Общеизвестно, что читатель подчас мысленно переносится за тридевять земель и переживает судьбы людей, не имеющих с ним ничего общего, например, жизненные перипетии "Заводовладельца"1 или "Человека, который смеется". Отсюда стремление избавиться от земной оболочки, привязывающей его к определенному месту в пространстве и к собственной, порядком надоевшей судьбе. Вот почему человек, углубившийся в книгу, норовит усесться или улечься покомфортабельнее, чтобы тело как можно меньше мешало полету фантазии и не напоминало назойливо о себе. Обычно он кладет ноги на стол, подпирает голову ладонью или принимает какую-нибудь иную непринужденную позу. Одним словом, он старается так пристроить свою грешную и доставляющую одни неудобства телесную оболочку, чтобы она -------------------------------------------------------------------------------- На русском языке публикуется впервые. Рисунки автора. 1 Имеется в виду роман французского писателя Жоржа Онэ "Maitre de forge", 1882. стр. 241 -------------------------------------------------------------------------------- оставила его наконец в покое и не заявляла о своих правах на его душу. Поэтому-то подавляющее большинство человечества и читает в постели. Дело тут вовсе не в том, что чтение - пристрастие лежебок, а в том, что лежебочанье - пристрастие читателей. В трамвае читатель тяжело висит на поручне, как сладкая и спелая груша. В поезде он имеет тенденцию водрузить ноги на противоположное сиденье или на колени своих спутников. Кое у кого диван, оттоманка, софа и даже шезлонг вызывают эротические ассоциации, во мне же эти располагающие к уюту предметы вызывают ассоциации читательские. Нация, проглатывающая самое большое количество чтива, - англичане, вот отчего они и придумали самые удобные в мире кресла. Продукция английских романистов соответствует уровню производства кресел. Я еще не встретил ни одного человека, который бы читал, держа в руке гирю или подпрыгивая на одной ноге. Только при самых неблагоприятных обстоятельствах мы читаем стоя. Читателю нужен максимум равновесия и стабильности. Центр его тяжести должен иметь весьма солидную опору. Представления об удобстве, конечно, бывают разные. Мальчишкой я любил читать, лежа под кроватью, если речь шла о серьезной литературе или о книге, на которую был наложен родительский запрет; между тем как приключенческие романы и описания путешествий я полнее всего воспринимал, раскачиваясь на ветви великолепного ясеня. Крона его напоминала джунгли. "Хижину дяди Тома" я читал под чердачными балками, а "Трех мушкетеров" - верхом на заборе. Самое сильное читательское переживание мне довелось испытать, когда я, согнувшись в три погибели, сидел на последней перекладине стремянки. Но что это была за книга - я уже не припомню. Теперь бы я, понятно, не решился на подобные читательско-гимнастические упражнения. Круг моего чтения стал несколько более сложным. Ума не приложу, какое нужно занять положение, чтобы читать, к примеру, "Историю жирондистов" Ламартина или сочинения Фрейда. Читающий человек ищет одиночества. Во-первых, в этот момент он совершенно беззащитен перед любым ближним, а во-вторых, чтение - занятие в высшей степени антиобщественное. Если рядом с вами кто-нибудь уткнул нос в книгу, считайте, что его нет возле вас, он витает в ином мире, находится в совсем ином обществе. Вы же для него - пустое место. Человек, погруженный в чтение, всегда внушает неприязнь тому, кто в эту минуту не читает. Он себе ухмыляется или морщит лоб, а какая у него на то причина - поди-ка отгадай. Читающий настолько далек от вас, что вы невольно начинаете ломать голову, что бы такое подстроить ему в от- стр. 242 -------------------------------------------------------------------------------- местку за это оскорбительное пренебрежение. Посему, если хочешь читать, - уединяйся. Этак безопаснее. Люди с сильно развитым семейным инстинктом недаром читают вслух. Сознание подсказывает им, что стоит только погрузиться в безмолвное чтение, как сразу же выпадешь из круга семьи. При всем почтении к литературе нельзя не признать: только что прочитанная книжка возбуждает в нас легкое отвращение, подобно тарелке, с которой мы только что ели. Мы убираем ее подальше, чтобы она даже на глаза ее попадалась. И только неблагодарные люди вроде меня, захлопнув книгу, оставляют ее валяться тут же, где попало. Но, я думаю, не найдется на свете вещи, которой бы мы пренебрегали больше, чем прочитанной газетой. Пожалуй, самое жестокое оскорбление - сказать человеку, что тебе до него столько же дела, что и до прочитанной газеты. Добропорядочный читатель разрезает книгу медленно, для него это своего рода лакомство; здесь прочтет пару слов, там выхватит фразу, заранее глотая слюнки, как гурман, который осматривает накрытый к обеду стол. А когда книга уже разрезана, начинается обряд усаживания: он взгромождается на стул, долго ерзает, пытается поудобнее пристроить голову, затем ноги, пока вдруг не поймет: вот так... теперь в самый раз... Просто удивительно, в каких ужасающе скрученных позах читаются порой книги. Перевел с чешского Олег МАЛЕВИЧ. стр. 243