Завидна судьба книг, которые являются предметом исследования для ученого-лингвиста или историка; которые обязательно находят место на книжной полке каждого литератора, ибо обогащают его словарь, развивают в нем чувство слова; которые, наконец, широко читаются "просто так", потому что - интересно! Такими книгами являются многие произведения наших писателей-фольклористов, и странно, что, рассуждая о литературном мастерстве, мы редко обращаемся к их опыту - ведь они стоят у самых истоков этого мастерства, где-то на стыке между устным народным творчеством и художественной литературой. Как сибиряку, мне в этом плане хотелось бы остановиться на творчестве другого сибиряка - Александра Александровича Мисюрева. И не ради того, чтобы написать рецензию, а чтобы проследить, как фольклористу дается его мастерство и чему нам, беллетристам как таковым, можно у него поучиться. Простые слова - "самая великая мудрость, пословицы и песни всегда кратки, а ума и чувства вложено в них на целые книги", - утверждал Максим Горький. Простые слова - это мечта писателей, но доступны они только тем, кто имеет чуткий слух к народной речи и очень редкостное умение обращаться с народным, "первозданным" словесным материалом, ничуть его не искажая и в то же время создавая из него ткань сюжетного литературно-художественного произведения. Мы до сих пор не оценили еще по достоинству всего того, что сделала; а этом направлении советская литература, а ведь именно она вывела народное творчество в народ. стр. 167 -------------------------------------------------------------------------------- Дореволюционный фольклор как чтение был достоянием только узкого круга любителей, по большей части любителей старины, некоторого круга "словесников", а все те, кто составлял так называемую "читающую публику"; быть может, только в детстве, на самой ранней тюре своего читательского стажа, знакомились с народными былинами о походах русских богатырей, со сказками о жар-птицах и змеях-горынычах. Фольклор оставался областью сказочной, и мало кто в те времена отдавал себе отчет в том, что героем такого произведения может быть самый обыкновенный человек и что этот герой может быть интересен и славен житейскими, прежде всего трудовыми делами и устремлениями. Эти возможности фольклора были вскрыты советской литературой благодаря социальному переосмысливанию всей жизни народа. И как только такое переосмысливание произошло, оно выдвинуло целый ряд писателей-фольклористов, - теперь уже просто невозможно представить русскую советскую литературу без такого писателя, каким был, скажем, Павел Петрович Бажов. Вслед за Бажовым и одновременно с ним появились и другие имена: на Урале - Б. П. Бирюков, на Архангельском Севере - С. Г. Писахов, а в Западной Сибири - А. А. Мисюрев. Более четверти века тому назад устное народное творчество привлекло внимание А. А. Мисюрева, и с тех пор на этой основе он создал целый ряд интереснейших и поучительных произведений При этом отличительной чертой творчества Мисюрева является совершенно определенная тематика, конкретные цели, которые он неизменно перед собою ставил. Это не собиратель фольклора вообще и даже фольклора, свойственного той или иной области или краю в географическом понимании, его нельзя отнести к фольклористам-этнографам; в своем творчестве Мисюрев скорее всего историк и социолог. И конечно - художник. Он работал в трех основных направлениях: исследуя фольклор старых горнорабочих сначала Демидовских, а затем Кабинетских рудников и заводов, фольклор "ямщины" на бывшем знаменитом тракте, который в Сибири называли Московским, а в Европейской части России - Сибирским и печальной памяти Владимирской, и, наконец, он собирал фольклор, если так можно выразиться, революционный - времен 1905, 1917 годов и борьбы с колчаковщиной. Нет и не может быть фольклора без географии, а в какой-то мере, вероятно, и без областничества; и все три направления, безусловно, отражают Сибирь: и так называемые "бергалы" - крепостные горнорабочие Кабинета, - и трактовая ямщина, и борьба с -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. "Сибирские сказы, предания, легенды", Новосибирск, 1959; сб. "О злых богачах и народной борьбе", Новосибирск, 1957; "След беглеца Сороки", Новосибирск, 1949. стр. 168 -------------------------------------------------------------------------------- колчаковщиной - явления специфически сибирские. Но в том-то и дело, что, отнюдь не отрываясь от сибирской почвы, от этнографии, А. А. Мисюрев изучал фольклор не в пределах тех или иных губерний и уездов, а в границах производственной и социальной деятельности людей. И если исследования уводили его в Тюмень, к самому Уральскому хребту - это его ничуть не смущало, так же как на востоке не смущало его то обстоятельство, что здесь он входил на территории, заселенные и татарами, и шорцами, и казахами, и хакасами, и украинцами. Фольклорист старой школы встал бы в тупик перед таким интернациональным обществом - ему нужен был фольклор в географической "чистоте", и для него остались бы совершенно нерешенными и недоступными многие задачи его собственной сугубо областной фольклористики, так как однонациональной, русской Сибири никогда не существовало. Сибирь всегда была интернациональной, причем это не только не привело к тому, что русский язык здесь ассимилировался, впитал такое количество инородных слов и выражений, что приобрел какие-то своеобразные "сибирские" наречия, а наоборот, он здесь окреп в окружении других языков и своих собственных наречий. Русские пришли в Сибирь как сложившаяся культурная сила, со своим тоже сложившимся языком, который как бы почувствовал себя здесь еще сильнее. Села и деревни переселенцев были в Сибири крупные и, как правило, однонациональные, они были редкими, так что общение с аборигенами оказалось весьма ограниченным, и, таким образом, в русских деревнях сохранялся русский язык, а, скажем, в украинских - украинский. Лишь очень небольшое количество слов из других языков, например татарского, вошло здесь в русский словарь, да еще целиком сохранилась географическая терминология: Сибирь, Бараба, Кулунда, города Тюмень, Омск, Барабинск, Барнаул, Алейск. Не замыкался здесь язык и в каком-то одном говоре - костромском или вятском, сюда приходили переселенцы из различных европейских губерний, и, сселяясь в крупные деревни, они вынуждены были вырабатывать общий язык, им же оказывался язык наиболее общепонятный. В Сибири менее, чем где-либо в дореволюционной России, сказывалось влияние и языка "холопского" - дворни и челяди, зато политическая ссылка - тот же Московский тракт и поселения - вносили в язык, если так можно выразиться, некоторую интеллигентность и современность. Да и сами переселенцы не на экспрессах проделывали свой путь откуда-нибудь из-под Курска, и в дороге, которая занимала годы, они невольно прислушивались к различным говорам, вырабатывая чувство правильного народного языка. стр. 169 -------------------------------------------------------------------------------- Этот очень правильный народный язык встречаем мы и в книгах А. Мисюрева. Как мало у него "областных" слов и выражений, разве только некоторые производственные термины немецкого происхождения, наличие которых вполне очевидно и которые на разговорный язык не оказывали никакого заметного влияния. Нигде автору не потребовалось расставлять в словах ударения, объяснять смысл пословиц и выражений. "- А чего ж там, в Кузнецком городу? - Острог там велик" на всю Сибирь. И всего много, всяких диковин. Купцы держат лавки с красным товаром-богатейшие купцы, капитальные купцы. У купца Попова дом -семьдесят семь камор, пять каморок, двадцать пять, светлиц. И везде - красный товар. - Но?" Такой разговор происходит в повести "След беглеца Сороки", и хотя этот язык древний, своеобразный, он - ясный, лаконичный. "- Хозяин! Я к тебе с вестью прибежал, с доброй вестью, а ты псов спускаешь! Меня сколь били - не убили. Скажу весть!" (там же). В любом историческом произведении, а тем более историческо-фольклорном, существуют два языка - язык героев и язык автора. Они разделены временем, интеллектом, и они же должны составить единую ткань художественного произведения. Если бы автор вдруг решил и от своего лица говорить языком XVIII века, ему это, вероятно, не удалось бы даже формально, но и в случае такой удачи мы, читатели, поверили бы ему меньше. Тем самым автор не приобрел бы, а потерял - потерял право толковать события с Точки зрения своего времени, а, будучи неистолкованными, они не имели, бы уже для нас интереса, превратились бы в некий импровизированный архивный документ. Другое дело, что язык автора, оставаясь современным, должен быть созвучен языку его исторических героев. Созвучие это возможно в каком-то внутреннем размере, и в построении фразы, и в выборе, слов, отчасти даже архаических, и еще в чем-то, что определить трудно, но что тем не менее создает определенное родство разных манер и стилей, а затем и родство различных эпох. Это родство возможно благодаря тому, что современный язык всегда богаче исторического, у него всегда шире словарь и "длиннее память", - значит, из современного языка писатель может выбрать нечто созвучное с историей, к которой он обращается. Разумеется, Для этого нужен талант. Вот начинается рассказ "В Змеиных горах": "Душный, тревожный август плыл над Змеиными горами. Запах гари доносился даже к церкви и горной конторе: горели леса, и не была известна причина тех пожаров, писаря исписали уже добрую стопу синеватой плотной бумаги, но никто не знал причины, ;а углежоги сказали, что леса горят сами собой, никто их не поджигал. стр. 170 -------------------------------------------------------------------------------- Ветра не было, люди потели, пахло гарью. Длинные вечерние тени уже вставали на караул, где им полагается стоять, но жара оставалась почти такой же, как днем; ну, думали бергалы, что же это такое?.." Нет здесь ни архаизмов, ни собственно фольклора, но некоторые детали ("писаря исписали уже добрую стопу синеватой плотной бумаги", "ну, думали бергалы..."), а главное - внутреннее звучание этих двух абзацев ввело нас в повествование историческое, не говоря уже о том, что они создали настроение тревоги, ожидания, какой-то суровости ("Длинные вечерние тени уже вставали на караул, где им полагается стоять"). Так автор ввел нас в историческую обстановку своего произведения. Ниже он говорит о людях. Это труднее - сказать современным языком о людях прошлого и не вызвать при этом у читателя недоверия: "А имеешь ли ты, автор, право так о людях говорить? Не осовремениваешь ли их, не подделываешься ли к ним - прошлым, непонятным?" "...бергалов часто бьют, мучают, еда у них плохая, а вот как сойдутся поговорить в свободное время, так все больше про шахту, судят между собой, кто может искуснее сработать, а кто хуже, и все гордятся своей удалью и умением, что и горы им - не горы, и реки - не реки, и леса - не леса. Захотим - своротим гору, реки повернем, как нам вздумается, леса вырубим, а не то - сожжем. Вот мы какие - бергалы, русские работники!" Здесь - почти современная декларация о трудовых доблестях людей, но все-таки не она; почти былинность, и опять не она. Это художнический такт позволил и там и здесь почувствовать автору то "чуть-чуть", за которым следовал бы уже просчет, позволил ему избежать этого просчета, вызвать у нас полное доверие, а вместе с доверием и то представление о людях, которому автор сам безраздельно верен. Рассказ заканчивается счастливо, даже несколько идиллически - редкое исключение в произведениях Мисюрева, где судьбы складываются счастливо довольно часто, но идиллически - почти никогда; и контраст между всей нечеловечески жестокой обстановкой рудника и любовью "Мясоедова племянника" к незнакомой девушке - и есть его подлинная философия. Но, вероятно, труднее всего автору свой собственный язык слить в нечто цельное с языком героев там, где он комментирует, дополняет их прямую речь. Вот один из случаев ("Мужичок Хлопуша"). Приходит на рудник коробейник: "- Жонки, жонки! Не репу вам продаю - яблочко китайское! Чудодейное яблочко! - А какое в нем чудодейство? - А такое, что младенец от сего яблочка, от яблочного сока растет высоко! Богатыри завсегда яблоки ели, с малолетства, - стр. 171 -------------------------------------------------------------------------------- оттого и были богатыри! Кто младенцам своим богатырского роста 'желает - тот китайские яблочки покупает!" И вот тут заговорил уже автор: "Вдова с черными глазами услышала это, и ей захотелось купить младенцу своему чудодейное яблочко. Но что делать? Всех. денег у нее две гривны и три гроша. И плат надо, и надо бусы, и конечно же надо младенцу - чтобы скорее рос - это самое яблочко. И не могла она решиться ни на что". Когда люди спрашивают у коробейника: "А какое в нем чудо-действо?"- то мы понимаем, что автор здесь несколько приблизил речь героев к нашему, современному языку, потому что и до сих пор в Сибири, вполне вероятно, спросили бы, не "какое в нем", а "какое в ём чудодейство?". Когда же затем в своей собственной речи автор повторяет слова коробейника - "чудодейное" яблоко, он приближает свой язык к языку своих героев. А в результате этого взаимного сближения возникает тот стиль, которому мы верим, который принимаем как нечто должное. Разве только одна фраза, без которой вообще легко обойтись, режет слух, больше, чем следует, "осовременивает" вдову: "Но что делать?" Но дело не только в языке. Пользуясь выражением народной мудрости, скажем, что не всякий столб - околица и не всякое слово - пословица; нужен еще и отбор материала. И в этом плане, в плане отбора, социально-историческая позиция автора дала ему даже больше, чем в плане стиля и языка. Его внимание, как мы уже знаем, привлекла социальная, трудовая деятельность людей. Подумать - так и должно быть: фольклор- явление глубоко народное, а народ - это, прежде всего труженик, и, значит, весьма существенным моментом, отображающим его духовную жизнь, его психику и судьбы, тоже должен быть труд. . Однако этот очевидный вывод стал очевидным, а главное - действенным только тогда, когда труд приобрел наконец то значение, которое он нынче имеет в социалистическом обществе, - никак не раньше. Это новое качество человеческого общества и дает ему право на переосмысливание истории, на то, чтобы историю во всех ее аспектах, а в плане народного творчества тем более, приблизить к себе и как бы даже сделать ее составной частью современности в большей степени, чем это могло быть когда-либо в прошлом. Такие же судьбы претерпели ведь и многие историко-художественные темы: о Петре Первом, о Пугачеве было написано в разное время множество литературных произведений, но выдающиеся и как бы завершающие эти темы романы создали советские писатели Алексей Толстой и Вяч. Шишков. стр. 172 -------------------------------------------------------------------------------- Не случайным нам представляется и то обстоятельство, что в творчестве А. А. Мисюрева, пожалуй, самое большое место занял фольклор горнозаводских рабочих, ему же - этому фольклору - посвятил себя П. П. Бажов, а за ним В. П. Бирюков. Казалось бы, дореволюционная фольклористика имела все основания считать себя подлинно народной на том основании, что она отражала крестьянское большинство... Как будто имела, а в действительности? Если труд, трудовая деятельность людей есть первые признаки народности, так здесь же следует вспомнить, что по природе своей труд коллективен, что все то прогрессивное влияние, которое он оказывает на психику человека, больше всего проявляется именно в коллективном труде и что фольклор, как творчество тоже коллективное, более всего будет развит и ярче будет отражать сущность эпохи, сущность всей истории именно там, где крепче трудовой коллектив. Но тут возникает и следующий вопрос: почему именно горнозаводский, а не какой-то другой, "промышленный" фольклор дал собирателям такой обширный материал? Скажем, не "текстильный"? Или здесь имеет место просто случай? Думается, что нет, не случай. Найдется много доводов в пользу фольклора именно горнорабочего. Будучи фольклором трудовым, будучи творчеством рабочего коллектива, он все-таки не является городским. В городе на него тотчас оказали бы влияние речевые особенности других сословий - мещан, ремесленников, торгового, а также заезжего люда. Здесь фольклору труднее и сформироваться, и сохраниться в течение продолжительного времени. Обратим внимание на тот факт, что в сказах и Бажова и Мисюрева действие почти никогда не происходит в крупных городах - скажем, в Екатеринбурге, или в Барнауле, центрах горнозаводских округов. Гораздо чаще крупные города только упоминаются с определенным уважительным оттенком устами рассказчиков. Далее, для народного сказа благоприятной и даже необходимой средой является окружающая человека природа, видение и чувствование которой весьма ограничено для жителя города и вполне доступно на рудниках или небольших заводах, а тем более для тех людей, которые заняты поисками рудных и других сокровищ в недрах земли. Опять-таки следует вспомнить, что редкий сказ замыкается в пределах, если так можно сказать, производственного предприятия, в любом из них природа как бы участвует в судьбе героя - и в том случае, когда "бергал" становится беглецом и скрывается в лесах, обретая имя вольной птицы "Сороки", "Селезня", и в том, когда природа идет бергалу навстречу, щедро раскрывая перед ним россыпи своих богатств, либо упорно скрывает их от него. Для фольклора необходима романтика, мечта, хотя бы и очень суровая, очень житейская. Природа этой необходимости удовлетворяет и сама по себе, и как среда, в которой подневольный человек стр. 173 -------------------------------------------------------------------------------- становится вольным, способным совершать романтические поступки ("захотим - своротим гору, реки повернем, как нам вздумается"), и как обиталище тех сверхъестественных сил, с которыми не идут в сравнение городские "черти" и "домовые", коих вполне устраивают территории чердаков и чуланов. И вот уже собиратель во всем том, что народ со свойственной ему скромностью и, если так можно выразиться, самокритичностью называет сказкой, а то и присказкой, обнаруживает сущность, тот справедливый суд истории, который она, несмотря ни на что, творит вечно. Далее, нам кажется, что с точки зрения "фактичности" произведения, построенные на фольклоре, больше всего смыкаются с таким литературным жанром, как очерк. Очерк обычно утверждает, что события, которым он посвящен, - действительные события, а его герои существуют либо существовали. Все, о чем говорит Мисюрев, он говорит в том же утверждающем ключе: такие люди были, такие порядки и такой уклад жизни людей были, такие населенные пункты были и есть. Существует выражение: "Факты говорят сами за себя". И поскольку очерк не склонен к обширным комментариям и психологическим выкладкам, он компенсирует это другим: отбором "говорящих" фактов. Ему это присуще еще и как жанру отчасти исследовательскому - всякое научное исследование в первую очередь имеет дело с фактами. А это все, этот, ключ утверждения - что именно так и было - в полной мере относится к сказам, в частности и к сказам Мисюрева, причем здесь действительность, реальность материала обусловлена еще и своими особенностями. Необычность народного слова, его разговорность, географическая, а в некоторых случаях производственная ограниченность его тоже придают этому слову конкретность, а конкретность доказывает его реальность, так что чувство пусть минувшей, но действительности приходит к нам, читателям, ^вместе с первыми фразами почти каждого сказа: "Едет Линев Антоха Веденеевич, сибирский казак, от становья до маяка, с Кузнецких заслонов до Иртышских" ("Дедова сабля"); "Во времена царицы Елизаветы на южном конце Сибири мал был заслон Кокуйский, людей здесь было немного, пять изб, обнесенных частоколом, старая пушка, барабан и при барабане барабанщик Савоська из солдатских сирот - вот и все. А службу несли десятка два драгун Тобольского полка" ("Шиш, Селезень и Савоська", другое название - "Три правды"). Произведения Мисюрева соприкасаются с наиболее "реалистическим" литературным жанром - очерком, сами представая перед нами как некие своеобразные фольклорно-исторические очерки. стр. 174 -------------------------------------------------------------------------------- В то же время в этих произведениях, созданных на основе рабочего" фольклора, почти нет таких, в которых не присутствовал бы элемент фантастики, сказочности. Не разрушает ли эта сказочность нашего реалистического восприятия мисюревских сказов? Скорее всего она это восприятие усиливает, подтверждает. Совершенно очевидно, что понимание реальной жизни людей включает и мечты этих людей, их устремления к будущему. Речь может, следовательно, идти только о том - в какой форме и каким способом этот сказочный, этот "мечтательный" элемент должен присутствовать в Том или ином произведении. Здесь он проявляется всякий раз, когда тот или иной персонаж наделен некими сверхъестественными качествами: способностью перевоплощения, необыкновенной удачливостью - это те же Сорока и Селезень, братья Белоусовы с Горно-Колыванского завода, добрый и справедливый разбойник Криволуцкий, который "грабежом не занимался, он силой занимался...". И еще: "Беглец Криволуцкий был на славе. Он на жителей не нападал, он брал с казны для всего миру". Здесь уместно задать себе вопрос: а в какой другой форме, в каком другом изложении мы могли бы требовать от героев мисюревских сказов и повествований изложения их мечты о будущем, их понятий о социальной справедливости? В чем еще такие мечты и понятия могли воплотиться - в дискуссиях? В диспутах? В книгах? В образах людей, шагнувших в своем умственном и социальном развитии на несколько поколений вперед, ставших "провидцами?" Понятно, что ни один из этих и многих других вариантов не был приемлемым, не стал бы реалистическим выражением человеческой мечты, что только единственный способ ее выражения - сказочный - имел в действительности место, и как таковой, как действительный он принят и осмыслен и Мисюревым, и другими советскими писателями-фольклористами. Почти реальность как раз благодаря этому "почти" становится еще более подлинной реальностью, выходит за рамки того времени, о котором она повествует, приближается к нам. ,. Без этого "почти" она перестанет быть художественной литературой, а станет историографией, не имеющей к тому же достаточных оснований претендовать на научную достоверность, она перестанет быть искусством и не станет наукой. Изымите из сказов Мисюрева элемент сказочности, мечту - они поблекнут, попросту рухнут. Конечно, как и повсюду в искусстве, дело в чувстве меры. Талант писателя-фольклориста должен обладать этим чувством, тем более что писатель ведь не является здесь единовластным "сочинителем" - он еще и слушает художественное произведение в народе и ему очень легко передовериться своему могучему соавтору. стр. 175 -------------------------------------------------------------------------------- Мисюреву это чувство не изменило. Случилось бы так, что Сеньча Бабаяков - он же Сорока - совершил бы еще больше подвигов, чем он их совершил, - и сказ тут же, стал бы сказкой, и реальная фигура благородного, молодого и веселого парня тотчас стала бы неким иконописным ликом. Случилось бы по-другому: Сеньча-Сорока не исхитрился, не извернулся, не связал бы посланных за ним в погоню стражников и сказа опять не стало бы, а возникло бы довольно унылое повествование. Но тут все на своем месте, все - в меру, всюду то равновесие, которое не уводит нас в область фантазии и не приземляет, в худшем значении этого слова. "- Я - Сорока! Отвори, хозяин! - Сорока? Ты? - - Я! - А с чем прибежал: со злом аль с добром? - С добром, хозяин, с добром. - Ну, коль с добром... Дай-ка, Нюська, ружье, которое подлиннее, медвежатное... Порох-то под периной... дай-ка его сюда... Эй, Сорока! Пуля тебя не берет али как? - От пуль я заговоренный. - Нюська, вилы дай, которые подлиннее... Может, и не с добром... Псов отвяжи..." Что здесь - в этом диалоге - выдумка или действительность? И то и другое. И то и другое в меру. И вот уже, забыв Полинку Залесову, которая осталась подле рудничного начальства, Сеньча в чулане щелкает орешки с девкой Фроськой. Но орешки опять-таки не простые: "...спелые, самые лучшие изо всех, какие когда-нибудь вырастали в черни салаирской и кузнецкой". Здесь в обращении с легендой о Сороке, широко известной на Алтае и в Кузбассе, Мисюревым проявлен удивительный художнический такт. Он легенду не опровергает и не приукрашивает: он рассказывает, как она возникла, как появился первый "след" Сороки. Бежал Сеньча Бабанаков с рудника, искал в лесах разбойника Сороку, хотел к нему присоединиться, наслышан был о нем, а найти не мог. Может, его и не было совсем - Сороки? Может быть, он выдуман людьми? Что же - если и так, Сорока обязательно должен быть. И Сеньча выдает себя за Сороку, легендарный образ становится реальным. Не очень, кажется, верит этому хозяин, который Сеньчу приветил, но Сорока ему нужен для борьбы с мироедом Евстигнейкой Бурых... Не очень верит хозяйская дочь - девка Фроська, ей приглядный молодой парень куда больше по душе, чем легендарный Сорока. С таинственным Сорокой она вряд ли отправилась бы "бегать" в леса на одном коне, а с этим - и глазом не моргнула. Вот и явился Сорока - народный защитник. стр. 176 -------------------------------------------------------------------------------- Сам сюжет произведения как бы объясняет нам не только эту легенду, но и вообще возникновение подобного рода произведений Народного творчества, не только очень умело воздвигает свою собственную постройку из реального и фантастического, но и показывает, как и почему это делается вообще. Хозяин, приютивший Сеньчу, сам рассказывает ему, каким Сорока должен быть, что защищать, против кого выступать, - это народ говорит, какой ему нужен герой. Некоторые произведения Мисюрева почти лишены этой фантастической окраски - скажем, сказ "О плавильщике руд Иване Зажигаеве", или о рудознатце Федоре Лелесневе - недюжинном человеке, первооткрывателе, который в тот момент, когда своею милостью его "пожаловало" начальство, когда он мог уповать на спокойную старость, не колеблясь, сказал хлебному запасчику: "Не годится сей провиант, принять его не можем. Сей провиант более подобен толченой руде". Другие произведения Мисюрева скорее всего похожи на притчи. Вот его "Мужичок-Хлопуша". Суровая действительность заставляет вдову выбирать одну из двух судеб своему сыну Петруше: либо сделать его калекой, тихий и покорным, освободив от тяжелого рекрутства и "бергальства", либо воспитать его сильным, способным к борьбе человеком, подготовить к невзгодам и лишениям. Здесь все, что относится к вдове, озарено большой и глубокой верой в человека, в справедливость времени, которое не напрасно течет из века в век... * * * А. А. Мисюрев создал и создает произведения очень интересные не только сами по себе - все, вместе взятое, его творчество заслуживает самого глубокого внимания в том широком плане, который именуется у нас изучением литературного процесса. Здесь, быть может, "уместно вспомнить о тех спорах, которые возникают у нас вокруг проблемы фольклора. Некоторая часть специалистов утверждает, что современность наша настолько богата событиями, а общение между людьми стало настолько широким, что в этих новых условиях не может формироваться фольклор. Культура населения настолько возрастает, говорят они, что народный и литературный язык уже сливаются в нечто общее. Этими и многими другими соображениями нельзя пренебрегать, - вероятно, фольклор и фольклористика действительно будут претерпевать и уже претерпевают такие изменения, которые пока еще не укладываются в наши нынешние представления о них. Но проблема эта возникла не только что. Во времена гражданской войны ее современникам и участникам, должно быть, тоже казалось, что фольклору раз и навсегда пришел конец, а между стр. 177 -------------------------------------------------------------------------------- тем сколько сейчас бытует в устном народном творчестве сказов об этом периоде нашей истории?! Люди часто бывают не склоним видеть в своих делах и в своей психике - историю, ощущать ее, тем более в таком повседневном ее проявлении, как язык, и в то же время часто склонны считать, что именно их поколении? надлежит "закрывать" одни вековые проблемы и "открывать" другие. Однако трудно себе представить, чтобы такие события современности как полеты в космос Юрия Гагарина и Германа Титова, не нашли своего воплощения в самых глубинах народного творчества, в том числе и устного. Так же трудно представить, что народный язык перестал бы вдруг существовать в течение тех. десяти-пятнадцати лет, когда в нашей стране было осуществлено всеобщее обучение и теперь все предпочитают язык только литературный. Конечно, литература и образование в целом оказывают огромное влияние на народный язык, но они же и воспитывают к нему интерес. Кроме того, всегда будут существовать язык литературный и разговорный. Разговорный язык приближается к литературному, но этот последний уходит от него; вырабатывая свои приемы, по-своему экспериментируя, пополняясь научной и технической терминологией. Тем не менее литературный язык всегда будет питаться за счет разговорного, общепринятого, им же он будет и апробироваться - что из его собственных экспериментов удалось, и войдет в обиход, а что будет "вещью в себе" и явлением временным. И литературное умение владеть им, этим некнижным языком, вряд ли станет когда-нибудь достоянием всех литераторов, всех писателей, - быть может, наоборот, мастерство это будет со временем еще более редким, а мы, читатели, с еще большим энтузиазмом будем его приветствовать и наслаждаться им. Может быть и так. Однако для этого нужны не только, своеобразные и талантливые писатели, но и чуткие, воспитанные в традициях, своего национального языка читатели. Так будем же любить и жаловать удивительные и редкостные произведения писателей, работающих в этом труднейшем жанре, будем почаще заглядывать в их мастерские - там много интересного и поучительного. г. Новосибирск стр. 178