось западными писателями двадцатого века". С другой стороны, Стюарт свое понимание творчества М. Шолохова и эпичности вообще всецело подчиняет предвзятой точке зрения, построенной на противопоставлении в литературе социального и общечеловеческого начал, как якобы несовместимых, взаимно исключающих друг друга. Только в отталкивании от классового, исторического критик находит проявление правдивости, жизненности, драматичности, действенности искусства. Настойчиво подчеркивает Стюарт чуждость искусства конкретно-историческому человеку: предмет искусства - от трагедии о царе Эдипе до эпического повествования о Григории Мелехове - судьба человека вообще. Смысл духовной эволюции Григория Мелехова, основу убедительности его облика критик находит именно в отказе от классовых иллюзий, от попыток найти свою жизненную правду как у белых, так и у большевиков. Успокоение и искупление Григорий обретает лишь тогда, когда приходит к признанию устойчивости лишь самого существования людей, уравнивающего значимость всяких жертв и страданий, возвеличивающего осознанное подчинение личности непостижимому ходу человеческого бытия. Поэтому, заключает критик, роман Шолохова - это "не книга о путях становления коммунизма, а эпическая драматизация поисков человеком смысла и счастья". Источник человеческого обаяния Григория Мелехова автор статьи находит в его трагической попытке противопоставить себя развитию и нравственным нормам революции, в попытке найти свою более широкую, якобы "всечеловеческую" правду. С позиций же неопровержимой правды истории как раз процесс революционного преобразования природы человека, его новая, социалистическая сущность - наиболее высокая и сложная проблема общественного и интеллектуального бытия современности. Подмена исторической сущности человека подсознательными "всеобщими" отправлениями - одна из распространенных форм выражения антиреалистических тенденций. Лишенный исторической, социальной определенности человек есть не что иное, как умозрительная фикция, хотя в известных пределах тяга людей к единению существует. Но для своего полного осуществления эта тяга пока не имеет реальной жизненной основы, так как стремление к единству человечества встречает еще много преград, которые могут исчезнуть только в будущем. Абстрактная идея всеобщего "человека современности" неотделима от столь же абстрактного внеисторического восприятия самого понятия современности. Столь настойчивые попытки вытравить из концепции человека все признаки времени, истории никак не содействуют выяснению реального широкого общечеловеческого смысла искусства. Само общечеловеческое в таких трактовках теряет богатство своего стр. 6 -------------------------------------------------------------------------------- жизненного содержания, предстает ограниченным, однолинейным смыслом распространенных формул, лишенным разнообразия своих проявлений. Нельзя отрицать, что разнообразие общечеловеческого содержания современной мировой литературы находится в резком несоответствии с однообразием, даже, можно сказать, стандартностью ходячих, модных критических и эстетических концепций. Соответственно воззрению, находящему в историзме нарушение естественности и полноты облика героя, причину его обеднения, главная особенность изображения, человека в творчестве М. Шолохова, К. Федина, Л. Леонова и ряда других советских писателей старшего поколения зачастую усматривается в противопоставлении личности коллективу, в конфликте общих человеческих свойств и черт революционера, в отношении к жизни вне рамок времени и пространства, в раскрытии "универсальных" решающих факторов поведения людей. Стремление к историческому синтезу, согласно такой позиции, закономерно приводит к удалению от единичного, частного и ведет к абстракции и шаблону. Попытка провозгласить людей, далеких от движения истории, от революции, идеалом полноты и естественности духовной жизни, растворить социальное в общечеловеческом закономерно вызывает отрицание существенности типических отличительных черт эпохи, своеобразия советского человека. С такими взглядами связано отрицание принципа типизации вообще, как якобы мешающего свободному художественному раскрытию человека. Из столь узкого понимания личности делается вывод, противоречащий всему историческому опыту искусства, будто бы типизация, несмотря на силу обобщения, в известном смысле означает и "обеднение человека". Стремление противопоставить интересы личности интересам общества находит свое теоретическое подкрепление в попытках абсолютизации противоречия между законом борьбы и требованием гуманности; говорится о глубокой, существенной "контрадикции" между отношением к человеческому роду и отношением к определенным людям. Из этой предпосылки делается вывод, непосредственно касающийся революционного искусства, будто бы оно во имя общего, массы, истории пренебрежительно относится к судьбе индивидуальности, отдельной личности. Претензии апологетов "универсальности" на широту своего подхода к человеку на самом деле являются иллюзорными, предельно обедняющими духовное содержание личности и общества: из сферы искусства по существу выбрасываются особенности эпохи, отличительные черты бытия человечества. Само же понятие человечества сводится к совокупности множества отдельных индивидуумов, становится фикцией. Личность человека - многогранна, в ней нередко сочетаются различные духовные качества. Апологеты "универсальности" пытаются внушить читателю мысль о закономерности и равноправии всех этих свойств. Жизненная правдивость изображения чело- стр. 7 -------------------------------------------------------------------------------- века в соответствии с такой точкой зрения усматривается в уравнении добра со злом, низкого с высоким, благородного с пошлым. Отчетливо выраженное отношение к различным свойствам человеческой натуры в свете этого воззрения рассматривается как нарочитость, искусственное расчленение и искажение живого облика человека, нарушение жизненной истины. Соответственно этому в некоторых произведениях зарубежной литературы выражается ложное понимание гуманности: высокая нравственная требовательность рассматривается в них как нечто бессердечное, бесчеловечное, жестокое. И, напротив, снисходительное, всепрощающее отношение ко всякого рода антиобщественным, аморальным явлениям считается выражением гуманности, доброты, человечности. Сопоставление этих взглядов с нашей концепцией человека наглядно выявляет противоположность социалистического и буржуазного гуманизма. Еще М. Горький много сделал, чтобы раскрыть подлинный смысл всяких мнимогуманистических взглядов на природу современной личности. В статье "О пьесах", очень интересно намечая общую типологию человека современности, он, в частности, коснулся псевдоуниверсальной личности: "...о человеке, обладающем такими универсально гибкими взглядами, прекрасно и метко сказано: Что ему книга последняя скажет, То на Душе его сверху и ляжет". Горький противопоставил ему "самого драматического героя современности" - "человека миропонимания": "...он стремится изучить и понять мир в целях полного освоения его как своего хозяйства. Он - человек нового человечества, большой, дерзкий, сильный, - поэтому он так яростно ненавистен людям старого мира". Тенденция к "универсализации", к "раздробленности" сознания далеко не нова. Свое воплощение борьба основных противостоящих воззрений на духовный прогресс современной личности нашла во многих крупных произведениях XX столетия. Наиболее полное классическое художественное исследование этого процесса в русской литературе - "Жизнь Клима Самгина" М. Горького. Критическое содержание произведения Горького приобретает особенную действенность в органической связи с положительным социалистическим идеалом, всегда присутствующим в творчестве великого писателя. В основных противостоящих образах произведения - человека с пустой душой адвоката Клима Самгина и революционера Кутузова - представлены два главных антагонистических типа сознания нашей эпохи. Для Кутузова характерна целеустремленность, характерна определенность жизненной позиции. Разными сложными путями в направлении к идейной ясности развивается ряд других действующих лиц монументального произведения М. Горького. стр. 8 -------------------------------------------------------------------------------- Духовный облик Клима Самгина и внутренне близких ему персонажей, напротив, характерен все углубляющейся расщепленностью сознания, органической чуждостью всякой духовной целостности, тенденцией к внутреннему многоцентрию. Клим Самгин стремится занять "универсальную", то есть промежуточную позицию между революцией и реакцией. На протяжении всего произведения писатель раскрывает раздробленность сознания Клима Самгина. Во "всеобщей" личности Клима Самгина художник нарисовал процесс разрушения личности в буржуазном обществе, кристаллизацию эгоистического, индивидуалистического сознания, возникновение и крах попыток отыскать в жизни несуществующий третий путь, встать над борющимися классами. Клим Самгин - не только представитель определенного круга российской интеллигенции. Его образ и проблема цельности и "расщепленности" личности вообще имеют более широкое, общечеловеческое значение; проповедь "раздробленности" человека и в настоящее время активно выступает как антипод революционной идеологии, как активное или пассивно-скептическое отрицание социального прогресса. "Расщепленность" духовной сущности Самгина меняет свои формы. В первые годы своей сознательной жизни Самгин зачастую переживает острое чувство неудовлетворенности бесформенностью своего облика, отсутствием твердых границ своей личности. Его все время мучает мысль о необходимости принять какую-то общую идею бытия. В глубине души Самгин завидует жизненной целеустремленности людей типа Кутузова, в то же время боится их, испытывает к ним вначале скрытую, глухую, затем открытую враждебность. Причина этого не только в противоположности политических взглядов Самгина и Кутузова. Неприязнь Самгина к Кутузову, к людям ясной идеи вызвана постоянным ощущением своей духовной неполноценности, жизненной непрочности, как бы призрачности. Потому Самгин изредка подумывает о надобности иметь в душе некий стержень, чтобы приобрести внутреннюю уверенность, прочность, отграничить свою личность от всех других. Но раздробленность пустой души Самгина не допускает его занять какую-то отчетливую позицию в общественной жизни, заставляет беспринципно, приспособленчески болтаться между борющимися партиями. Скептически оценивая все знакомые ему идеи, Самгин не может найти ни одну удобную для себя. Все они к чему-то обязывают, определяют какую-то точку зрения на ход истории, на людей и события. Самгин же привык смотреть на жизнь как бы разными глазами. Потому-то люди ясных, твердых, особенно революционных убеждений порождают в нем, наряду с завистью и боязнью, постоянное желание принизить, упростить их, противопоставить им якобы особую сложность своей натуры. Различие между ними и собой он видит только в том, что они стр. 9 -------------------------------------------------------------------------------- умеют казаться верующими или неверующими, в то время как его внутренняя свобода состоит в отсутствии как "твердой веры", так и "устойчивого неверия". Климу Самгину кажется, что "в него извне механически вторгается множество острых, равноценных мыслей. Они - противоречивы, и необходимо отделить от них те, которые наиболее удобны ему. Но когда он пробовал привести в порядок все, что слышал и читал, создать круг мнений, который служил бы ему щитом против насилия умников и в то же время с достаточной яркостью подчеркивал бы его личность, - это ему не удавалось. Он чувствовал, что в нем кружится медленный вихрь различных мнений, идей, теорий, но этот вихрь только расслабляет его, ничего не давая, не всасываясь в душу, в разум. Иногда его уже страшило это ощущение самого себя как пустоты, в которой непрерывно кипят слова и мысли, - кипят, но не согревают". Скептическое мировосприятие Самгина, упивающегося своей духовной сложностью, в действительности чрезвычайно плоско. Клим Самгин органически не способен воспринимать все возвышенное, прекрасное. Все люди, кажется ему, только пробуют различные маски, чтобы найти одну, наиболее удобную и выгодную. Они колеблются, борются, спорят друг с другом, чтобы скрыть свою стандартность, бесцветность и пустоту. Так же рассуждают пошлые единомышленники Самгина, апологеты духовной раздробленности человека и в наши дни. Неспособность Самгина и его современных коллег избавиться от "расщепленности", бесформенности своей духовной сущности, отталкивание от определенности убеждений имеет свой практический общественный смысл. Это - забота о своем личном покое, нежелание сделать что-либо реальное для общества, стремление избавиться от какой-либо ответственности за судьбы своего народа, судьбы человечества. Самгину присуще чувство своей особой сложности и оригинальности. Человек пустой души, он чрезвычайно дорожит собственной призрачной "внутренней свободой", неприятием якобы стандартных, упрощенных идей, движущих партиями, массами. В отчуждении от них Самгин находит высшее воплощение духовной свободы человека. В то же время Самгин зачастую явно изнемогает, обессиливает в своих неисчислимых попытках остаться в стороне от могущественной передовой мысли, от самой логики реального исторического развития бытия. Объяснение этой своей видимой интеллектуальной и моральной истощенности он старается найти в особой тонкости своей натуры, даже в том, что он много сил истратил в борьбе против чужих идей, якобы шаблонизирующих мышление человека. Но неумолимая логика жизни неизбежно приводит Самгина ко все более отчетливому, мучительному и беспощадному осознанию своей пустоты, своей "расщепленности" и бесформенности. Особенно усиливают это тягостное ощущение столкновения Самгина с возрастающим могучим народным движением. стр. 10 -------------------------------------------------------------------------------- Своей кульминации болезненное ощущение "раздробленности" духовного облика Самгина достигает в его кошмарном сне в пошлом номере провинциальной гостиницы: "С бурной быстротой, возможной только в сновидениях, Самгин увидел себя на безлюдной, избитой дороге среди двух рядов старых берез, - рядом с ним шагает еще один Клим Самгин. День был солнечный, солнце жарко грело спину, но ни сам Клим, ни двойник его, ни деревья не имели тени, и это было очень тревожно. Двойник молчал, толкая Самгина плечом в ямы и рытвины дороги, толкая на деревья, - он так мешал идти, что Клим тоже толкнул его; тогда он свалился под ноги Клима, обнял их и дико закричал. Чувствуя, что он тоже падает, Самгин схватил спутника, поднял его и почувствовал, что он, как тень, не имеет веса. Но он был одет совершенно так же, как настоящий, живой Самгин, и поэтому должен, должен был иметь какой-нибудь вес! Самгин высоко поднял его и швырнул прочь, на землю, - он разбился на куски, и тотчас вокруг Самгина размножились десятки фигур, совершенно подобных ему; они окружили его, стремительно побежали вместе с ним, и хотя все были невесомы, проницаемы, как тени, но страшно теснили его, толкали, сбивая с дороги, гнали вперед, - их становилось все больше, все они были горячие, и Самгин задыхался в их безмолвной, бесшумной толпе. Он отбрасывал их от себя, мял, разрывал руками, люди лопались в его руках, как мыльные пузыри; на секунду Самгин видел себя победителем, а в следующую - двойники его бесчисленно увеличивались, снова окружали его и гнали по пространству, лишенному теней, к дымчатому небу; оно опиралось на землю плотной, темно-синей массой облаков, а в центре их пылало другое солнце, без лучей, огромное, неправильной, сплющенной формы, похожее на жерло печи, - на этом солнце прыгали черненькие шарики". И претензии современных сторонников "универсального" человека, находящих признаки духовного прогресса и богатства личности в ее многоцентровости, освобождении от каких-либо идей, так же иллюзорны, как и представления Самгина. Они, как и Самгин, хотят во имя своей мнимой самоценности закрыть глаза на ход истории, отвернуться от реальных движущих сил общественного развития, но итог подобных претензий всегда одинаков - неодолимый подлинный исторический прогресс человечества беспощадно сметает их со своего пути. Представления об универсальном "человеке современности", человеке XX века, homo sapiens наших дней обычно возникает в недрах воззрений, так или иначе нивелирующих личность, будь то теория машинизированности, "стандартизации" человека или в известном смысле противостоящая ей экзистенциалистская проповедь духовного распада. Портрет "всеобщего человека" XX века, рисуемый иными зарубежными литераторами, - плод неразборчивого внеисторического и внесоциального смешения совершенно противоположных явлений. стр. 11 -------------------------------------------------------------------------------- Они - в плену сверхмодной и, можно сказать, уже ставшей сверхшаблонной экзистенциалистской идеи абсурдности бытия, ощущения невозможности понять смысл и связь происходящих в мире явлений, ощущения беспомощности и одиночества человека. Всеобъемлющий облик человека нашей современности, спонтанное определение его "я" усматривается ими в духовно распавшемся, почти парализованном герое Беккета - инвалиде Молло. Этот полуживой персонаж с его раздробленным сознанием, мучительно пытающийся вспомнить свое имя, "определить себя", провозглашается выразительным символом человека XX века. Бесплодные усилия почти полностью парализованного мозга Молло - это стремление человека, столь же трагичное, сколь и гротескное, понять смысл и значение окружающих его картин и явлений. В то время, когда человеческий интеллект пролагает космические пути, использует в промышленности крупнейшие открытия ядерной физики, исследует обратную сторону луны, писатель фиксирует человеческий образ в виде того существа, с трудом понимающего простейшие вещи, выпавшего из жизни, чья потребность сведена к умению позвать мать и почувствовать радость, ощутив ее запах. Отсюда концепция человека нашей эпохи, ощущающего себя беспомощным, изломанным, больным существом, который бесследно исчезнет с земного шара, в безответственном порыве уничтожив вместе с собой весь земной шар. Представление о развитии героя, жизни и литературы наших дней как все более усиливающегося тяготения к "многоцентрию", к уравнительности всех добрых и злых свойств личности, воспроизведению человека как совокупности самых различных качеств нашло свое воплощение в ряде произведений литературы. Таких, в которых нет ничего, кроме предсмертной судороги героя. Здесь нет руки писателя-посредника, есть только ледяной ливень слов предсмертного хрипа из безнадежного и темного облака, которое называется человек. Авторы передают хаос слов в таком виде, как он существует в подсознании человека - в их туманной аутентичности, в асимметричных потоках ассоциаций, в утрате границ между прошлым и настоящим, действительностью и сновидением, между собой и другим, временем и моментом жизнью и смертью. Гуманный характер таких произведений усматривается в исповеди человека, обреченного творить великое посредством зла, которое после страдания и искупления утверждает такого человека в вечности. Авторы идентифицируют предателя и преданного, например Иуду и Христа, представляют их в виде диалектического единства противоположностей; каждый из них по-своему выражает высшее предначертание. Эта теория, по словам сторонников "универсальной" концепции человека, имеет высокое и всеобщее моральное, гуманистическое значение. На самом же деле теория "универсальности" современного человека, неизбежности сочетания в нем противоположных начал, стр. 12 -------------------------------------------------------------------------------- взаимопроникновения добра и зла по своей сущности не дает почвы для реального духовного совершенствования человека. Напротив, лишь истинность и прочность убеждений, резкое размежевание добра и зла, поддержка первого, нетерпимость ко второму - ясные нравственные критерии, вносящие подлинную человечность в концепцию развития современной личности. Сторонники универсального совмещения в современном человеке добра и зла зачастую пытаются обосновать свои взгляды ссылкой на якобы всеобщую антигуманность современного общества. Они высказывают взгляд, будто бы, кроме искусства, все сферы современного бытия чужды гуманности, поскольку реальная жизнь не дает полной свободы для совмещения несовместимого, лишь одно искусство при безграничности его психологических комбинаций дает возможность полной реализации гуманности. Потому нередко утверждается даже, что человек как человек в настоящее время существует только в художественном выражении - в искусстве. Ни философия, ни наука, ни социальные утопии не представляют возможности такой полноты отображения человека наших дней, внутренняя сущность которого заключается в "многоцентрии", тяготении к немыслимому, на первый взгляд, совмещению противоположных, взаимоисключающих духовных свойств. Ответ на загадку величия выдающихся художников, по мнению сторонников "широкого" представления об универсальном человеке современности, заключается во "всеохватывающей природе" человеческой души. В сотнях книг и статей в разных вариантах бесконечно повторяется неразборчиво сниженное, индивидуалистическое понимание этой "всеохватывающей", "широкой" природы личности, утверждается, будто человек соединяет в себе все - величие и низость, надежду, отчаяние, самоуничижение и сатанинскую гордость, всемогущество веры и всемогущество неверия, корыстолюбие и бессребренничество, страх боли и сладость боли, бунт, смирение и т. д. В этой "всеохватываемости" и усматривается сущность "широкой гуманной концепции" человеческой личности. Доктрина "всеобщего" человека зачастую используется для обоснования нивелирующего абстрагирования, стандартизации его облика в целях стирания общественных и идейных примет личности. Концепция "расщепленной" личности уже настолько раскрыла свою жизненную несостоятельность, настолько расходится с основным движением истории, что перестала пользоваться кредитом даже у многих антисоциалистических идеологов. "Раздробленная" личность всегда оказывается несостоятельной перед лицом жизненных испытаний, явно непригодной в случаях, когда нужно действовать, проявить волю и активность. Лишение человека внутренней целенаправленности мстит за себя, порождает людей, неспособных к практической устремленности. Вот почему в последнее время в реакционной литературе все чаще слышатся призывы возвра- стр. 13 -------------------------------------------------------------------------------- титься к "цельной личности". В противовес "раздробленному", "плюралистическому" человеку выдвигается идеал "нового", "цельного" человека. Но здесь взамен "раздробленности" выдвигаются однолинейные, мистифицированные теологические, атомизированные и всякие иные отвлеченные варианты личности. Герман Бешенштейн в своей работе, опубликованной в Торонто в 1958 году, видит будущее человечества в "новом человеке". По словам этого автора, человек начала века представал как личность, лишенная всякой определенности, как вопрос для самого себя, он открывал в себе многослойное "я" или целый ряд "я". Этому плюралистическому, "множественному" человеку противопоставляется истинное "я", внутренне устремленный человек, овеянный творческим духом бога. Вот он и объявляется "новым". "Новый" интегрированный человек при ближайшем рассмотрении оказывается совсем не новым, всего-навсего лишь модификацией старого отвлеченного нивелированного идеала личности. За рубежом в последние годы вышел ряд работ, отвергающих как устарелое целостное восприятие человека античности и Возрождения во имя условной религиозной или атомизированной интеллектуалистской отвлеченности. Особенно настойчиво распространяются воззрения, основанные на противопоставлении идеала полнокровного человека безжизненным идеалам теологического или механизированного искусства. Антиреалистические условные воззрения на человека развиваются в последние годы в самых различных вариантах - от теологической христианской отвлеченности до проповеди сверхмодной кибернетической или атомной автоматизированной личности. Недавно в нашей прессе уже подвергся критическому разбору ряд работ, основанных на подобных взглядах, вроде, например, статьи западногерманского профессора Герберта фон Эйнема "Образ человека в современном искусстве", развивающей концепцию абстрагированной личности. Все подобные сочинения, несмотря на множество всякого рода различий, исходят из общего положения о переключении самосознаний современной личности из предметного мира в сферу отвлеченности. Отсюда делается заключение об исчерпанности реализма. Как правило, при этом повторяются модные рассуждения о неустойчивости современного бытия, его непрочности и зыбкости, об одиночестве, обреченности и даже "анонимности" человека, отсутствии под его ногами твердой почвы. Поэтому реалистические средства выражения объявляются бессильными для изображения интеллектуального бытия современного человека. Для подтверждения своих воззрений сторонники мистифицированной концепции человека, отбрасывая реальные жизненные черты людей, провозглашают отвлеченность наиболее реальной, наиболее соответствующей мировосприятию человека "атомной эпохи", далекого от примитивной "приземленности", устремленного к сфере абстрактных интеллектуальных представлений. стр. 14 -------------------------------------------------------------------------------- В последнее время даже многие сторонники модернизма отказались от апологии дегуманизации, обесчеловечения искусства, поскольку развитие жизни наглядно раскрыло отрицательные стороны этой позиции, не дающей возможности влияния на сколько-нибудь широкую аудиторию. Наоборот, сейчас всякими способами отвергается мнение, что абстрагирование дегуманизировало искусство; утверждается, что, поскольку материей искусства является внутренняя жизнь художника, оно всегда человечно: каковы бы ни были взгляды автора, его индивидуальность всегда присутствует в художественном произведении. Однако, даже по мнению некоторых сторонников модернизма наших дней, искусство дегуманизируется, переходя в сферу последовательной, "чистой", "герметической" обесчеловеченности. Большей частью стремление представителей современного теологического или "атомного" мышления к отвлеченности, к беспредметности изображения человека исходит из неопределенности, иллюзорности идеала, невозможности предметного образного его воплощения, поскольку он не выдерживает проверки жизнью. На сцену поэтому выдвигается идеал абстрактной личности, якобы воплощающей высшую духовную сущность, неуловимую для вещественного образного воспроизведения, - личности, диктующей отвлеченность его передачи. Облик спекулятивного отвлеченного человека в своей бесплотности неприемлем и неестествен для искусства, верного реальности. Потому религиозные и иные мистифицированные концепции человека теперь все чаще обращаются к абстрактному искусству, якобы более способному передавать внутренние духовные сущности. В противоположность "универсальным" и отвлеченным личностям, не желающим - связывать себя определенностью идейных убеждений, общественной ответственностью, старающимся отвернуться от истории, советская литература утверждает тип целеустремленного героя, одухотворенного идеалом строительства нового мира. Этот тип человека нашел в литературе богатейшее, разнообразное художественное выражение. При единстве общего идеала человека наши крупные писатели чрезвычайно отличны друг от друга в своих индивидуальных особенностях, в восприятии действительности, характере ассоциаций и образов. Облик нашего передового современника, противостоящий "расщепленной" личности, превосходно передан в размышлениях лирического героя книги В. Луговского "Середина века". Отличительная черта этого героя - гуманистическая целеустремленность, сознание того, что мы сыны своего времени, созидатели большого человеческого мира. Цикл "Середина века" проникнут стремлением поэтически осмыслить новое духовное содержание человека эпохи. Автор с большой силой обобщения передал сращенность судьбы каждого про- стр. 15 -------------------------------------------------------------------------------- стого человека с судьбой эпохи, чувство ответственности каждого за ход истории. Гуманизм Луговского, как и других советских писателей, проявляется и в непримиримости ко всему тому, что нередко делает людей "маленькими". Отсюда берет начало действенное стремление духовно возвысить каждого рядового человека. Общие контуры социалистической концепции личности отчетливо вырисовываются во вдумчивом размышлении о нашей эпохе и облике нашего современника: Я был участником событий мощных В истории людей. Что делать мне - Простому сыну века? Говорить О времени, о том неповторимом, Единственном на свете. О гиганте, Который поднялся над всей землей, На плечи взяв судьбу и жизнь планеты. Как единична жизнь! В мозгу людей Миры летят и государства гибнут. В ночном раздумье человека ходят Народы по намеченным путям, И все же ты лишь капля в океане Истории народа. Но она - В тебе. Ты - в ней. Ты за нее в ответе. За все в ответе - за победы, славу, За муки и ошибки. Поэтически воспроизводя и осмысливая движение современной истории, советские писатели видят определяющие приметы бытия середины века прежде всего в новых отношениях личности и общества, человека и государства, открытых социализмом. Перед глазами художника нового мира встают все сложные трагические конфликты эпохи. Но он убежденно отвергает пессимистические воззрения, абсолютизирующие, возводящие в вечный неодолимый закон неизбежность подавления личности безжалостной громадой общества. Напротив, он глубоко уверен во всепобеждающей силе основных закономерностей социализма, в движении человечества к гармонии общества и личности. стр. 16