О Жюле Берне и Уэллсе можно с таким же успехом говорить вместе, как и в отдельности. Каждый из этих писателей в каком-то отношении совсем не похож на другого и связан с иной традицией. Жанр приключений и путешествий, очень мало чем обязанный Уэллсу, числит Жюля Верна среди крупнейших своих представителей. Не потому ли современный подросток, для которого ни подводная лодка, ни самолет, ни телевизор давно не внове, читает Жюля Верна с таким увлечением? Жанр социально-философского романа, поднятый в конце прошлого века на такие высоты Уэллсом, вряд ли много почерпнул у Жюля Верна. И все-таки есть одна область, в которой они всегда стоят рядом, - область научной фантастики. Развитие научного знания по-своему определило не только различие и сходство обоих писателей в области научной фантастики, но в какой-то мере и различие избранных им жанров. Науку справедливо называют одним из демиургов нашего века, и для писателя прошлого века, избравшего ее своей темой, эта истина становилась ясной раньше, чем для других. Она определяла собой новизну его взгляда на мир. Уэллс жил позже Жюля Верна, и в его поле зрения вошло многое из того, по чему лишь скользнул взгляд Жюля Верна. Но исходный пункт у них был в известном смысле один. Вот почему современный читатель, вспоминая о прошлом научной фантастики, говорит прежде всего о Жюле Берне и Уэллсе. И правда, история этого жанра не знала более крупных имен. Современники тоже достаточно быстро их оценили. Прижизненная слава Жюля Верна была необычайно велика. Уэллс, едва успев написать несколько первых романов, стал мировой знаменитостью. И все же время еще больше подняло славу обоих писателей. стр. 116 -------------------------------------------------------------------------------- Современники могли сколько угодно зачитываться Жюлем Верном, но в серьезных историях литературы того времени его имя упоминалось лишь вскользь. Творчество Жюля Верна казалось лежащим где-то в стороне от основного направления литературы. Как ни был он велик в своей области, сама эта область не входила, по мнению критиков, в число полноправных литературных жанров. Даже Г. Лансон, очень широко трактовавший понятие литературы и введший в свою книгу раздел "Наука и философия", где упоминается добрый десяток ничего нам сейчас не говорящих имен, не вспомнил а ней о Жюле Берне. Оговорка, которую он делает, звучит теперь весьма любопытно. "Литература XIX века не будет закончена раньше XX или, быть может, XXI века, - пишет он. - Когда нас уже не станет, наши преемники откроют мыслителей, которые работали среди нас, рядом с нами и неведомо для нас". Жюль Берн работал среди французских писателей и отнюдь не был неведом для них, но все же значение его работы пришлось открывать потомству. Уэллс, напротив, очень быстро занял в изданных на Западе историях английской литературы положение если не классика, то, во всяком случае, очень большого писателя. Но делалось это явно в ущерб его фантастике. Преимущество отдавалось работе Уэллса в "законных" литературных жанрах. Время восстановило справедливость. Лансон в одном был безусловно прав: история литературы прошлого века дописывается в последующий век. Значение творчества писателя во многом определяется традицией, которую он породил. И если в XIX веке можно было еще сомневаться в том, что Жюль Берн окажет влияние не только на развитие научно-фантастического романа, то история ответила на этот вопрос положительно. Научно-фантастический роман и сейчас продолжает жить как отдельный жанр, и притом, если говорить о худших его образцах, жанр достаточно "отгороженный" от подлинно. художественного творчества. Но в нашем веке Поль де Крайф поднял научно-популярную литературу (некогда компонент научной фантастики) до такой степени художественной выразительности, какой далеко не всегда достигают произведения "законных" жанров. Синклер Льюис, Арчибальд Кронин, Митчел Уилсон и многие другие писатели накрепко утвердили в литературе понятие "роман об ученом". Герой, который прежде стоял по преимуществу в центре научно-фантастического романа, перешел в "законные" жанры и заметно потеснил их старых традиционных героев. Жюль Берн имел множество подражателей. Но не будь у него такого продолжателя, как Герберт Уэллс, - и сам процесс развития научно-фантастического романа, и процесс приобщения его к большой литературе, а в известной степени и растворения в ней, не был бы ни так ясен, ни так естествен. Впрочем, надлежит еще доказать, что Уэллс и Жюль Берн - представители одного и того же жанра научной фантастики. Для стр. 117 -------------------------------------------------------------------------------- современного читателя это не составляет сомнений. Для литературоведа, как легко проследить по нашим и зарубежным курсам английской литературы, не составляет никаких сомнений обратное. Аргументации читателя и литературоведа при этом примерно одинаковы. Оба они исходят из читательского восприятия. Разница только в том, что современный читатель исходит из своего восприятия, а литературовед из восприятия читателей прошлого века. Современники, разумеется, не сомневались в фантастичности романов Уэллса. Однако они считали, что от настоящей науки Уэллс необычайно далек. Если он и был для них представителем фантастической литературы, то уж, во всяком случае, никак не научно-фантастической, Об Уэллсе говорили как о писателе, который удачно использовал эту форму для целей, весьма далеких от подлинной, заслуживающей доверия, научной фантастики. Жюль Берн был в этом уверен не меньше других. В 1904 году он принял английского журналиста Чарлза Даубарна. "На меня произвел сильное впечатление ваш новый писатель Уэллс, - сказал престарелый романист. - У него совершенно особая манера, и книги его очень любопытны. Но путь, по которому он идет, в корне противоположен моему. Если я стараюсь отталкиваться от правдоподобного и в принципе возможного, то Уэллс придумывает для осуществления подвигов своих героев самые невероятные способы. Например, если он хочет выбросить своего героя в пространство, то придумывает металл, не имеющий веса... Уэллс больше, чем кто-либо другой, является представителем английского воображениях. Уэллс, впрочем, позволял себе думать иначе. В 1899 году, приближаясь к завершению первого цикла своих романов, Уэллс говорил: "Я ограничиваю себя исключительно тем, что считаю возможным. Я не хватаюсь за любую смелую идею, какая мне придет в голову, и я не ищу сенсаций. Я рисую будущее таким, каким, насколько я могу судить, оно и будет. Я отлично сознаю слабость своего воображения и готов допустить, что могу ошибаться, изображая картины будущего, но утверждаю, что перемены, мною предсказанные, - ничто по сравнению с тем, что действительно произойдет в течение ближайших двух столетий". Очевидно, Уэллс тоже отталкивался от идей, по его мнению правдоподобных и в принципе осуществимых. Только идеи у него были свои. Фантастический роман обращается не " узкому кругу ученых, а к самой широкой публике, и его правдоподобие не совсем то же самое, что научная правда. Если какая-то система понятий господствует в умах людей, то построенный на ней фантастический роман стр. 118 -------------------------------------------------------------------------------- покажется публике вполне убедительным, независимо от того, соответствует он правде науки или нет. В разные периоды эти два понятия - правдоподобие романа для читателя и научная его достоверность - могут сильно сближаться, но могут и весьма расходиться. Это зависит от многих условии. В разные периоды публика испытывает разный интерес к науке, ее достижения быстрее или медленнее становятся достоянием широких кругов, они бывают больше или меньше доступны для неспециалистов. Но, разумеется, с момента, когда утвердилась та или иная система научных воззрений, понятия правдоподобия и научной достоверности фантастического романа понемногу начинают сближаться. В 1647 году в Париже вышла книга Жана Бодуэна "Человек на луне, или Химерическое путешествие в Лунный мир, незадолго до того открытый Домиником Гонзалесом, испанским авантюристом, иначе именуемым Летучим Вестником". Герой этой книги, очутившись на необитаемом острове, решает перелететь на другой его конец, привязав к себе стаю птиц, которых он перед этим научил переносить всякие тяжести. Но тут выясняется, что птицы эти - с луны, и для них настало время ежегодного перелета. Так сеньор Тонзалее нежданно-негаданно попадает на чужую планету. В 1835 году Эдгар По написал фантастическую повесть "Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфалля", в примечании к которой он упоминал в числе прочих и роман Жана Бодуэна. Этот роман, по мнению Эдгара По, представлял собой разительный пример пренебрежения научной правдой. В отличие от Бодуэна, Эдгар По намеревался, по его словам, достичь правдоподобия при помощи чисто научных подробностей. Его герой достигал луны на воздушном шаре. Это ему оказалось нетрудно, поскольку ни он, ни автор, ни публика не знали, что преодолеть земное притяжение можно, лишь развив очень большую скорость. Кроме того, Эдгару По удобно было считать, что воздух, правда, сильно разреженный, есть на всем пространстве от земли до луны. Ганс Пфалль получал его из окружающей среды путем сгущения. Со времени опубликования книги Жана Бодуэна до появления повести Эдгара По прошло почти два столетия. Через каких-нибудь тридцать лет после По его способ казался Жюлю Верну уже не менее неправдоподобным, чем Эдгару По - способ Жана Бодуэна. В романе "С земли на луну за 97 часов 20 минут", (1865), известном также в одном из русских переводов как "Из пушки на луну", он предложил свое решение вопроса. Его герой достигают сферы притяжения луны в снаряде, которым выстрелили из гигантской колумбиады. Мы знаем теперь, что так тоже на луну не попадешь. Артиллерийское орудие, каким большим его ни отливай, все равно будет не способно сообщить снаряду вторую космическую скорость (11,2 км в секунду). Для нас роман Жюля Верна уже утратил правдоподобие. стр. 119 -------------------------------------------------------------------------------- Во времена Жюля Верна роман казался правдоподобным. Однако сам Жюль Берн прекрасно знал теоретические расчеты, делавшие ненаучным сюжет его книги. Это не остановило его - ведь эти расчеты были очень мало кому доступны. Правда и правдоподобие научно-фантастического романа сближались между собой с распространением знания. Развитие науки все ускорялось, публика становилась все образованнее. То, что казалось правдоподобным для одной эпохи, делалось неправдоподобным для следующей. Для Жюля Верна это был непререкаемый закон развития научной фантастики. Уэллс исходил из иного закона. Он знал, что закон Жюля Верна сохраняет силу до тех лишь пор, пока речь идет об эволюции и распространении одной и той же системы знаний. С того момента, когда одну систему сменяет другая, в силу вступает другой законе то, что казалось неправдоподобным вчера, завтра станет правдоподобным, а быть может, даже наглядным. Романы Уэллса не могли не показаться неправдоподобными Жюлю Верну, воспитанному на принципах ньютоновской механики. Но Уэллс и Жюль Берн принадлежали к тем поколениям, когда систему Ньютона сменила система Эйнштейна. И как ни был научно подготовлен. Жюль Берн, как внимательно ни следил он за развитием науки и техники, он не мог заметить этого поворота научных систем. Сам по себе научный переворот, собственно говоря, еще не произошел. Он только готовился. Эйнштейн опубликовал результаты своих многолетних выкладок в год смерти Жюля Верна. Если Уэллс раньше многих других понял, что мир стоит перед созданием новой физической теории, которая принесет с собой множество неизведанных проблем, то потому, что сам в известной мере интуитивно начал к ней пробиваться. Еще сидя на студенческой скамье, Уэллс сумел высказать несколько очень смелых и верных догадок в области новой физики. На втором курсе он набросал вчерне статью "Неподвижная вселенная", в которой критиковались некоторые положения классической физики. Несколько лет спустя Уэллс основательно переработал эту статью и попытался ее опубликовать. Это ему не удалось. Статья произвела на редактора впечатление совершенного безумия. Впоследствии Уэллс всегда гордился этой статьей и утверждал, что ему удалось, пусть в наивной форме, предвосхитить некоторые идеи Эйнштейна. Немалый интерес представляет и другая статья Уэллса, написанная и опубликованная вскоре после окончания университета, - "Новое открытие единичного". В ней Уэллс поставил проблему, метод решения которой был открыт много позже. Этот метод, названный статистической" физикой, сыграл огромную роль в развитии новой физики. Основоположник кибернетики Ноберт Винер считает, например, создание статистической физики событием более важным для науки, чем открытие теории относительности. стр. 120 -------------------------------------------------------------------------------- Но если в науке Уэллсу мешала недостаточная специальная подготовка, то даже приблизительное понимание общих, путей, по которым будет развиваться человеческое знание, открывало широкий простор перед его фантазией романиста. То, что Жюлю Верну представлялось неправдоподобным, оказывалось в свете новых принципов, может быть, и не всегда осуществимым, но, во всяком случае, совершенно правдоподобным. Среди книжек, о которых с таким презрением отозвался Эдгар По, была одна, достойная, как выяснилось в дальнейшем, совсем иного отношения. Вот что писал о ней Эдгар По: "В третьем номере "Америкен куотерли" помещен разбор одного из таких "путешествий"- разбор, свидетельствующий столько же о нелепости книжки, сколько и о глубоком невежестве критика. Я не помню заглавия, но способ путешествия еще глупее, чем полет нашего приятеля сеньора Гонзалеса. Путешественник случайно находит в земле неведомый металл, притяжение которого к луне сильнее, чем к земле, делает из него ящик и улетает на луну". Отзыв уничтожающий. Но не зачисли Эдгар По автора этой книги в число своих научных противников, об оригинальном способе путешествия на луну, описанном в ней, мало кто помнил бы спустя несколько лет. В изложении американского классика эта выдумка осталась достоянием литературы. Отсюда, по всей вероятности, Уэллс и заимствовал идею снаряда, с помощью которого мистер Кейвор ("Первые люди на луне", 1901) совершает путешествие на луну. Межпланетный снаряд мистера Кейвора был снабжен ставнями из материала, на который не действует земное притяжение. Эти ставни дали мистеру Кейвору возможность, открывая и закрывая их, произвольно менять ускорение. На одном этапе полета оно могло быть одним, на другом - другим. Снаряд мистера Кейвора оказался, таким образом, в положении ракеты, запускаемой со спутника, причем он же сам и был этим спутником, - иными словами, сам, же себя и выводил на орбиту, с которой отправлялся в дальнейший путь. В результате многие технические проблемы, над которыми тщетно бились герои Жюля Верна, да и сейчас еще бьется техническая мысль, перед путешественником Уэллса просто не вставали. В "Машине времени" предвиденье Уэллса нельзя назвать иначе как гениальным. После того как Майкельсон поставил свой знаменитый опыт, в физике была, казалось, пробита незаполнимая брешь. Опыт Майкельсона, вопреки давно установленному принципу относительности, который тот же опыт другими своими сторонами еще раз подтвердил, парадоксальным образом доказал постоянство скорости света. Примирить это противоречие удалось лишь после того, как встреченный насмешками Альберт Эйнштейн открыл относительность времени. Автор "Машины времени" не может, разумеется, претендовать на славу второго Эйнштейна, но, сопоставив несколько дат, можно получить представление о том, Как дерзка была его мысль и верна стр. 121 -------------------------------------------------------------------------------- интуиция. Опыт Майкельсона был поставлен в 1891 году. Эйнштейн открыл относительность времени в 1905 году. Уэллс высказал дикую, с точки зрения любого физика старой школы, мысль об относительности времени в 1895 году - за десять лет до Эйнштейна. С развитием и распространением идей новой физики эти два сюжета Уэллса, лишенные в свое время всякого правдоподобия, стали вполне правдоподобны. С вопросом о научности этих романов в узком смысле слова дело обстоит, разумеется, много сложнее. Сейчас нельзя не подивиться наивности и доморощенности аргументов, при помощи которых Уэллс во вводной главе своего первого романа доказывал относительность времени. Да и сам Уэллс, конечно, не мог верить в ту элементарную обратимость времени, на которой построен его сюжет. - Он тоже был вынужден оставаться где-то на грани между научной истиной и читательским правдоподобием. В этом смысле он мало чем отличается от Жюля Верна - только научная истина была для него истиной новой физики. О научности "каворита" судить сейчас совсем трудно. До тех пор, пока не исследована природа земного тяготения, все разговоры об антигравитационных материалах останутся в области научной фантастики. Но характерно, что и здесь Уэллс обратился к теме, на которой сейчас сосредоточился интерес писателей-фантастов, выросших на идеях новой физики. Интересно отметить, что в первом номере журнала "Техника - молодежи" за 1959 год появился рассказ В. Журавлевой "Звездный камень" о космическом корабле с антигравитационным двигателем, прибывшем к нам из другого звездного мира. Фантастика Жюля Верна для нас уже в значительной мере - фантастика минувшего. Фантастика Уэллса - в такой же мере фантастика будущего. Отсюда и заметна меньшая степень технической конкретности романов Уэллса. Жюль Верн исходил из предположений о том, какие плоды способна принести человечеству современная техника при условии ее дальнейшего эволюционного развития. Его романы были даже во "многом научно-популярными произведениями. Жюль Верн всегда стремился так построить сюжет, чтобы это дало ему возможность сообщить побольше сведений, накопленных человечеством в той или иной отрасли знания. Ведь всякое достижение его героев - очень прямой, очень непосредственный результат этой многолетней эволюции техники. Жюль Верн сумел написать несколько десятков романов, разрабатывающих различные технические проблемы. Зачастую он несколько раз возвращался к одной и той же проблеме. О покорении воздуха, например, Жюль Верн писал на протяжении всего своего творческого пути. Первый его роман назывался "Пять недель на воздушном шаре" (1862); В дальнейшем, однако, он решительно отдал преимущество летательным аппаратам тяжелее воздуха. В романе "Робур-завоеватель" (1886) изображен уже воздушный стр. 122 -------------------------------------------------------------------------------- корабль. Правда, слово "корабль" здесь не приходилось воспринимать как метафору. Летательный аппарат, описанный Жюлем Верном, в самом деле был кораблем, только с воздушными винтами, установленными на мачтах, носу и корме. Зато в романе "Властелин мира" (1904)" Жюль Берн изображает самолет с махающими крыльями, способный превращаться в автомобиль и подводную лодку. Техника развивалась, и Жюль Берн не отставал от нее. Более того, он все время несколько опережал развитие техники. У Герберта Уэллса положение было иное. Он тоже стремился извлечь как можно больше конкретных деталей из своих общих идей, но все-таки добиться этого ему было труднее. Он слишком далеко заглянул вперед, и техника будущего рисовалась ему лишь в самых общих чертах. Чем быстрее идет прогресс науки, тем труднее предсказывать конкретные формы будущего. Меняются не только машины и аппараты, сделанные на основании каких-либо сегодняшних принципов, - меняются сами принципы. Два десятилетия тому назад инженеры, работавшие над автоматизацией производства, придумывали интереснейшие кинетические системы. Сейчас часть этих систем оказалась ненужной, потому что появились новые счетно-решающие машины. Специалисты в радиотехнике упорно совершенствовали радиолампы. Но с внедрением в технику полупроводников в радиолампах вообще отпала нужда. Жюль Берн придумал множество остроумных приспособлений, которые должны были уменьшить силу толчка при выстреле из его колумбиады. Уэллс, придумав аппарат, способный произвольно менять ускорение, освободился от необходимости прилагать свою фантазию в этом направлении. Разумеется, новые принципы тоже требуют применения инженерной мысли. Расчистив поле от старого, наука задает инженеру множество новых задач. Но писатель-фантаст, освободившись от старого, не может сию же минуту заполнить свой роман столь же конкретными новыми данными. В 1957 году советский писатель В. Мелентьев мог уже в своей фантастической повести "33 марта" писать и об автомобилях, вернее, электромобилях, покрашенных полупроводниковой краской, которая в солнечные дни дает ток для двигателя, и о широком применении ультразвука в медицине, технике И Даже в рыбной ловле и т. п. Фантастика, построенная во многом на новых принципах, теперь, когда эти принципы выяснены и освоены, снова приобретает качества научно-популярной литературы. Но от Уэллса, завершившего свой ранний фантастический цикл шестьдесят лет назад, этого требовать трудно. Разработка деталей дает, как легко понять, больше материала писателю, нежели описание самих принципов. В этом одна из причин того, что Уэллс так быстро исчерпал свою научно-фантастическую тему. Он написал всего только шесть романов в своей ранней манере. Жюль Верн, как уже говорилось, написал их несколько десятков, не испытывая недостатка в сюжетах. Более того, после Жюля Верна сходные сюжеты еще долгие годы придумывали во стр. 123 -------------------------------------------------------------------------------- всех странах десятки его подражателей. Это не удивительно. Ведь провозглашение принципов новой физики отнюдь не остановило технического прогресса, основанного на старых принципах. И все же для Жюля Верна в конце жизни его тема была исчерпана. Это нетрудно увидеть по тем его романам, в которых ОН старался сохранить верность старой манере или не мог от нее уйти. Один за другим они оказывались недостойными имени Жюля Верна. Те же его вещи, в которых он пытается работать по-новому, не только не уступают ранним произведениям, но и заметно их превосходят. Жюль Верн не утерял ни богатства своей фантазии, ни своей творческой силы. Он просто исчерпал для себя свою старую тему. Причина этого лежала вне сферы "чистой" науки и техники. * * * Наивная вера Жюля Верна в благодетельные последствия научного прогресса безотносительно к социальному строю общества мало-помалу изживала себя. Современник Парижской коммуны, он не мог не почувствовать ограниченности своих буржуазно-либеральных иллюзий. Жюль Верн теперь лучше, чем прежде, понимал своеобразную "двуликость" научного знания - понимал, что наука может быть поставлена на службу добру и на службу злу. При теперешнем положении дел, опасался он, она скорее служит злу, чем добру. В изданном посмертно романе Жюля Верна "В погоне за метеором" рассказывается, как один из многочисленных жюльверновских чудаков-ученых, человек, совершенно непричастный к людским делам, сумел, исключительно ради научного интереса, привлечь на землю гигантский болид из чистого золота. Но этот научный эксперимент привел лишь к тому, что из-за золотого сокровища чуть не вспыхнула мировая война. Возмущенный изобретатель сбросил болид в море и с этого момента забыл о своем необычайном открытии. Отказывается передать свое открытие людям и герой другого позднего романа Жюля Верна, инженер Робур. Роман "Робур-завоеватель" кончается такой тирадой героя: "Мои опыты завершены, но отныне я полагаю, что ничто не следует делать раньше времени. Это относится и к прогрессу: успехи науки не должны обгонять совершенствования нравов. Надо идти путем постепенного прогресса, а не путем бурных переворотов. Словом, всему свой срок! Явись я сегодня, я пришел бы слишком рано, и мне не удалось бы примирить противоречивые и своекорыстные интересы людей. Народы еще не созрели для единения. Поэтому я покидаю вас. Секрет своего изобретения я уношу с собой, но он не погибнет для человечества. Он будет принадлежать, ему в тот день, когда люди станут достаточно образован- стр. 124 -------------------------------------------------------------------------------- ными, чтобы извлечь пользу из моего открытия, и достаточно благоразумными, чтобы никогда не употребить его во вред". Это время, когда прогресс науки не будет замаран корыстью и перестанет таить в себе опасность, придет, согласно Жюлю Верну, в силу постепенного прогресса морали. Жюль Верн за много лет до уэллсовской "Войны миров" поставил вопрос об опасности прогресса науки, опережающего прогресс морали. Не приходится удивляться, что он поставил его менее глубоко, чем Уэллс. Жюль Верн может сетовать, что прогресс морали слишком медлителен по сравнению с прогрессом науки, но он не сомневается в самом факте морального прогресса. Уэллс задался мыслью - не связан ли прогресс науки в буржуазном обществе с регрессом морали. Кроме того, Уэллс, который дохнул уже воздуха научного социализма, видит надежду на будущее в перестройке всей общественной организации. Жюль Верн и здесь приходит к гораздо более скромным выводам. Прогресс морали, согласно Жюлю Верну, будет обусловлен распространением образования и положительным примером, который подадут другим лучшие люди. В романе "Пятьсот миллионов бегумы" такой пример людям берется показать доктор Саразен. Унаследовав половину фантастического состояния в пятьсот миллионов франков, доктор Саразен строит на эти деньги город Франсёвиль, где созданы идеальные гигиенические условия для жителей. Франсевиль должен подать человечеству и другой добрый пример. В нем царят идеальная демократия и дух гуманизма. Это был для Жюля Верна "конечный вывод мудрости земной", но для времени, в которое он завершал свое творчество, это уже давно не было конечным пунктом познания общества. Механика общественных отношений представлялась писателям, пришедшим после Жюля Верна, более сложной, а сила положительного примера не такой уж внушительной. Когда Уэллс в трактате "Новые миры вместо старых" насмехался над утопистами, возмечтавшими отгородить крошечный кусочек земли на дикарском континенте капитализма и построить там идеальную колонию, то эти слова могли быть отнесены и на счет Жюля Верна. Жюль Верн не мог не почувствовать слабость этой своей мысли. Заимствованная из утопического социализма, идея "положительного примера" исчезает из его творчества. Робур витает над миром, отказываясь от общения с людьми, и рядом с ним нет, как у капитана Немо в "Таинственном острове", новых робинзонов, которые заставили бы его снова поверить в счастливое человеческое общежитие. Жюль Верн прошел свой круг. Герой, вернувшийся из морских глубин к людям, взмыл в воздух, чтоб никогда больше к ним не вернуться. Жюль Верн не мог не почувствовать и другого. Чем меньше верил он в быстрый моральный прогресс человечества, тем менее значительным казалось ему и каждое отдельное техническое открытие. Он уже не считал, что оно способно существенно повлиять стр. 125 -------------------------------------------------------------------------------- на судьбы и взгляды людей, А это означало, что техническая фантастика становилась все менее "функциональной" в его Творчестве, что она все меньше говорила ему самому и читателю. Идея комбинированного экипажа, изложенная во "Властелине мира", была технической новинкой. Но сюжет романа отнюдь не поражал новизной. Читатель мог без труда вспомнить немалое число прежних романов Жюля Верна, причем сравнение оказывалось отнюдь не в пользу "Властелина мира". Новые взгляды Жюля Верна становились неадекватными давно выработанной в соответствии со старыми взглядами художественной манере. Его роман лишался социального содержания. Он сводился к сугубо технической фантастике и был внутренне пуст. Но нельзя ли нащупать такое открытие, которое, при своем единичном характере, благодаря своей огромной значимости все-таки способно оказать непосредственное и быстрое влияние на человечество? Жюль Берн делал такие попытки. В "Робуре-завоевателе" он попытался искусственно придать такое значение построенному Робуром воздушному кораблю. Это не удалось потому, что Жюль Берн остался в узких рамках романа об изобретателе и его научных соперниках. Но водном из последних своих романов, "В погоне за метеором", Жюль Верн наконец нащупал что-то интересное и принципиально новое - аппарат, способный управлять полем тяготения. Жюль Верн пришел к пониманию того, что открытие, которое соответствовало бы его целям, должно быть открытием нового принципа, и сделал первую удачную попытку в этом направлении. Вот почему тот самый Жюль Верн, который на словах отвергал путь Уэллса, инстинктивно тянулся к нему. Вот почему он написал "В погоне за метеором". Вот почему он повторил фабулу "Человека-невидимки" а своей "Тайне Вильгельма Шторица". Логика жизни и творчества постепенно подводила старого писателя к взглядам Уэллса. И еще в одном отношении Жюль Верн приблизился к тому, с чего начал Уэллс. Новым для Жюля Верна был роман "Пятьсот миллионов бегумы". Рассказывая о "Стальном городе", созданном антиподом доктора Саразена, шовинистом и человеконенавистником Шульце, Жюль Верн замечательно предвосхитил целое направление социальной фантастики, выросшей на мрачном опыте подкрашенных демагогией или совсем не прикрытых десятилетий мракобесия, на страшном опыте двух мировых войн, в ожидании третьей. Под иными страницами этого, созданного восемьдесят четыре года тому назад романа с восторгом подписался бы Бредбери. Символ "Стального города", сатирически обрисованная и удивительно концентрированная фигура профессора Шульце возместила для Жюля Верна отсутствие какой-либо общей и новой научной идеи. Жюль Верн в данном случае как бы подводил итог сотням технических открытий, обращаясь к конечному результату их воплощения в стр. 126 -------------------------------------------------------------------------------- Жизнь. Но нельзя вечно подводить итоги. Это можно сделать только один раз. "Пятьсот миллионов бегумы" оказались для Жюля Верна источником, из которого он почти так же охотно черпал образы, как и из ранних своих вещей. Но достичь силы этого романа он уже больше не мог. Это удалось его продолжателю Уэллсу. * * * Жюль Верн кончал жизнь с мыслью о возможных катастрофических последствиях прогресса науки. Уэллс с этого начинал. Жюль Верн поставил вопрос о несоответствии морального и технического прогресса. Уэллс сумел воспринять эту мысль в опосредствовании социальных отношений. Жюль Верн кончал жизнь с ощущением того, что только накопившиеся за много десятилетий, а может быть и веков, успехи науки могут оказать воздействие на человеческие отношения и человеческий разум. Уэллс начинал с пропаганды еще далеких от воплощения в жизнь, но уже способных перевернуть все наши представления о мире теорий. Жюль Верн в конце жизни не мог не почувствовать, что найденная им форма романа слишком тяготеет к рассказу об единичном случае и не способна передать общие представления о роли науки в обществе. Уэллс начинал с поисков новой, более емкой формы романа. Жюль Верн почувствовал в конце жизни недостаточную обобщенность созданных им человеческих образов и нарисовал незабываемую фигуру профессора Шульце. Образы Уэллса очень обобщенны. Жюль. Верн кончал как сатирик. Уэллс с этого начинал. И все же Уэллсу очень скоро пришлось изменить свою манеру письма. Писатели обычно начинают с вещей подражательных и только потом, приобретя значительный опыт, создают самостоятельные зрелые вещи. Жюль Верн и Уэллс словно вознамерились опровергнуть это общее правило. Жюль Верн на старости лет неожиданно оказался в какой-то мере учеником своего ученика. А Уэллс был уже прославленным во всем мире писателем, когда он вдруг заметно приблизился к манере Жюля Верна. Если внимательно прочитать ранние романы Уэллса, то можно без труда обнаружить, что и в начале своего творческого пути он отнюдь не был чужд интереса к конкретным вопросам техники. В "Войне миров", например, содержится описание газовой атаки, сделанное за год до того, как Гаагская конференция 1899 года запретила применение отравляющих веществ на войне, а высказанная там же идея механизмов, повторяющих принципы работы человеческого тела, не так давно заинтересовала уже не фантастов, а ученых. Но, как уже говорилось, не это составляло принципиальную научную основу ранних романов Уэллса. Начиная с романа "Когда спящий проснется" (1899) и трактата "Предвиденья" (1900) положение понемногу меняется. Отныне Уэллс словно претендует на славу второго Жюля Верна. Теперь стр. 127 -------------------------------------------------------------------------------- они становятся во многом похожи. Уэллс начинает использовать приемы романа путешествия и приключений. Как фантаст он тоже приближаемся к Жюлю Верну, Техника заступает место отвлеченной науки. В 1908 году Уэллс написал свой первый роман, построенный на жюльверновских принципах. В романе "Война в воздухе" Уэллс рассказывает о мировой войне, начавшейся после нападения германского воздушного флота на Соединенные Штаты Америки. Эта война приводит ко всеобщим разрушениям и к гибели современной цивилизации. На сей раз Уэллс исходит не из фантастики далекого будущего, а из реальных изобретений сегодняшнего дня. В каком-то смысле эта фантастика даже ближе к уже существующим техническим открытиям, нежели у Жюля Верна. Но если техническая фантастика "Войны в воздухе" еще "приземленнее" фантастики Жюля Верна, то этого никак нельзя сказать о романе в целом- Пусть у Уэллса речь идет об отдельном изобретении. Суть его новшества в том, что это изобретение вложено им не в руки одиночки-изобретателя, а в руки современного империалистического государства, способного размножить его в тысячах экземпляров и таким путем придать ему "общую значимость". Те самые средства фантастики, которые служили Жюлю Верну для постановки морально-этических проблем, с успехом, служат Уэллсу для постановки проблем политических, а размах его романа по-своему даже шире "Войны миров". Там речь шла о крахе буржуазной цивилизации в Англии. Здесь - во всем мире. Резюме, которым снабжает Уэллс одну из частей этого романа, еще раз подчеркивает, что он пытался новыми средствами выразить все ту же старую тему своего раннего фантастического цикла. Античная культура, пишет Уэллс, умирала постепенно, как умирает старик. Современная же погибла мгновенно, словно под колесами автомобиля. "Это было разложение машинного века, гибель цивилизации, основанной на машинном производстве и погубленной машинами". Буржуазная цивилизация привела человечество к войне и "самоуничтожилась" в результате войны. Ту же тему Уэллс поднимает и в последнем своем научно-фантастическом романе "Освобожденный мир" (1913). На этот раз буржуазная цивилизация гибнет в результате широкого использования атомной энергии, которая подорвала основы капиталистической экономики и вскоре привела к мировой атомной войне. Если проследить путь Уэллса от ранних фантастических романов к "Освобожденному миру", минуя "Войну в воздухе", то перемену его манеры легко объяснить, не выходя за рамки научной фантастики. Сначала, когда проблемы новой физики не давали еще возможности для конкретных разработок, он оперировал общими символами. Потом, когда такие возможности появились, он ими с радостью воспользовался. Эти обстоятельства и правда сыграли свою роль, и о них не следует забывать. Но почему в таком случае стр. 128 -------------------------------------------------------------------------------- Уэллс еще до "Освобожденного мира" написал "Войну в воздухе"? И почему даже в этом романе он наложил узду на свою фантазию ради того, чтобы приблизить время действия? Ответ на эти вопросы может быть только один. Перемена манеры Уэллса пришла вместе с переменой его задачи. В двух своих последних научно-фантастических романах Уэллс сохраняет тему своей ранней фантастики, но он теперь обуреваем желанием писать социально-политические романы, в которых разоблачались бы конкретные современные формы действительности. В этих романах жизнь должна была передаваться в формах самой жизни. Ведь в этих романах меняется не только характер фантастики. В них меняется образ героя. * * * Жюль Берн пытался в фантастическом романе обойтись бытовым образом героя. Молодой Уэллс, идя по стопам Эдгара По, ввел в фантастический роман фантастический образ. Это позволило ему сильнее концентрировать мысль. Сначала морлоки и элои "Машины времени", потом люди-звери "Острова доктора Моро", потом марсиане "Войны миров" и селениты из романа "Первые люди на луне", а между ними человек-невидимка - молодой лондонский ученый, выявивший на своем примере всю сложность отношений науки и общества. История ученого-злодея в романах Жюля Верна никогда не опутывалась таким количеством социальных связей. Шульце тоже по-своему жертва. Но он жертва захватившей его человеконенавистнической идеи. Гриффин - жертва самого буржуазного общества, - порождающего такие идеи. У Жюля Верна добро и зло борются, воплотившись в разные человеческие образы. У Герберта Уэллса они борются в душе одного' человека, и зло побеждает потому, что за ним стоит целое общество. Уэллс, отступивший в своих ранних романах от бытовых персонажей Жюля Верна, готовил, написав образ Гриффина, возвращение к бытовым образам ученых, но образам неизмеримо более психологически насыщенным, чем у Жюля Верна. Отойдя от бытовизма Жюля Верна, Уэллс готовил бытовой роман об ученом. Образы ученых, собственно говоря, весьма многочисленны в литературе минувших веков. Чаще всего это были люди классических знаний - филологи и богословы. Людьми "ученых профессий" были и фильдинговский пастор Адаме, и гольдсмитовский пастор Примроз, сторонник и проповедник раннего христианства, и вальтерскоттовский Эйбл Сэмсон. К овладению классическим знанием стремился герой Гарди каменотес Джуд, в образе которого отразились сразу и тяга народа к науке - знамение нового времени, - и очень традиционное понимание науки прежде всего как науки гуманитарной. Представители точных наук тоже нередко бывали героями художественной литературы. Достаточно назвать гётев- стр. 129 -------------------------------------------------------------------------------- ского Фауста или гофмановского Левенгука из "Повелителя блох". И все же Уэллс был новатором в этой области. Образ ученого, представителя точных наук, не мог стать для предшественников Жюля Верна образом "бытовым". Он был для них скрыт таинственным театральным полумраком прошедших через восприятие романтика народных сказаний о чернокнижниках и чародеях, о творцах "перпетуум-мобиле" и открывателях философского камня. С течением времени эта традиция неизбежно должна была оскудеть. Занятия естественными и точными науками становились делом обыденным, а средневековой "чернокнижник" был явлением исключительным. Представить его себе иным - все равно что ждать в средневековой легенде описания какого-нибудь "Научно-исследовательского института черной магии и оккультных наук". "Свет разума", которым просвещение залило мир, а потом культ "пользы" пришедшего на смену романтике позитивизма заставили ученого покинуть провонявшую адской серой пещеру и поселиться в благопристойном особняке. Жюль Берн далеко отошел от средневековой традиции. Образы ученых в его ранних романах лишь слегка тронуты влиянием романтизма, да и то достаточно преобразованным. Зато чудаки-ученые обычны для его произведений. Они очень заметно ведут свое происхождение от просветительского романа. Эта победа Жюля Верна над средневековой традицией была, однако, пирровой победой. Чудак-ученый Жюля Верна оказался очень мало причастным общеидеологической и общемировоззренческой сферам, Жюль Берн мог ставить их в такие ситуации, когда социальный смысл романа не вызывал сомнений, но события развивались вокруг них, а не внутри них. Они уходили из романа такими же, какими пришли в него - фанатиками отвлеченной научной идеи, осуществление которой привело к таким странным, неожиданным и непонятным для них последствиям. Отчасти поэтому Жюль Верн в последний период творчества в какой-то мере вернулся к романтической манере изображения ученого, от которой отошел в предыдущие годы. Уэллс сделал то же самое в начале творчества, и заметно решительней. Вместе с увеличением роли отдельного открытия, - "не открытия нового приспособления, а открытия нового принципа, - увеличивается и роль ученого в создании немедленных предпосылок для преобразования мира. И Уэллс возвращается к "чернокнижнику" народных преданий. Народные поверия о "чернокнижнике" были связаны со всей идеологической, системой средневековья, со всеми общемировоззренческими представлениями человека той эпохи. Для Уэллса дело обстоит сходным образом. Для него ученый находится в самом центре всех мировых дел. Он тот, кто связан с силами ада и силами рая, он тот, кто может накликать бурю и вернуть на землю покой, он тот, кто может вызвать в людях временное затмение чувств и открыть им глаза на мир. Через образ ученого Уэллс, как и те, кто шел до него стр. 130 -------------------------------------------------------------------------------- за народной литературой, вводит читатели в общеидеологическую сферу. Если образ ученого у Жюля Верна возник под заметным влиянием просветительного романа, то в раннем творчестве Уэллса с неменьшей силой ощущается влияние неоромантиков, занявших большое место в литературе тех лет. И все же в большой европейский роман ученый вошел не таинственным доктором Моро и не Паганелем. Войдя в общеидеологическую сферу, он должен был затем вернуться к нормальным человеческим пропорциям. В реальной жизни неуклонно шли два процесса, которые не могли не сказаться на литературе. С одной стороны, продолжалась своеобразная демократизация науки. С другой стороны, результаты научных исследований все более касались судеб и жизни людей. Теперь уже не приходилось отмеривать тысячелетия для того, чтобы подвести итоги сегодняшних человеческих дел. Еще неизвестно было, отпустит ли история человечеству эти тысячелетия. Позитивисты радовались прогрессу. Жюль Берн на старости лет подумывал, не удастся ли придержать прогресс до лучших времен. Уэллс знал, что человечество идет путем прогресса. Но он сделал из этого более глубокие выводы, чем Жюль Берн. Тема отставания морального прогресса человечества от научного прогресса, которая стала такой важной для Жюля Верна в последние годы жизни и которой уделил такое большое внимание Уэллс в ранние годы, сама по себе была вполне закономерна в творчестве обоих писателей. Такая проблема существовала и существует в действительности. Однако на центральное место в творчестве писателя эта тема может претендовать лишь до тех пор, пока речь идет о развитии человечества в рамках одного и того же общественного строя. В ином случае на передний план выступают другие вопросы. За два года до "Войны в воздухе" Уэллс написал роман "В дни кометы", где тема морального прогресса человечества выдвинулась на первое место, заметно потеснив все другие. Но именно этот роман заставил Уэллса задуматься над тем, какие малые возможности открывает перед писателем подобное истолкование человеческих дел. В этот период Уэллс снова переживает увлечение социализмом. В этот же период он, оговаривая все свои разногласия с Марксом, дает вместе с тем очень высокую оценку его деятельности и подчеркивает, что именно Маркс связал социализм и науку. Прошло немногим более года, и Уэллс уже очень определенно высказался о романе "В дни кометы". "Это не социализм, - воскликнул он, - это толстовство!" Уэллса тянет к конкретному социально-политическому роману. Он пишет теперь не о крахе человеческой цивилизации, а о крахе буржуазной цивилизации, не о крахе человеческого общежития, а о крахе буржуазных форм общежития, экономики, политики. То, что зачастую оставалось в подтексте его ранних романов, смело выводится теперь на передний план. Может быть, образы романов Уэллса стали теперь менее стр. 131 -------------------------------------------------------------------------------- внушительными, зато они выражаются в формах самой действительности. В романах его действуют теперь только люди - такие, какими он их видит сегодня. Это не уменьшает размаха событий. Уэллс не лишил происходящие события объективного характера. Описанный в "Войне в воздухе" и в "Освобожденном мире" крах буржуазной цивилизации - это прежде всего крах очень определенных социально-политических форм, не выдержавших развития производительных сил. Человеческая тема не исчезает из этих романов Уэллса. Человек вернулся к нормальным пропорциям. Но в свете происходящих грандиозных событий его мысли и чувства оказываются под стать этим событиям. ...Лет за тридцать до событий, описанных в "Освобожденном мире", герою этого романа, химику Холстену, удалось поставить эксперимент, положивший начало быстрому прогрессу в освоении атомной энергии. В воскресенье он отправляется на прогулку, но вместо радости чувствует все нарастающую тревогу. Он кажется себе чем-то вроде человека, подарившего детскому приюту ящик заряженных револьверов... Сейчас об ученых-атомниках написаны десятки, а может быть, и сотни книг, и вряд ли автор хоть одной из них обошелся без подобной ситуации. Но надо было обладать поистине уэллсовской силой предвиденья, чтобы нарисовать ее в 1913 году. На примере ученых-атомников с наибольшей силой и наглядностью вскрывается вопрос об ответственности ученого перед обществом, и Уэллс первый с этой целью использовал подобный сюжет. Вопросы чести и совести, свободного выбора между душевным величием и житейским преуспеянием, которые прежде так часто решались на примере семейных отношений героя или истории его вхождения в общество теперь все чаще решаются на примере истории ученого. Современный ученый - герой романа - это Жюльен Сорель, перед которым стоит фаустовский выбор. Образ ученого неизбежно должен был из сравнительно узкой сферы научно-фантастического романа перейти в большой реалистический роман, имеющий длительную традицию, занять в ней то положение, на которое он лишь изредка мог претендовать раньше, и в свою очередь подчиниться этой традиции. Этот процесс в известной мере был подготовлен развитием реалистической литературы XIX века. Как уже говорилось, наука все более выявляла себя как объективный фактор в развитии общества, и образ ученого не мог не привлечь внимания и тех писателей, которые работали в традиционных, "законных" жанрах. Прежде всего он привлек внимание Бальзака, а за ним следом - Золя. Но если позитивизм суживал взгляд Золя, то для Бальзака образ ученого связан с огромной группой социальных, общефилософских и моральных проблем, понятых по-бальзаковски объективно и широко. Впрочем, как ни многочисленны образы ученых у Бальзака и как близко ни подошел он к современной манере изображать ученого сразу укрупненно и по-бытовому достоверно, стр. 132 -------------------------------------------------------------------------------- для него герой-ученый оправдан как центральный персонаж иных философских этюдов, но не сцен политической или частной жизни. Поэтому трудно говорить, что в процессе выработки литературой романа об ученом-научно-фантастический и традиционный ромай встретились где-то на полпути. Уэллс же был одним из первых ученых, пришедших в литературу. Он был одним из первых писателей, для которых вопрос о роли науки в обществе встал во всей полноте. Его произведения о науке немало способствовали тому вызову религии и предрассудкам невежд, тому разоблачению мира купли-продажи, которые и составили одну из самых сильных сторон реализма XX века. Естественно, что и для самого Уэллса неизбежно должен был встать вопрос о романе, выражающем реальность в формах самой реальности. Он сделал несколько интересных попыток нарисовать образ ученого в своих нефантастических романах и в этом смысле уже непосредственно, работая в том самом жанре, что и писатели, пришедшие после него, предвосхитил современный роман об ученом. Но для Уэллса вопрос о взаимоотношениях науки и общества не исчерпывался отношениями ученого и общества. Научная фантастика подвела его и к более широкой теме - теме человека и мира, - современного человека и современного мира. Это была уже в подлинном смысле Лова традиционная тема реалистического романа, воспринятая человеком, который по-новому, через призму свершившихся и ожидаемых перемен, взглянул на современный мир. стр. 133