(ЗАМЕТКИ О САТИРЕ) 1. В КАКОМ ЖЕ РУСЛЕ? Минуло десять лет с тех пор, как печать наша заговорила о том, что нужны современные Гоголи и Щедрины. Впервые эти слова прозвучали в марте 1952 года, когда отмечалось столетие со дня смерти Гоголя. Пагубное влияние "теории бесконфликтности" и необходимость вырваться из тесных границ установленных для искусства "прав" и "возможностей" ощущались тогда многими художниками. Но границы эти поддавались колебаниям с трудом. Аптекарская дозировка "положительного" и "отрицательного" с непременным условием, чтобы положительное стояло в центре произведения, а отрицательное касалось лишь самых второстепенных явлений действительности и занимало в произведении подчиненное место, сводила на нет призывы к гоголевским и щедринским традициям. Лозунг, продиктованный самой жизнью, не мог тогда осуществиться. В условиях культа личности не смогла подняться реалистическая сатира. Теперь этот жанр литературы получил у нас долгожданный простор. Ежегодный выпуск одних только сатирических сборников насчитывает десятки названий. Сатирическая повесть, роман-фельетон, злободневная комедия, киноводевиль, сборник комических фильмов-рассказов, эстрадно-сатирическое обозрение стали уже довольно обычными явлениями. Гостеприимством пользуется теперь сатира в нашей ежедневной прессе, в литературно-художественных журналах. Работа советских писателей, в том числе и сатириков, получила надежную опору в Программе Коммунистической партии, которая говорит: "Главная линия в развитии литературы и искусства - укрепление связи с жизнью народа, правдивое и высокоху- стр. 17 -------------------------------------------------------------------------------- дожественное отображение богатства и многообразия социалистической действительности, вдохновенное и яркое воспроизведение нового, подлинно коммунистического, и обличение всего того, что противодействует движению общества вперед". Н. С. Хрущев в своих выступлениях (на III съезде писателей СССР, на собрании трудящихся в Целинограде) подчеркивал необходимость поощрять и развивать сатиру, как важное средство предупреждения болезней, изживания недочетов, решительной, борьбы с остатками буржуазных нравов и отношений. К сожалению, творческий уровень очень многих произведений сатиры не соответствует тому большому вниманию, которое уделяется ей. Не соответствует он и чисто количественному росту сатиры. Объясняется это и робостью некоторых .писателей, и привычкой работать по-старому, и зачастую невысокими профессиональными требованиями к произведениям этого жанра." Надо иметь в виду также слабую теоретическую разработку вопросов сатиры и не изжитые еще элементы путаницы в рассуждениях о путях развития сатирического искусства. Некоторые товарищи, например, полагают, что работа советских сатириков исторически бесперспективна: ее ждет мелкотемье. Украинский писатель Микола Билкун заявил об этом в фельетоне "Двадцать лет спустя" ("Огонек", 1961, N43). Так называемые "окурочные" фельетоны, где речь пойдет о малейших нарушениях гигиены и порядка (о бросании окурков и т. п.), будут, по его мнению, наиболее "грозными" явлениями сатиры, - более серьезные темы со временем якобы отпадут. То, что нынче бракуют редакторы за крохотность авторского кругозора, станет чуть не главным в сатире будущего. А потом и она окажется ненужной: "И тогда я пойду в музей восковых фигур экскурсоводом". Выражено все это в форме шутки, но как ориентирует автор сатириков сегодня? Работают ли они на поприще мелком и обреченном или же перед ними - уходящая вдаль творческая дорога? Ведь с ликвидацией тягчайших пережитков прошлого задачи сатириков будут видоизменяться и усложняться, ибо общество поднимется на высшую ступень. Сатира окажется нужной не только потому, что общество будет неуклонно совершенствоваться и врачевать недуги, но и потому, что неизмеримо повысится эстетическая культура народа, и понимание искусства (в том числе и искусства смешного) поднимется - если говорить словами Маяковского - "выше довоенной нормы". С учетом этой перспективы и должны работать нынче сатирики, умножая свои силы, а не мельча и не разбрасывая их. Крайне суживает значение сатиры и тот, кто считает, что истинным ее призванием является борьба не с преступниками - не с теми, кто нарушает закон, а главным образом с теми, кто игнорирует принципы общественной морали; "...подлинная сатира, - утверждает Л. Ершов (см. его статью в сборнике "Советская ли- стр. 18 -------------------------------------------------------------------------------- тература наших дней", М. 1961, стр. 301), - начинается там, где кончается юрисдикция". Если согласиться с этим тезисом, то из числа персонажей сатиры надо исключить (или, во всяком случае, отвести на задний план) хищников, тунеядцев, хулиганов, взяточников, очковтирателей, бюрократов, потому что всех их преследует государственный закон. Но согласиться с этим невозможно, ибо сатира должна предупреждать то, с чем борется правосудие. Она призвана карать, но совсем иными средствами, чем карает закон. Она должна вскрывать и обезвреживать зло (в том числе и преступление), прибегая не к юридическим доказательствам (как это делает закон), а к силе клеймящего образа, к силе гневного слова. Она. углубляет действие закона, а не делит с ним "сферы влияния". Далеко ли пойдет наша сатира, оставляя себе для охоты только мелкую дичь? Инерция старых представлений действует еще на сознание некоторых литераторов, опасающихся, как бы борьба с отрицательными явлениями в жизни, - то есть то, к чему призвана сатира, - не повредила утверждающему пафосу нашей литературы. В статье "Чистое золото правды" ("Литературная газета", 21 декабря 1961 года) Ю. Барабаш заявил, что нельзя считать, будто задача нашей литературы - "показывать как положительное, так и отрицательное, как утверждать новое, так и бороться с отживающим" (курсив автора статьи). Он разделил писателей на две категории: на хороших - тех, кто пишет о примерных людях, о героях, и на плохих - которые пишут о "накипи". "И тогда оказывается, - пишет критик, - что совсем не безразлично, кому писатель отдает свой талант - подлинным героям современности, воплощающим правду эпохи, или жизненной "накипи"... Что уже в самом выборе художником объекта изображения, героя, конфликтов как-то выявляется его представление о главном направлении в жизни и в литературе". Оказывается, продолжим мы тезис Ю. Барабаша, что самый выбор материала для изображения, - если этот материал не положительный, а отрицательный, - бросает на художника тень; что такой писатель плохо разбирается не только в литературе, но и в самой нашей действительности, не видя ее "главного направления"... Как же, спросим мы, работать сатирикам? Как им выполнять в искусстве свою "очистительную" роль? Ведь "совсем не безразлично, кому писатель отдает свой талант"?! Думается, нам сие не безразлично лишь в том смысле, что если "накипь" останется без присмотра, если под придирчивым оком критика-пуриста никто не решится "отдать" ей свой талант, то литература наша не выполнит задач, изложенных в Программе Коммунистической партии. Творение художника приобретает утверждающую силу благодаря целостному и глубокому, а не одностороннему и поверхностному восприятию жизни. Для понимания этой истины, - к сожа- стр. 19 -------------------------------------------------------------------------------- лению, усвоенной не всеми литераторами, - многое дают слова Н. С. Хрущева, сказанные на XIV съезде комсомола: "Следует видеть не только главную часть жизни - светлую, но всю жизнь целиком. Выражаясь языком военных, надо приводить в порядок и тылы, чтобы они не были отягощающим грузом и не задерживали наше движение вперед".1 Воспитывая читателя на положительных примерах, нельзя скрывать от него теневые стороны жизни, - надо видеть "всю жизнь целиком". И не следует принижать работу тех писателей, которые обладают умением остро схватывать дурные явления, предавая их суду всего общества, уничтожая их насмешкой. Растить и пестовать гражданина будущего - значит предъявлять полную меру требований к человеку сегодняшнего дня. А мера эта в ряде случаев далека от реального содержания конкретной личности, от ее духовных основ и нравственных побуждений. Ибо то, что противно нашим идеалам, обладает известной жизнестойкостью и "воюет против нас". Об этом говорил Л, Ф. Ильичев на совещании по идеологическим вопросам в Кремле. "Сила буржуазной идеологии - в ее традициях, органической связи с многовековыми привычками и представлениями: частнособственнической психологией, религиозностью, национальной нетерпимостью и другими, которые в качестве пережитков прошлого еще цепко держатся и в сознании известной части советских людей. В обстановке борьбы двух идеологий пережитки капитализма в сознании людей объективно находятся в стане наших противников, воюют против нас"2. То, что поверхностному взгляду представляется лишь пеной, случайным наростом, легко сдуваемой с гладкой поверхности пылью, на самом деле оказывается явлением серьезным, требующим к себе большого внимания. У нас плохо разработана теория сатирического жанра в искусстве, но с каждым годом неуклонно множится практика. А произведение литературы - это всегда конкретное художественное решение, в котором заключено авторское понимание предмета искусства и способов его изображения. Писатель, закончивший сатирический роман, написавший фельетон или комедию, дал свое толкование жизненным фактам, сделав их материалом сатиры; он пересоздал их заново в своем воображении, ввел их в сюжет, сотворил из них кусок жизни - такой, в котором, казалось бы, мало общего с тем, что он видел, наблюдал, изучал... При этом он сразу ответил на множество вопросов, с которыми до сих пор не разобрались теоретики: о соотношении реального и воображаемого в сатирическом образе, о мере "обнажения" в характере его отрицательных черт, о новизне увиденного и остроте изображенного, о силе гиперболы и свойствах гротеска, о взаимо- -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Правда", 21 апреля 1962 года. 2 "Коммунист", 1962, N 1, стр. 28. стр. 20 -------------------------------------------------------------------------------- действии положительного с отрицательным, о роли юмора и пределах сарказма, о многом, многом другом. Решения эти бывают убедительные и оригинальные - мы радуемся тому произведению сатиры, в котором чувствуется острота писательского глаза и настоящий творческий поиск; мы ощущаем свежесть его красок и силу его воздействия на ум и чувство читателя. Бывают решения дискуссионные - они доставляют меньше радости, но не вызывают досады: здесь есть над чем поразмыслить, о чем поспорить. Но бывают и неверные ходы, и малодейственные приемы, и, что еще хуже, не решения вовсе, а штампы - в сатире их неизмеримо больше, чем в произведениях любого жанра. 2. О ВЫМЫСЛЕ В САТИРЕ Прежде всего хотелось бы обратить внимание читателей на произведение, в котором многое кажется условным и неправдоподобным. В то же время это произведение остросовременное, ставящее наболевшие вопросы общественной жизни. И едва ли кто-нибудь решит, что изображенные в нем нелепости - продукт чистого вымысла. По-видимому, сам по себе этот вымысел является формой художественного обобщения, способом творческой реализации авторских наблюдений над фактами действительной жизни-. Мы говорим о пьесе Д. Аля и Л. Ракова "...Опаснее врага". Герои ее - сотрудники одного научно-исследовательского института. Институт сей занимается проблемами... кефира. Если бессмысленно само это учреждение, то еще нелепее составляющие его единицы (например, "отдел проектирования и этикетирования кефиротары") и возглавляющие его руководители. Директор Допетровский принимает на веру пущенный известным сплетником Шпинатовым слух о том, что "сверху" начинается новая кампания - борьба с дураками. Догадку эту подкрепляет услышанная в тот же день радиопередача - вслед за балалаечным наигрышем раздались слова: "И ногами дурака ну толкать во все бока"... Слова эти - из ершовского "Конька Горбунка" - прозвучали для директора по-особенному. Привыкший не мыслить, а лишь выполнять "указания", Допетровский принимает радиопередачу за сигнал к действиям. Окружив себя подхалимами, карьеристами и ханжами, он вкупе с ними (и под их прямую подсказку) стремится объявить дураками наиболее ценных работников института, чтобы таким способом избавиться от них. Но одна нелепость влечет за собой другую. Человек "не очень умственно-интеллектуальный" - как сказано о Допетровском в пьесе - становится поборником ума и прогресса. Заведующий отделом кадров Мальков, в котором без труда угадывается службист известного времени, подозревавший в каждом человеке "врага народа", получает роль первого советчика при директоре. Бездарные приспособленцы, прикрывшие кандидатскими дипломами стр. 21 -------------------------------------------------------------------------------- занятия по "этикетированию кефиротары", определяют научную квалификацию людей... События, происходящие в институте после злосчастной радиопередачи, представляют собой вереницу действий удивительных и неправдоподобных, но кто скажет, что в них не схвачены черты реальных жизненных явлений? Что Допетровский, Плевицкий, "Шпинатов, Мальков - одна лишь злая выдумка драматургов? Что таких "институтов" нет и таких "кампаний" не бывает? Острота и сила пьесы в том и состоит, что она показывает вероятные действия в невероятных обстоятельствах, что типичное мы угадываем в явно придуманном и совершенно условном. Таковы уж выразительные свойства гротеска, а именно на гротеске строили свою пьесу драматурги (и свой спектакль - Ленинградский театр комедии). Благодаря ему парадоксальные ситуации рождают и парадоксальные выводы. Мы, конечно, понимаем, что "опаснее врага" улужливые дураки из клики Допетровского во главе с ним самим. Но сие не простые, а, если можно так выразиться, умные дураки: коварные, осмотрительные, ловкие, способные на - вероломство, на крутую перемену курса в своих интересах (вспомним, что и разоблаченный директор не сдает позиций; он решает - извлечь выгоду из своего поражения, стать "передовиком" в деле признания собственных ошибок). И оказывается, что если "борьба с дураками", объявленная Шпинатовым и возглавленная Допетровским, - чистейшая фантазия, то борьба с самими шпинатовыми и допетровскими - большая общественная задача! Конечно, сатира прозвучала бы сильнее, если бы в пьесе были лучше разработаны характеры и если бы, вопреки гротесковому стилю всего произведения, в нем не были расставлены "защитные" вехи, предупреждающие о том, что порок будет наказан, "институт" расформирован, а Допетровский низложен, - все это до такой степени очевидно, что не нуждается в аншлагах. Поэтому монолог Допетровского, звучащий как самообличение мерзавца, должен был завершать собою комедию. Может быть, "опасно" оставлять последнее слово за Отрицательным персонажем? Но разве не ясно, что последнее слово скажет сам зритель? Мы ведь исходим из того, что зритель дальновиднее и умнее обличаемых в пьесе людей. Смех зрителя - свидетельство превосходства его. И лучшее доказательство силы, которою обладает наше общество в борьбе с носителями зла. Поэтому хорошей пьесе не нужны ни специальные прописи, ни "защитные" фразы в конце. Может быть, фразы эти должны "защищать" от перестраховщиков, догматиков и недоумков? Но им-то место - не в публике, а прямо на сцене (вспомним, как в "Клопе" Присыпкин умолял зрителей, ему подобных, сесть с ним рядом в клетку!). То же самое надо сказать о людях, лишенных чувства юмора и норовящих то и дело вычитать из шутки ее буквальный (а не переносный, обобщающий) смысл. стр. 22 -------------------------------------------------------------------------------- Неверие в читателя (зрителя), боязнь поколебать его духовные устои изображением отрицательных сторон жизни была одним из самых вредных порождений культа личности в сфере искусства. Читателю отказывали в способности понимать язык искусства, отделять реальное от условного. Считалось, что изображенный художником отрицательный персонаж будет воспринят читателем как господствующий в нашей жизни тип. Тут сказались и схоластические рассуждения о природе типического (которое было объявлено выражением "социальной сущности"), и боязнь того, что-подлинно типические образы и характеры (скажем, образ вельможи, самодура, аллилуйщика, фразера) приоткроют завесу над пагубными явлениями, порожденными культом личности Сталина. В этой обстановке крайне трудно было художнику, рисующему отрицательные стороны жизни, прибегать к глубоким обобщениям, а тем более к условным сатирическим приемам, всегда создающим известное несоответствие между образом и Натурой. Весьма легко было навлечь на себя упрек в "искажении" действительности. Возможности писательского воображения были для сатирика резко ограничены. Поощрялись самые непритязательные-бытовые картинки, украшенные нравоучительными сентенциями. То, что у нас появляются теперь произведения сатиры, в которых дан размах авторской фантазии, и то, что вымысел художника поставлен на службу реалистическому творчеству, помогает нам бороться с общественным злом и утверждать моральные принципы! коммунизма, - новое и весьма отрадное явление в литературе. 3. БЕЗ ВСЯКИХ ИЛЛЮЗИЙ Мы говорили выше об одной из форм сатирической деформации образа, в отношении которой писатели проявляли излишнюю робость. Форм этих множество, и нередко сатирик добивается нужного эффекта, не прибегая к гротеску, а изображая события в рамках житейского правдоподобия. Целое собрание таких "натуральных" сатирических образов мы находим в романе А. Васильева "Понедельник - день тяжелый". Автор назвал свое произведение "романом-фельетоном". Этим он хотел подчеркнуть, что расскажет о событиях таких же подлинных и достоверных, какие можно встретить в повседневном фельетоне. Но в фельетоне чаще всего - лица, в романе должны быть характеры; фельетонист опирается на факты, романист - на типовые Явления; автор фельетона нередко прибегает к художественным обобщениям, для автора романа они - главное средство образного познания и воспроизведения бытия. История, которую поведал А. Васильев, действительно вначале могла быть материалом для хроники, фельетона. Это история шайки стяжателей, окопавшихся в промкооперации небольшого стр. 23 -------------------------------------------------------------------------------- периферийного города. Объединившись в "Товарищество на паях" ("Тонап"), создав свою внутреннюю иерархию, шайка эта занималась хищениями самого разнообразного свойства - от хитроумных коммерческих комбинаций с сырьем и товарами до простейшего обворовывания потребителей. Любопытна сама по себе цепь событий, характеризующих возникновение и падение этой своеобразной компании частников, награбившей миллионы. Система взаимной выручки и щедрого подкупа, разработанная "товариществом" техника извлечения барышей, стремление создать "государство в государстве" - все это долго не могло просуществовать: сперва хищники перегрызлись между собой, а потом их, как дурную заразу, удалили из своей среды и обезвредили честные люди. Самое интересное в романе - созданные автором типы "последних из могикан", соединивших в себе искусство приспособленчества с безобразием тунеядства. Ведь ни один из хищников не выступает с программой частной коммерции, с идеей личного обогащения за счет народа. Некоторые из них пытаются даже использовать в своей паразитической деятельности "современные лозунги", укрыться за сенью слов, привычных для окружающих. "Надо только не зарываться, - успокаивает себя глава "товарищества", жулик-миллионер Христофоров. - Благородно надо, и подо все лозунги современные подводить: "Расширяем производство для более полного удовлетворения нужд трудящихся!" И будем расширять, и этим самым трудящимся действительно поможем, но и себя не обойдем... И вообще советская власть за всем углядеть не может - дел у нее миллионы, а мы выберем одно-два... Если с умом - никакой контроль не страшен". Христофоров - наиболее алчный из приобретателей, изображенных в романе, но именно он энергичнее всего одобряет... советскую власть: ее щедростью он пользуется охотно, а промашки в области снабжения и торговли обращает себе в чистый доход. О чем мечтает этот хищник наедине с самим собой? О том, чтобы, удвоив капитал, бросить свое опасное предпринимательство и зажить спокойной жизнью: "Все законно, все прилично. Пенсионер... Выписываю "Правду" и местную газету, для сезонных жильцов - "Огонек". Аккуратно плачу все налоги, как положено. Атеист. Целиком и полностью одобряю внешнюю и внутреннюю политику. Учу дочь... А весной! Выйдешь в сад - птички поют. Море ласковое. А когда все зацветет! Где еще, в какой другой стране, пенсионер, рядовой труженик может так жить? Да нигде!.." Фельетонист проследил бы за всеми действиями этого персонажа, писателя интересует и другое: он анализирует природу характера, следит за его развитием и показывает неизбежный конец. Стяжатель готов "примириться" с нашим общественным строем, но дело в том, что общество не стерпит его. Поэтому в конце романа Христофоров, перефразируя самого себя, мог бы воскликнуть: "Где еще, в какой другой, буржуазной стране, было бы так беспочвенно все, о чем мечтал я, владелец миллиона?!" стр. 24 -------------------------------------------------------------------------------- Еще более примечателен в романе Яков Каблуков. Он скуп, завистлив, суеверен, но подлинная стихия души его - не в этом. Каблукова снедает мечта о власти. И вот до него - заведующего второстепенным сектором в горпромсовете - доходит слух о выдвижении его на должность председателя горпромсовета. Жизнь Каблукова превращается в сладостное предвкушение власти: "пересмотр штатного расписания, реконструкция аппарата, ремонт кабинета, перебивка мебели - боже ты мой, сколько приятных забот и хлопот!.. У меня теперь право первой подписи. Первой. Могу наносить резолюции... Могу сказать Рыбиной: "Пригласите ко мне весь аппарат!.." Все соберутся. Будут выжидательно смотреть, гадать: зачем позвал?.. И все будут слушать, хотя вчера еще могли не слушать. Будут высказываться: "Как правильно отметил товарищ Каблуков..." Пусть говорят, подводить итоги буду я... Кого взять в заместители?.. Стряпкова? Уж очень глуп. Впрочем, это как раз неплохо. Зачем мне умный заместитель?.." Каблуков - не рядовой чинуша, не кустарь, а поэт своего дела: усердно трудится он над проектом усовершенствования бюрократической системы, отвергая старые способы скрепления бумаг, рассылки накладных, вызова посетителей и т. п. С истинным самозабвением рассуждает он о значении "дистанции" между начальником и подчиненным: "Начальник для подчиненных всегда должен быть загадкой. Один день добрым, другой день сердитым. Утром приветливым, к вечеру мрачным. Можно, конечно, и наоборот... Вы, значит, меняетесь, а подчиненные теряются, не знают, с какого боку к вам подойти. Потом они совсем с толку собьются и будут перед вами... трепетать... А трепет, говорил мне знакомый генерал, основа основ..." Вдохновенному сочинительству Каблукова пришел конец, когда он узнал, что никто и не собирался выдвигать его председатели. Творец этой жалкой интриги Кузьма Стряпков в свою очередь терпит крах как один из пайщиков "Тонапа". За ним идет вся вереница жуликов и прохвостов, плотно заселившая скамью подсудимых. Город очистили, от скверны избавились, хороших людей выдвинули на руководящие должности... Здесь-то читатель и начинает испытывать некоторое беспокойство. Дело в том, что автору романа не удались положительные герои. В них нет емкости, мало глубины, больше - добродетельных свойств, перечисленных почти в анкетном порядке. Прикрепленная к горпромсовету коммунистка Мария Королькова для пущей убедительности дана еще с биографической справкой: она участвовала в гражданской войне, дралась под Перекопом, "ее... уважали за прямоту, принципиальность и эрудицию"... Мы готовы верить всему этому, но пока что видим пред собой служебную характеристику, а не человека. Более щедрым, на первый взгляд, оказался писатель, вводя в роман другую женщину, исполняющую обязанности председателя горпромсовета Анну Соловьеву (ее-то и пытались совратить стр. 25 -------------------------------------------------------------------------------- бизнесмены дорогим подношением ко дню ангела, но день оказался "тяжелым" - понедельник!). Заботливо выписана ее внешность, отведено место в сюжете... Однако сам автор вынужден иронизировать над "ясными серо-зелеными глазами и доброжелательной, сердечной улыбкой", которыми он наградил ее как положительную героиню, не найдя более серьезных и убеждающих свойств. А финальный эпизод романа - приезд рассказчика в город спустя несколько лет и описание самого города, посветлевшего, обновленного, живущего совсем безбедной жизнью, - может навести на подозрение, что писатель и впрямь собрался завершить угрюмую сатиру этакой воздушной идиллией, полной розовых красок. Но так ли? Хотя хорошие люди в авторском повествовании несколько прилизаны, а дурные полностью обезврежены, писатель чггнюдь не впадает в идиллическое благодушие. Да, он бродит по городу и наблюдает много отрадного; да, простыл и след злосчастного "Тонапа" - иных уж нет, а те далече. Да, у прохожих веселые лица и вдоль газонов - веселые дома. Но вдруг набрел наш рассказчик на старого знакомого - на кого бы вы думали? На Якова Каблукова. Жив курилка! Заведует он артелью "Абажур". И осуществил то, о чем мечтал. И применил систему "дзинь-дзинь" (вызова посетителей), и небрежно роняет секретарше: "Пригласите ко мне весь аппарат". Значит, нужен еще порох пороховницам! Значит, не перевелись еще субъекты, с которыми придется возиться сатирикам! Читатель понимает, на чьей стороне сила, - об этом мы говорили, касаясь пьесы Д. Аля и Л. Ракова, - но он не должен забывать и того, что допетровские и каблуковы уходят не сразу, что мы еще не полностью покончили с ними. 4. СМЕШНОЕ В ЖИЗНИ И СЕРЬЕЗНОЕ В ИСКУССТВЕ Жизнь сама рождает материал для сатиры. Выхватить из жизни и поставить в центр произведения то нелепое и смешное, что гнездится еще в нашем быту, да придать этому выразительную и яркую форму - такова в общих чертах задача сатирика. Никто не назовет трафаретным образ "гиревика" из недавнего фельетона С. Олейника, напечатанного в газете "Правда". Человек отменного здоровья, бездельничающий на пенсии, занятый лишь тем, что "вялит рыбку на террасе Да рубли солит в сберкассе", - этот герой шагнул в фельетон прямо из жизни: писатель увидел его, "оценил", заставил раскрыться. Оригинальны маски различных людей ("свой человек", "я - человек маленький" и т. п.), подмеченные Б. Егоровым в фельетоне "Маски"; "неудобники", зарисованные М. Мержановым в одноименном рассказе; многие типы, созданные А. Безыменским ("смельчак", "нраво- стр. 26 -------------------------------------------------------------------------------- учитель", "лит-оратор"). Интересны не только характеры, но и бытовые явления, зафиксированные сатириками: "звездная болезнь" (зазнайство спортивных избранников), описанная С. Нариньяни, "микроб равнодушия", обнаруженный В. Поляковым, и другие. Всегда ли схваченный писателем факт, верно подобранный им персонаж ставятся в наиболее выгодные - с точки зрения авторской задачи - положения? Какую роль играют в этом сюжет, действия героя, совокупность его жизненных связей? Среди персонажей, с которыми нам довелось познакомиться в последнее время, особое внимание привлек к себе Антон Федотович Карзинов, "неудачник-профессионал", как он себя называет, герой повести М. Левитина "Живет на свете Карзинов". Он представляет собою удивительный образец мимикрии, приспособленчества, беззастенчивой эксплуатации - в корыстных целях - самых дорогих для нас чувств, идей и понятий. Кто бы мог подумать, что жалкий себялюбец возьмет на вооружение идею.... коммунизма? Оказывается, берет, да еще опошляет. Карзинов - страстный поклонник своего, особого - "односемейного", карманного коммунизма, то есть такого изобилия и счастья, которое он намерен вкушать безраздельно в собственном доме. "Мне прошлое отстаивать незачем, - заявляет Карзинов. - И против коммунизма я не возражаю. Но и коммунизм может быть разный..." Идеал, которому готов посвятить себя Антон Федотович, - это "коммунизм в одной, отдельно взятой семье". Мечта эта материализуется в виде голубого двухэтажного домика, населенного частными жильцами, в виде множества сберкнижек, скромного гаража и мирно пасущихся кур и гусей. Конечно, в этом образе - немалая доля условности, анекдотизма. Такого "теоретика" в жизни не сыщешь. Но разве нету людей, которые под коммунизмом разумеют одно лишь собственное благо и готовы "признать" его ради личной наживы? Автор коснулся очень существенного вопроса и вытащил на свет божий оригинальную личность. Это не выдумка, а именно обобщение, конденсация тех мещанских иллюзий, которые живут еще у отсталых людей. Правильно рассудил сатирик и другое: попытка осуществления "карманного" коммунизма должна привести героя к полному краху. Так было задумано сюжетное развитие повести. Но как оно осуществлено? Являясь человеком не столько мыслящим, сколько практичным, Карзинов решил, что для реализации его мечты понадобятся деньги. Он сможет их достать, проникнув в дачный трест и получив там выгодное место. На помощь ему приходит тесть, который с давних времен знает, что к любому начальнику надо подобрать соответствующую "пружину". Начинается лихорадочное выяснение слабостей, которым обладает директор дачного треста, подбирается необходимая "пружина", она уже приводится в действие, но тут выясняется, что директора сменили и пружина бьет вхолостую... Здание, созданное воображением проходимца, рушится, и стр. 27 -------------------------------------------------------------------------------- даже молодая жена от него уходит, желая ему "удачи" в поисках "верных пружин". Отчего же, спросит читатель, сгинула идея "односемейного коммунизма"? Оттого, что пришел новый директор? Ну, а если бы его не было? Если бы пружина "сработала"? Как видим, писатель обошелся здесь готовой отмычкой... Это тем более обидно, что в другом своем произведении, гораздо меньшем по объему (рассказ "Конец короля "липы"), М. Левитин сумел привести героя к катастрофе, не прибегая к спасительным трафаретам. Чувствуя себя "современником ракеты", бюрократ Полунин призывает науку на помощь очковтирательству и создает такой дьявольский механизм администрирования, фальсификации и обмана, что сам же становится жертвой его. Рассказ доводит до логического конца действия самого персонажа. Они, эти действия, противны всему разумному и живому. Для общества, идущего вперед, они нестерпимы. Полунин воспринимается нами как чудовище еще более страшное, чем изобретенный им бюрократический робот. В практике сатириков, к сожалению, встречаются самые непритязательные, иногда даже банальные приемы повествования. Возьмем обширную повесть И. Любарского "Серая папка, или Месяц в деревне". Рассказанная в ней история весьма длинна и ложно значительна. В целом ворохе забавных происшествий тонет единственный серьезный конфликт, воспроизведенный автором, да и то на поверку он оказывается давно знакомым столкновением между хорошим производственником и дурным руководителем, не любящим новшеств и рацпредложений. А все забавное, комическое, что было припасено для повести, отнесено к теме "месяца в деревне", то есть к пребыванию героев в загородном санатории. Так и сложилась эта "курортная" повесть, где интрига движется недоразумениями и ошибками, образующими легкие, пикантные, смешные, но почти ничего не значащие ситуации. Журналист Кошкац приезжает в санаторий для встречи с фрезеровщиком-новатором Качановым, но по ошибке (вернее, по ложному указанию одного из постояльцев) принимает за Качанова другого человека, недавно прибывшего в санаторий Павла Боровикова. Последний же в свою очередь принимает за новатора самого Кошкаца. Происходит масса нелепиц, которые дают пищу для многих страниц повествования. Но, наряду со смешными ошибками, случается еще и "роковая", вернее - чреватая опасностями для некоторых героев: таинственное исчезновение из конторы санатория серой папки, в которой хранились компрометирующие бухгалтера документы, и возникновение в середине повести другой (того же цвета) папки, за которой - по ложному следу - охотится вся контора. Лишь в финале повести злосчастные папки возвращаются на свои места, не причинив героям никакого урона. Водевильная легкость всех этих положений до такой степени очевидна, что повесть в конечном счете воспринимается как анек- стр. 28 -------------------------------------------------------------------------------- дот, который должен только рассмешить, но ничего существенного не раскрывает. Посрамление консерватора в конце повести, суровые упреки, выслушиваемые им от начальства, имеют ко всем изображенным в ней действиям такое же отдаленное отношение, как и "производственный конфликт" в самом начале. Напротив, водевильно-опереточные персонажи вроде злого шутника Потрясуева, или двух доморощенных детективов (дяди Пети и няни, - о первом из них прямо сказано, что он "широко, как опереточный косарь, размахивая руками, подметал парк"), или "очеркиста-рецидивиста" Кошкаца, или культработника Серафимы Александровны играют роль "двигателей" интриги. Ни новаторам, ни консерваторам в этой повести нечего делать... Неудача этого произведения во многом объясняется неверным пониманием вопроса о природе смешного в искусстве. Комическое заключено в самой жизни (об этом мы уже говорили), - надо верно улавливать его и умело отражать, не прибегая к "отработанным" ситуациям и слегка подновленным сюжетам, а доподлинно ища и созидая. Б. Привалов в книге своей "Надпись на сердце", говоря о подсмотренных в жизни отрицательных фактах, заявляет: "И чем скорее эти сюжеты устареют, исчезнут, сгинут, тем будет лучше для всех честных людей и для социализма". Мы можем к этому добавить: тем быстрее уйдут эти сюжеты из жизни, чем ярче, выразительнее - отбрасывая догмы и штампы - будут лепить их сатирики в своих произведениях. 5. "ЧЕЛОВЕК НАРАСПАШКУ" Что скажет читатель о герое юмористического рассказа - вихрастом (не иначе!) пареньке, который в поезде, идущем на целину, лихо режется в карты и рассуждает так: "Слава богу: четвертый раз я получаю этот аванс да подъемные... Мне же выгодней. Еще куда-нибудь пристроюсь - мало у нас вербовщиков или этих... кампаний по освоению там или строительствам?.. Главное дело - гроши оторвать, а доехать к месту назначения я всегда успею... Если я не доеду до знаменитой целины, и мне и целине будет лучше". Читатель заметит, что название рассказа - "Отщепенец" - неполно; что если В. Ардов назвал бы его "Отщепенец нараспашку", он мог бы не писать и Самого рассказа: в этих двух словах обозначено все, рассказ ничего к ним не прибавляет. Читателю не дано здесь испытать эффект узнавания, не дано поразмыслить над человеком, сопоставить его побуждения и слова, угадать его мысли, проверить поступки. Отщепенец не только выложил все до конца, но получил вдогонку еще несколько эпитетов, брошенных пассажирами (на случай, если рассеянный читатель все же не поймет, кто выведен в рассказе): "гадина", "дезертир"... Может быть, останется недораскрытым морально-политический облик стр. 29 -------------------------------------------------------------------------------- самих пассажиров? На этот случай есть тоже слова: "гул негодования... гремел все сильнее", "гнев и презрение вместе с подлинным темпераментом звучали в этом голосе" (в "низком женском голосе") и т. п. В конце концов читатель скажет, что отщепенцы действительно попадались среди людей, ехавших на целину, спутники клеймили их общим презрением, как только раскусывали, но что всего этого автор не видел и вообразить даже не смог. А мы добавим к этому, что писатель в данном случае (не говорим о других его произведениях) не понял и главной задачи, стоящей, перед сатириком: вскрыть несоответствие между видимостью и сутью, характерное для подобных людей. Как не вспомнить здесь слова Чернышевского о том, что комично не само по себе безобразие, а то, что оно силится казаться прекрасным? Как не сказать, что трижды справедливы эти слова по отношению к носителям разных пороков, притаившихся среди советских людей: ведь всей нашей общественной атмосферой, всеми господствующими у нас нравственными требованиями они - отщепенцы - обречены на "двойную жизнь" (покуда их не раскрывают), на маскировку, сокрытие подлинных чувств. Художник призван помочь нам в распознавании такого рода людей, а сатирик должен делать это, клеймя их гневным смехом. Недостаток, о котором мы говорим, чаще всего объясняется тем, что писатель лишь в самых общих чертах знает своего героя и неглубоко подходит к изображению его. Но дело в том, что "человек нараспашку", выставляющий напоказ все свои - слабости, весьма устраивал хмурых догматиков, опасавшихся того, что читатель "не так воспримет" или "не то подумает". Недостаток этот является в какой-то степени пережитком искусственно суженных представлений о задачах сатиры, господствовавших у нас одно время. Еще нагляднее эти представления сказались в другой распространенной и далеко еще не изжитой тенденции: искать самых кратких и самых легких путей исправления дурных людей и ликвидации социальных пороков. В "Деликатной просьбе" Л. Ленча оказалось достаточно одной лишь благородной сентенции героини ("всегда надо уважать Человека в человеке"), чтобы коренным образом изменить прежнее, черствое и презрительное отношение всех остальных персонажей к начинающему автору, бывшему фронтовику, принесшему в театр свою пьесу. Журнал "Нева" напечатал не так давно рассказ "Цепная реакция". Автор его, Н. Марковский, сочинил сатиру на бюрократов, владеющих одним только способом управления: отдачей распоряжений нижестоящим работникам. Тревожный сигнал, полученный директором овощного комбината (овощи - под открытым небом, надо их срочно вывезти), рождает первое звено "цепной реакции" - распоряжение заместителю; а дальше возникают все стр. 30 -------------------------------------------------------------------------------- последующие звенья, в каждом из которых тот же антураж: "тревожный сигнал", "неотложное дело", "исполнение - доложить". Никто не оставался равнодушным, "все трудились" - система бурлила, но овощам от этого было не легче... К чему же привела "цепная реакция"? К рабкоровской заметке, после которой в течение нескольких часов все было убрано. Художник, иллюстрировавший этот рассказ, дал к нему острый, почти символический рисунок, изображающий пресловутую "цепь" болтунов и разгильдяев; сам же автор поспешил ее разомкнуть и пустить ток в обратную сторону... Привычка быстрейшим способом улаживать обнажаемые в произведении конфликты привела поэта Б. Тимофеева к тому, что в его фельетоне, имеющем остроумный и выразительный заголовок "Сокращение строптивой" (сюжет угадывается из самого заголовка), героиня пребывает в положении "сокращенной", то есть уволенной за строптивость, лишь на протяжении... четырех строк. Как и в предыдущем фельетоне, все дело решили местком и стенгазета. Сатира не сможет выполнить своих задач, если она будет заведомо упрощать представление о людях, принесших обществу вред, изображая их саморекламирующимися злодеями, или если будет внушать читателю мысль, что они и не стоят внимания, ибо все возникающие из-за них конфликты и трудности решаются без всяких усилий. Вот появился новый роман-фельетон "Срочная телеграмма". Аннотация к нему, помещенная перед текстом, гласит: "С теплым юмором рисуя своих положительных героев, автор зло высмеивает тех, кто мешает работать, - бюрократов, стяжателей, бездельников". Меру "злости", вложенной М. Эделем в изображение дурных людей и явлений, можно определить по первым же главам романа. Перед нами - два коварных фрезеровщика-сердцееда, которые морочили головы всем окрестным девицам, легко знакомясь с ними и легко их бросая. "Межрайонные гастролеры", которые принесли немало горя хорошим девчатам, вызывают у автора чувство мягкой иронии (он даже потешается над "объединенной группой мамаш", пытавшихся заступиться за своих дочерей). В дальнейшем он с завидной быстротой амнистирует обоих "гастролеров", очищая каждого от грехов. Одного из них, Буянова, берет на попечение директор совхоза, причем первая же беседа приносит им "взаимное удовлетворение". Спустя короткое время происходит следующий эпизод. Отвергнутый девушкой, Буянов приходит к своему воспитателю и говорит: "У меня есть все основания напиться". Но тут же выслушивает крохотную - в пять строчек - душеспасительную речь ("Напьетесь... и унизите себя") и уже на следующей странице, когда ему подносят рюмку, заявляет: "Не буду пить". Другой же, Боровиков, обворовав товарища и запутавшись в темных делах, убегает с целины на стр. 38 и возвращается кристально стр. 31 -------------------------------------------------------------------------------- чистым на стр. 152. В промежутке между названными страницами персонаж этот в романе отсутствует. Еще более игрушечным выглядит председатель рабкоопа Сабиров. На вызов парторга явился толстенький, с хитрыми глазками тридцатилетний мужчина, захвативший с собой две бутылки вина. Но стоило только парторгу заговорить, как от хитрости и подлости пришельца не осталось и следа. На вопрос: "А как перешли на работу в рабкооп, сразу стали жульничать?" - Сабуров отвечает: "Сразу". Спустя буквально две минуты жулик раскаивается и просится в комбайнеры. Совсем уж просто с "деятелем культуры" Шавруткиным. Он рухнул на наших глазах (так и сказано - "шеф этого культучреждения рухнул") еще до того, как мы узнали о его художествах - о растрате сотен тысяч рублей и т. д. Может быть, уже после этого автор познакомил нас с персонажем? Скажем, описал внешность, воспроизвел речь, обнажил черты живого характера и дал все же понять, что за птица влетела в роман, какие социальные явления она выражает, с какими неизведанными подробностями жизни сталкивает нас? Да, описания есть. Приведем их почти полностью: "Плотный, красноглазый Шавруткин в это утро не успел опохмелиться и побриться". "К неуспевшему опохмелиться и побриться Шавруткину вошел Молочников". "Шавруткин, как мелкий, следовательно пугливый хищник, почуял беду...". "Шавруткин в свежей рубашке скромно-угодливо смотрел на председателя". Вот и полный сатирический портрет... Где же обещанная писательская "злость" ("...автор зло высмеивает...")? Где сарказм и насмешка сатирика? Существуют ли в действительности жулики, взяточники, самоснабженцы - люди, приносящие немалый вред нашему обществу, - или все это куклы из дешевых лоскутов на тонких резиновых ниточках: легким толчком пустил их в роман, небрежным шлепком - вытолкнул... Невнимание к средствам художественного изображения отрицательных типов оборачивается недооценкой заключенной в них социальной опасности. А это уж неизбежно сопровождается незлобивыми смешками и воркующим хохотком, которые обесценивают любую сатиру. Так и хочется повторить обращенный к сатирикам клич Маяковского: Припаси на зубе яд, в километр жало вызмей против всех, кто зря сидят на труде, на коммунизме! стр. 32 -------------------------------------------------------------------------------- 6. О ПОЛОЖИТЕЛЬНОМ ЮМОРЕ Конечно, писатель должен видеть разницу между теми, кто, но словам Н. С. Хрущева, "трудится без напряжения", кого "полезно бывает немножко высмеять, ужалить"1, и людьми с закоренелыми пороками, которых нужно беспощадно и решительно обличать. Для этого писатель располагает самыми разнообразными художественными возможностями - от едкого и колкого юмора до бичующей, грозной сатиры. Но значит ли это, что юмор должен быть лишен гнева, что в нем недопустимы элементы бичевания, что критика недостатков должна носить увещевательный, просительный и чуть ли не мечтательный характер? Несуразности и ошибки в понимании этого вопроса возникают еще и потому, что писатель не всегда находит верные художественные средства для передачи своих гуманных чувств, своей твердой веры в торжество нравственных начал, утверждаемых социалистическим обществом. Иной раз он впадает в тон ненужного умиления, нарушая жизненное правдоподобие, теряя художественный такт и явно ослабляя сатиру. Так называемый "положительный" юмор, то есть юмор, связанный с обличением слабостей хороших людей или с радостными событиями, вызывающими добрую улыбку, - явление вполне естественное в нашей литературе. Замечательные образцы такого юмора мы находим у М. Кольцова, И. Ильфа и Е. Петрова и других фельетонистов старшего поколения. Их опыт показывает, что юмор лишь тогда достигает значительной силы, когда он, будучи пронизан большим гражданским чувством, не уводит нас от противоречий и сложностей жизни, а помогает увидеть ее радостные и возвышенные, а также шероховатые и немножко смешные черты. Такого рода юмор, к сожалению, редко удается нашим писателям, хотя жизнь поставляет для него много материала. Можно не сомневаться в самых лучших намерениях Б. Егорова, Я. Полищука и Б. Привалова, написавших фельетон "Житейский опыт": они пытались показать - так, чтоб это было поучительно, ласково и смешно, - жителей одного дома, пенсионеров, отдающих свое время полезным делам. Но фельетон ничему не учит и никого, собственно, не "ласкает", ибо все в нем рассказанное дано с такой карамельной приторностью и с таким наигранным юмором, что этому прежде всего мало веришь. Главным стимулом, пробуждающим у пенсионеров общественную активность, явилось стремление побороть "эпидемию мнительности", якобы охватившую пожилых обитателей этого дома: все они болеют только от скуки и лечатся без всякой нужды. Чтобы Избавиться от хворей, и создают "Клуб житейского опыта", призванный чем-то занять стариков. "Клуб" делает добрые дела и с неожиданной легкостью исправляет людей дурных и отсталых. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Из речи на совещании работников сельского хозяйства Казахстана в г. Целинограде, "Правда", 24 ноября 1961 года. стр. 33 -------------------------------------------------------------------------------- Даже бухгалтер Пуфиков, который "всю жизнь в какой-то конторе провел и всей улице как форменный бюрократ известен", а уйдя на пенсию, "и дома завел бюрократические порядки", даже и он сдался: его приняли в клуб и поставили заведовать детской площадкой. Правда, остался один "неподдающийся", ловкач и комбинатор Всякий. Но "развернуться нашему Всякину мы не дали. Собрали общую ассамблею клуба и решили его Исключить", Так и обрек себя на хождение к врачам Всякий: остальные все здоровы, "эпидемию" - как ветром сдуло... Кто не знает, что пожилые люди, заслужившие отдых, очень часто берут на себя добровольно общественные обязанности и приносят окружающим немало пользы? Группа кинематографистов из "Ленфильма", решив извлечь из этого одно лишь смешное, создала весьма неостроумную картину ("Осторожно, бабушка!"), в которой смешны лишь зрелищные аттракционы. В - фельетоне же трех авторов нет и смешного - одна лишь улыбка сладостного умиления. Широкие возможности, которые получила сатира благодаря развенчанию теории "бесконфликтности" и удалению искусственных преград, требуют от писателей особенно пристального изучения жизни и особенно взыскательной и терпеливой работы. Отрадно то, что на страницах сборников и журналов мы все чаще встречаем рассказы, повести, фельетоны, в которых нет комикования, "проходных" острот и расположенных по стандарту комических ситуаций. Между тем произведения эти, - как мы уже видели из ранее приведенных примеров, - по-своему смешны, ибо в них уловлены характерные противоречия жизни, выразившиеся в несовместимости карьеризма, ротозейства, стяжательства с ведущими тенденциями нашего развития, с объективными условиями бытия. Эти противоречия отчетливо видны авторам, но не видны героям, которые свое внутреннее безобразие стараются прикрыть внешним благообразием. Раскрытие двойной системы конфликтов (между человеком и обществом, между внешностью и сутью данного человека) и рождает нужный сатирический эффект. Познавая определенные стороны жизни, читатель вместе с писателем смеется над тем, что нелепо, жалко, отвратительно и комично. "Смех, - говорил А. В. Луначарский, - не только признак силы, но сам - сила. И раз она у нас есть, надобно направить ее в правильное русло". Хотелось бы, чтоб слова эти не забывали наши сатирики. г. Ленинград стр. 34