В годовщину смерти Ильи Ильфа, в апреле 1938 года, в Московском университете состоялся вечер его памяти. Выступали В. Катаев, Евг. Петров, Лев Никулин, клуб был заполнен студенческой молодежью. Ждали выступления одного из самых близких друзей Ильфа - Юрия Олеши. Однако Юрий Карлович не смог приехать из Ленинграда и прислал мне (я работал тогда в университете) с М. М. Зощенко свою речь. Рукопись сопровождалась извинительной запиской и одновременно просьбой прочитать речь на вечере. Я обратился к Эммануилу Каминке, который охотно принял на себя эту почетную нагрузку (в тот вечер он выступал с фельетонами Ильфа и Петрова). Помню, рассказ Олеши был принят очень и очень тепло. Недавно я перебирал свой архив и, обнаружив эту рукопись, решил, что она представит интерес для читателя. П. Лавут Ильф был моим близким приятелем. Я жил с ним в одной комнате. Эта комната была нам предоставлена редакцией газеты "Гудок", где мы оба работали. Комната была крошечная. В ней стояли две широкие, так называемые тахты - глаголем, - то есть одна перпендикулярно вершине другой. Просто два пружинных матраца на низких витых ножках. В те годы слово "тахта" очень часто употреблялось в среде, которая хотела жить хорошо. Это был символ приобщения нашей жизни к какой-то роскоши, к какой-то стабилизации мира, отдыхавшего после войны. Этого отдыха у нас не было. О мире и процветании Европы мы отзывались презрительно. Так же презрительно, как презрительно относились к пружинным, купленным на Сухаревке матрацам, именуемым тахтами, - с презрением и вместе с тем с горечью, так как отдых не такое уж плохое дело, ведь в конце концов отдых не всегда достоин высмеивания, а бывает иногда и честным и заслуженным. Я писал роман. Все я прочитывал Ильфу - он говорил правду, что хорошо, что плохо. Прослушав одно место, он сказал "сладко", и теперь я тоже знаю, что значит сладко. Он посмеивался надо мной, но мне было приятно ощущать, что он ко мне относится серьезно и, кажется, меня уважает. стр. 179 -------------------------------------------------------------------------------- Ильф сам не писал ничего. Дома для себя - насколько я помню - ничего. Иногда это удивляло меня, почему он не пишет? Он лежал на тахте на спине и думал о чем-то, вертя жесткий завиток волос на лбу. Он много думал. Что-то от обращения старшего брата с младшим было в его отношении ко мне. И как в отношениях со старшим братом, я делал кое-какой вывод в том, чем делился с ним, что скрывал от него. Не все говорил - выбирал, что можно сказать ему, что нельзя. Что покажется ему глупым, или неинтересным, или слишком личным. Было, значит, важно, как этот человек отнесется к тебе. Пожалуй, он всегда подтрунивал, но когда он улыбался; его губы складывались в такую одобряющую улыбку, что было видно, что это очень добрый, очень снисходительно и доверчиво относящийся к людям человек. Ему очень нравилось вообще, что я пишу роман. Мы были одесситы. Почти одновременно приехали в Москву, и он чрезвычайно серьезно относился к тому обстоятельству, что я вообще пишу, что пишет Катаев, Багрицкий, что он покамест не пишет и т. д. Повторяю, сам он много лежал и думал. Читал. Что? Очень много книг. Запомнилось, что он особенно хвалил ряд книг, описывавших сражения империалистической войны, сухопутные и морские. Очень много знал в этой области: романтику, географию, приключения войны. Работали мы, повторяю, в "Гудке". Уже много писалось о том, как замечательна работа Ильфа-газетчика. Она проходила на моих глазах. Профиль Ильфа на фоне большого окна одной из комнат Дворца Труда я вижу явственно до сих пор. Жизнь дается один раз, молодость есть молодость. Всегда кажется, когда проходят годы, что это еще не главная жизнь, что будет какая-то настоящая жизнь, а это все черновая. А между тем жизнь пишется только набело. Дворец Труда, его сад, кусты сирени, лестница, лаковые коридоры, выход на Солянку... Все это было нашей молодостью. Москва сильно изменилась с тех пор. Я уже не могу сразу сообразить, проходит ли трамвай "А" мимо кремлевской стены, обращенной к реке, как проходил он тогда-чудный весенний трамвай с раскрытыми окнами, как бы рассекавший волну зелени, той удивительной зелени, которая бывает весною в Москве. Ильф любил копченую колбасу, которую ел во время чтения, нарезая аккуратными кубиками. Потом он засыпал, повернувшись к стене и положив пенсне на стол. А потом он гулял. Он очень любил прогулки и всегда после этих прогулок приносил домой необычайные рассказы о том, что видел, с кем разговаривал, о чем думал. Эти рассказы были поразительные. Иногда настолько они были полны воображения, яркости и мастерства, что, слушая, я даже кое-чего не слышал, так как начинал думать о самом авторе и восхищаться им. Ни разу этот человек не сказал пошлости или общей мысли. Кое-чего да не договаривал - еще чего-то самого замечательного. Естественно, когда говоришь о художнике, то суждение распадается на три части. Художник как личность, художник как таковой и художник как член общества. Какова была личность Ильфа? Он очень часто рассказывал о Детях, всегда почти на его пути встречались какие-то мальчики и девочки, какие-то детские компании. Он чрезвычайно им сочувствовал, понимал их, подмечал, что самое в них смешное, чего они хотят, почему балуются, лезут на крыши, сговариваются о чем-то в подворотнях, собирают абрикосовые косточки, мастерят, какие-то Механизмы, читают на подоконниках. Этот мир привлекал его внимание необыкновенно. Можно не сомневаться, что "Том Сойер" был одной из любимых его книг. стр. 180 -------------------------------------------------------------------------------- Приехав в Америку, он посетил город, где мальчиком жил Марк Твен. Интерес к детям много говорят о личности человека. Смотря на детей, думаешь о будущем как о чем-то непременно хорошем. Ильф улыбался и сдвигал брови, разговаривая с мальчиками, и ни к одной из детских фантазий, или открытий, или предположений, или умозаключений не относился пренебрежительно. Таков был Ильф как человек. Со свежей, свободной душой - сам похожий на мальчика, замечавший на улице волшебные вещи, которые замечают только дети, называвший себя зевакою и поворачивавший во все стороны, как скворец, свою голову под большим козырьком кепки. Прохожий, разговаривающий с детьми, - это очень редко, это почти сказка. Это так редко, что для иллюстрации художники выбирают именно этот момент. Ильф был прохожим, который разговаривает с детьми. Ильф говорил ту или иную метафору. Вдруг. Отдельно. "Вы знаете? - говорил он, - Я видел знаете что?" - и выкладывал великолепное сравнение. Так однажды он сказал, что видел девушку, у которой прическа была прострелена тюльпаном. И еще однажды, и тоже о девушке, что ноги ее в чулках были похожи на кегли. Это давно было сказано, лет десять тому назад. Нигде не написано. Я до сих пор помню это, и, часто передавая тому или иному товарищу различные выдумки, выражения, находки, сюжеты моих литературных друзей, я никогда не спутаю, что это сказал именно Ильф. Так же часто я повторяю одну фразу из "Двенадцати стульев", что где-то грустно повествовала гармошка. Может, это сказал Петров - это не важно. Если бы это не понравилось Ильфу, Петров бы не настаивал. Чудесная фраза о грустно повествующей гармошке. Ильф был художником, который удивлялся миру. Удивляются разно: "Как странно! Как непонятно". А Ильф удивлялся: "Как красиво!" Это самое чистое удивление, и оно делает художники. Ильф с юности помышлял о Западе. Он хотел увидеть, побывать в Европе, в Америке. Эстетически он ощущал Запад через французскую живопись, через литературу. Тогда мы были резко оторваны от Запада. Блокада еще продолжалась, видоизменялась. До нас доходили слухи об экспрессионистах, о Чарли Чаплине, Техника наша была бедна. Только случайно в иностранных журналах могли мы увидеть новейшие машины. Целый мир открывало нам кино. За пошлыми сюжетами видели мы конкретный мир вещей: обстановку, одежду, автомобили, предметы домашнего обихода. Все это было чрезвычайно далеко от нас, недостижимо призрачно, как сам экран, где все это мерцало! Я помню, какое огромное впечатление произвела на Ильфа заграничная кинохроника, где были кадры матча между Карпантье и Демпсеем на первенство мира по боксу - события, захватившего в те времена весь мир. Это видение Запада с его комфортом, высокой техникой, спортивными площадками, океанскими пароходами, рингами, хорошими вещами, шарфами, шляпами - со всей его материальной современностью - обольщало Ильфа. Наш мир казался материально несовременным. Хотелось ощущать эту современность. Еще в Одессе Ильф умудрился одеваться, как нам казалось, по-европейски. То странный шарф появлялся на нем, то какая-то фуфайка под пиджаком. Он был очень доволен и многозначительно улыбался. Годы 1923 - 25 проходили под знаком поглощения иностранных фильмов. Ясно, что не только ради интереса к этой материальной современности Запада уже зрелым человеком Ильф побывал на Западе. Результатом этого была стр. 181 -------------------------------------------------------------------------------- превосходная книга "Одноэтажная Америка". Эта книга поистине превосходная. Это первое советское путешествие. Что больше всего понравилось Ильфу на Западе? Это так неожиданно и так великолепно, так свежо и свободно, так по-детски и так могущественно. Прочтите книгу. С наибольшей теплотой и восторгом Ильф говорит о том, что индейцы не хотят разговаривать с белыми. А в другом месте сказано: южные штаты хороши не природой, не превосходными реками и лесами. Лучше всего там люди. И не белые люди, а черные. Таков был Ильф как член общества. Общество он признавал только социалистическое, где люди не ненавидят угнетенные расы, а, как дети, восторгаются ими". Заканчивая, мне хочется повторить слова, сказанные у гроба Ильфа поэтом Асеевым: "Это был человек, которому можно было доверить жизнь". стр. 182