Прописи вообще полезны. Не будь их, составители букварей испытывали бы кризис жанра. Но художественной литературе пафос общих мест, страсть к взлому открытых дверей решительно противопоказаны. Эта истина сама у нас на глазах постепенно становится прописной. Сегодня от художника требуется особая верность принципу "езды в незнаемое". И наша литература весьма активно откликается на это требование. Конечно, и сейчас со страниц книги нередко смотрит замешенное на прописях интеллектуальное благодушие автора, но воспринимается оно уже как некий анахронизм. Не раз отмечалось, что наши писатели все чаще стремятся к острой постановке нравственно-философских проблем и вместе с тем стараются форме дать щедрую дань, укрепить (иногда расширить) свою художественную, платформу, повысить ее "грузоподъемность". Двуединость этической и эстетической линий творческого накала может стать залогом больших художественных открытий. Случается такое, конечно, далеко не всегда. Но даже неполное или не слишком счастливое совмещение этих двух линий заслуживает пристального внимания критики. 1. ОСМЫСЛЕННО ЖИТЬ В ИСТОРИИ В былые времена критика любила выдавать свидетельства о глубокой интеллектуальности литературным персонажам, "думавшим" авторитетными цитатами и привычно подгонявшим жи- стр. 3 -------------------------------------------------------------------------------- вые факты под готовые формулы. Грубая имитация умственной деятельности нередко принималась за ее могучий разворот. Изъятию таких свидетельств из обращения немало способствует интеллектуальный герой сегодняшней литературы. С одним из них нас знакомит В. Воеводин. Центральное лицо его романа "Покоя нет", повествующего о трудной поре коллективизации, - партийный работник Илья Лемехов, человек, неизменно находящийся на переднем крае борьбы за социализм. При этом поток повседневных дел никогда не накрывает Лемехова с головой, не становится для него заедающей "текучкой". Герой В. Воеводина напряженно и честно размышляет об эпохе, о человеке в ней и особенно о счастье нынешних поколений и грядущих: каковы его исторические и нравственные координаты? Революция не закончена. Она продолжается и требует от советских людей готовности к суровым испытаниям, известного самоограничения во имя светлого завтра. Это для Лемехова аксиома. Но, кроме того, он помнит слова комиссара, бывшего его добрым наставником во время гражданской войны: "Можно так хотеть осчастливить всех людей, так их, тугодумов, неслухов, торопить с собственным счастьем, что люди и улыбаться-то, чего доброго, разучатся". Подлинно социалистический гуманизм соединяет высокую устремленность к новому обществу с повсечасной заботой о человеке. Таково убеждение Лемехова, таков и его главный жизненный стимул. Людям должно быть легче, радостнее уже сегодня. Для этого требуется многое, но особенно, по мнению Лемехова, важна атмосфера правды и чистоты вокруг. Отсюда его нетерпимость к вспышкам административного восторга у мниморасторопных чинуш, к спекуляции на политических лозунгах. Как-то в бытность свою секретарем райкома комсомола он вызвал к себе одного дельца в личине энтузиаста и сказал ему: "Ваша партийная организация собирается принять тебя кандидатом в ВКП (б)... я буду голосовать против... Знаю... что большинство меня не поддержит. Как же! Ты деятель, передовик, все у тебя в порядке - и производственные показатели и учеба. Но я буду против. Ты человек жестокий и вредный, можно даже сказать, опасный ты человек... Трудно мне будет это доказать, и будешь ты, к великому моему сожалению, рекомендован в партию. Больше того скажу: далеко ты пойдешь, ты ведь неглуп. И много ты бед принесешь людям, много вреда, пока тебя не раскусят". Хотя перед нами откровенная публицистика, доверенная автором герою, она не кажется нам посторонней. Мы воспринимаем ее в "контексте" раздумий Лемехова о сегодняшнем счастье (на которое замахивается демагог) и в общем идейном контексте романа. Естественно, что опыт трех десятилетий, отделяющих нас от событий, описанных В. Воеводиным, усилил остроту его взгляда стр. 4 -------------------------------------------------------------------------------- на них, а крутой поворот в жизни страны после XX съезда КПСС подсказал ему важнейшие идейные акценты произведения. Это, конечно, не мешает замыслу автора оставаться глубоко самобытным и потому способным прочно цементировать компоненты романа. В том числе даже те, которые по ряду признаков не вполне органичны. В приведенной сцене, например, есть явный "пробив" исторической ткани повествования, на которую автор излишне резко наложил свой более поздний опыт. Лемехов предрекает вызванному им мерзавцу длительную полосу успехов и с горечью признает свое бессилие сейчас помешать ему: дескать, слишком прочно вошла в обиход упрощенная "шкала" оценки людей. Предположим, человек глубокого и самобытного ума, зачитывающийся философскими трудами, умеющий разглядеть едва наметившиеся общественные тенденции, Лемехов мог видеть дальше окружающих. Но тогда, по логике своего характера, он должен как-то реагировать на их близорукость: бороться с нею, страдать от нее. Ничего подобного мы не замечаем, и нигде в романе Лемехов больше не досадует на своих непонятливых современников, а просто воюет с номенклатурным хамелеоном, когда их пути скрещиваются. Здесь уже автор явно не удержался от соблазна дать герою посмотреть в свой бинокль. Герой В. Воеводина считает непременным условием счастья человека его умение осмысленно жить в истории, ясно видеть себя и свой труд в живом потоке времени. Высота взгляда на мир, глубокое "историческое сознание" (Белинский) позволяет человеку чувствовать себя хозяином мира, - таково убеждение Лемехова, лежащее в основе всей его деятельности как коммуниста-организатора. Поэтому стремление героя В. Воеводина ввести людей, идущих за ним, в круг широких исторических обобщений предстает перед нами в особом свете, в свете концепции человеческого счастья, составляющей главный нерв произведения. Рядом с Лемеховым через роман проходит другой образ - Тамара Краснова. Судьба их любви образует философскую и художественную магистраль произведения. Выросшая в семье потомственных питерских рабочих, с ранних лет ощущавшая упорное и радостное напряжение шедшей вокруг стройки, Тамара получила ясную душевную чеканку. Однако сознание ее оставалось непотревоженным, светлое восприятие мира младенчески хрупким (сказались безоблачное детство, легкость первых жизненных шагов). И при всем том окружающие смотрели на нее как-то по-особому. Вот, например, Лемехов. Если спросить его, "какими ему видятся люди, какими они должны быть там, в будущем, он, пожалуй, мысленным взглядом увидел бы свою Тамарку. Ну повзрослевшую, конечно, умудренную, но вот точно так же открытую всяческой радости, отзывчивую на все хорошее в жизни, щедро отдающую другим свою радость..." стр. 5 -------------------------------------------------------------------------------- Не удивительно, что у Лемехова, с его устремленностью к будущему, возникла подсознательная потребность уже сейчас увидеть вблизи живой облик завтрашней радости. Тамара была уже счастлива, притом вполне счастлива, и самим существованием своим, не замечая того, начисто отрицала служителей культа "бездуховных" радостей, или "гедонистов", "эгоцентриков", по терминологии одного из них. Обезьяноподобная внешность бывшего адвоката Похвиснева; мясистый нос старика Французова с громадными ноздрями раструбом, его широченная волосатая пасть; нагло-кокетливая физиономия хулигана Витьки Козьева - таков у В. Воеводина разноликий портрет ненасытной плотоядности, в удовлетворении которой - смысл жизни "гедонистов". Классово "гедонисты" как будто нетипичны - и не эксплуататоры, и даже не стяжатели. Тем не менее они враги, хотя и "опосредствованные"; враги социалистических отношений между людьми, новых принципов морали и, по логике вещей, новой власти. И получается так, что на пути их злобы, бунта их ущемленных инстинктов неизменно оказывается Тамара Краснова. Вспомним начало романа. Молодежный вечер в одном из ленинградских домов культуры. Спектакль комсомольской самодеятельной группы. В главной роли Тамара. Ее сценические способности были не бог весть какие, но их недостаток возмещался в глазах публики душевной окрыленностью. Ночью, когда закончился вечер, четверо молодых негодяев пытались совершить над ней насилие. Ими двигали не только скотские инстинкты, не только мстительность, обратившаяся на участницу спектакля, который клеймил хулиганство, а и стремление растоптать завтрашнюю светлую радость, не свою радость, так смело прозвеневшую уже сегодня. И дальше в романе мы начинаем отчетливо видеть как бы поляризацию крупных пластов художественного материала между двумя центрами, на одном из которых Тамара, на другом - "гедонисты". Во второй половине произведения действие переносится в село Шухоботь, затерянное среди лесов и болот Псковщины. Покинув неуютный для него теперь центр, оседает в глухомани старик Французов, пригревший затем возле себя своего дружка Похвиснева; туда же приезжает "исторгнутый" городом Витька Козьев. Наконец, именно в Шухоботь партия направляет Лемехова. С ним едет и Тамара. Итак, борьба завязывается на самом трудном участке, где силы старого заняли последнюю линию обороны. Структура конфликта (как во многих известных нам произведениях о коллективизации), казалось бы, заранее предопределена реальной расстановкой классовых сил. Но В. Воеводин, не нарушая правды истории, строит конфликт в соответствии со своей ведущей этической темой. Во главе ку- стр. 6 -------------------------------------------------------------------------------- лацкого лагеря у него оказывается не деревенский толстосум типа шолоховских Бородина или Лапшинова, а Французов, почти не связанный с землей, но зато теснее других связанный с моралью хищнического потребления. И жертвой заговора кулаков становится не Лемехов, хотя смертельный удар предназначался именно ему, а Тамара. Отношение к ней "гедонистов" как будто не предвещало такой развязки. Французов временами даже по-своему любовался ею (сама жизнь!), Витька Козьев был в нее влюблен. И все же Лемехов для них - это противник, подошедший вплотную, а Тамара - живой образ торжества, победы Лемеховых. В таком качестве она и предстанет перед "гедонистом", почувствовавшим, что он уже взят на прицел. Тогда-то предсмертная ярость подскажет ему, как увеличить "дальнобойность" мести. Такова в общем виде "химия" преступления Витьки Козьева - убийцы Тамары. Нетрудно разглядеть, что насильниками в Ленинграде и убийцей в Шухоботи двигали одни и те же побуждения - отомстить с наибольшим упреждением. Между тем сама Тамара тоже шла навстречу трагической развязке. Певшая в ней беспечная радость делала Тамару легко уязвимой. Недаром в душевной лучезарности жены Лемехову чудилось что-то тревожащее, чреватое опасностями. Оказавшись в Шухоботи, Тамара не почувствовала напряженности обстановки. Названия нескольких глав второй части романа записаны прямо с голоса Тамары: "Жить хочется повеселее", "Все-таки не хочу ждать", "И люди вокруг какие отзывчивые". А первая глава, где автор представляет Тамару читателю, называется "Голубое и розовое". Тамара жила так и чувствовала так, будто в мире уже нет негодяев и убийц, будто борьба завершена. Она не желала ограничить себя в радости, отложить частичку ее "на потом" и, умея различать лишь "голубое и розовое", проглядела приближение опасности. Итак, с одной стороны, чрезмерно лучезарное мировосприятие, беззащитное перед злом, с другой - историческая обреченность. Это сопоставление могло бы быть фальшивым - слишком велико нравственное расстояние, отделяющее Тамару от "эгоцентриков", - если бы не высота авторской позиции, позволяющая совмещать самые далекие точки без нарушения дистанции между ними. В какой же мере художественный "облик" романа соответствует его этико-философскому пафосу? Вначале избранная писателем форма повествования поражает своей старомодностью: дотошным документализмом, обнаженностью авторских оценок, безыскусным введением пространных биографий героев, деловой однозначностью фразы, исключающей подтекст. Затем, когда нам постепенно открывается замысел книги, мы замечаем, что ее художественная специфика в значительной мере оправдана. стр. 7 -------------------------------------------------------------------------------- "Покоя нет" не принадлежит к числу произведений, где ведущая мысль целиком растворена в образной системе. Писатель, будто боясь, чтобы идея книги не зазвучала камерно, сам нередко обращается к читателю через головы своих героев. Он говорит о закономерностях времени, о его отдельных приметах, прямо указывает на социальную обусловленность тех или иных шагов, совершаемых героями. Вместе с тем герои этого своеобразного романа-трактата отнюдь не выглядят неподвижными величинами, живут вполне самостоятельной жизнью. Только жизнь эта, из которой писателем методически извлекается интеллектуальный экстракт, холодновата, что, конечно, ослабляет душевную сопричастность с ней читателя. В таком произведении, как "Покоя нет", где система образов подчинена системе понятий, чем дальше герой от рассуждающего автора, тем ему (в художественном смысле) безопаснее. Французов, например, оказался, с этой точки зрения, в самых благоприятных условиях. И, конечно, герой, являющийся "доверенным лицом" писателя, особенно подвержен опасной логизации. Как образ Лемехов постоянно живет на границе "художественной" и "понятийной" сфер произведения, обеспечивая контакты между ними. Стоило автору превратить главного героя в "рупор", "функцию" - и контакты бы нарушились. Но этого не случилось, писатель заставил нас поверить в напряженность и динамизм умственной жизни самого Лемехова, который не просто подсобляет автору поднести кое-где теоретическую кладь, а на равных несет ее вместе с ним. И все же этот образ по своей художественной достоверности уступает другим центральным образам романа. Ставя Лемехова перед сложными практическими решениями, испытывая его мужество и волю, заставляя переносить невзгоды и тяжелые утраты, автор, как правило, подвергает героя давлению внешних обстоятельств, неизменно уводя его от внутренних трудностей, от тех острых нравственных коллизий, которые могли бы нарушить обычную интеллектуальную уравновешенность Лемехова, свойственную ему как соучастнику философских раздумий писателя (например, в столкновениях с карьеристами и демагогами герой выглядит слишком неуязвимым для ударов противника). В результате Лемехов гораздо интенсивнее осмысливает происходящее, нежели участвует в нем. В. Воеводин избирает почти протокольную манеру повествования, указывая то в сносках, то прямо в тексте на его историческую достоверность. Тем самым он "заземляет" свою концепцию, которой время от времени грозит опасность отлета в область умозрительного. По тону и способу подачи фактов "Покоя нет" напоминает развернутое следственное заключение с подробным изложением предыстории преступления и анализом его причин. Поэтому в романе появляется дополнительная сила сцепления авторских стр. 8 -------------------------------------------------------------------------------- рассуждений с образной системой - логика документа, предполагающая выводы. Однако у формы есть своя инерция. Подчеркнутый аскетизм художественной манеры В. Воеводина способствует точной "привязке на местности" его философского замысла, но, конечно, отнюдь не способствует полноте читательского "сопереживания". 2. КАКОЙ ЖЕ ИДЕАЛ ВЗЛЕЛЕЯН? Почти одновременно с романом В. Воеводина в "Неве" (1961, NN 3 - 4) печатался роман Л. Обуховой "Заноза" (1961, NN 1 - 3). Характерная черта нашей сегодняшней интеллектуальной жизни - острый интерес к этическим проблемам, в частности к вопросу о счастье человека. В обоих произведениях этому вопросу уделено немалое внимание. У Л. Обуховой можно найти ряд частных мыслей, которые развивает В. Воеводин, - например, о важности для человека зрелого исторического сознания, о соединении гражданской активности и моральной бескомпромиссности. Тем не менее если мы попытаемся встать на почву прямых тематических аналогий между двумя романами, то почва скоро уйдет из-под ног. При желании в "Занозе" нетрудно отыскать довольно короткие идейные связи со значительным числом советских и зарубежных романов, пьес, фильмов, трактатов и пр., ибо писательница касается здесь множества самых разнохарактерных и разнокалиберных проблем, которые поднимались до нее. Но связи эти окажутся крайне непрочными: судьба большинства заинтересовавших Л. Обухову отвлеченных и конкретных вопросов в "Занозе" удивительно скоротечна; они вспыхивают и гаснут, как правило, не оставляя после себя следов, не затрагивая ни сюжета, ни характеров. На таком мерцающем фоне раздумья писательницы о счастье (в его высоком гражданском понимании) явно выигрывают. Уже начало романа изобилует прямыми авторскими манифестами по этому поводу (например: "Счастье - это с полным напряжением сил делать то, что хочешь и что должен делать", "...быть в авангарде - социальное счастье человека"), и мы, естественно, ждем их образного воплощения и вместе с тем "свежего среза" проблемы. Моментами кажется, что это ожидание оправдывается, особенно при вспышках в общем-то негромкого спора между главным героем Павлом Тепловым, редактором районной газеты, и секретарем райкома Синекаевым. Отличительная особенность Синекаева - почти полное отсутствие нравственного зрения. Вот, например, выясняется, что один из председателей колхоза, на которого он всегда призывал равняться остальных, занимается грубым очковтирательством. Синекаев принимает решение пока воздержаться от огласки. Мотиви- стр. 9 -------------------------------------------------------------------------------- ровка: падение идола сопровождается гулом; начнутся "ненужные" разговоры, на все достижения колхоза будет брошена тень, то есть пойдет насмарку "великолепная подхлестывающая агитация". Синекаев не различает нравственной окраски фактов, не видит потребности трудового человека, которому адресована "подхлестывающая агитация", в справедливости, его нетерпимости к фальши и двойной игре. Или другой пример. В связи с засухой в ряде областей страны на район "накинули хлебосдачу". Поэтому оказалось невозможным увеличение оплаты трудодня, обещанное колхозникам районными руководителями. Как же быть? Может, прямо и честно сказать людям о возникших трудностях? Нет, для Синекаева неприемлема подотчетность массам по линии человечности. Он привык управлять с капитанского мостика, не открывая "команде" секретов управления и чаще всего нажимая на формулу "так надо!". И хотя XX съезд КПСС, проходивший примерно за год до описанных Л. Обуховой событий, положил начало разрушению возникших при Сталине барьеров между руководителем и рядовыми тружениками, Синекаев остается догматиком-манипулятором. В противовес ему, Павел Теплов стоит за самую широкую гуманизацию методов руководства, за атмосферу сердечной доверительности. По его убеждению, чистота, безотказность моральных контактов между людьми - необходимое условие "социализма внутреннего... мира каждого" и, следовательно, условие подлинного счастья (примерно о том же близкая писательнице героиня Тамара Ильяшева размышляет так: "...пусть пройдет все, но единение совести должно оставаться нерушимым между людьми"). Разногласия двух героев здесь имеют признаки "сквозного" художественного конфликта, распространяющегося на "личную" линию романа. Ведь именно Синекаев с присущей ему душевной "грацией" вломился в интимную жизнь Теплова, подвел его "незаконную" любовь к Тамаре Ильяшевой под надлежащую категорию, принял меры пресечения. Кроме того, при известном напряжении зрения можно разглядеть ассоциативные ходы, так сказать, "неполного профиля", ведущие от разногласий между Синекаевым и Тепловым к сюжетной периферии произведения. Но ведь живые художественные ассоциации искать не нужно, они сами прокладывают себе путь к читательскому сознанию, так как им сообщен необходимой силы творческий импульс. В "Занозе" же внутренняя связь эпизодов, имеющих отношение к теме "единения совести", крайне слаба. Что же отвлекло писательницу от столь интересной и важной этической темы? Живет в романе неотвязчивая дума, перед которой меркнут все его социально-философские проблемы. Дума эта о сокровенных законах любви. стр. 10 -------------------------------------------------------------------------------- "Население" "Занозы" преимущественно состоит из супружеских пар (за исключением Теплова и Тамары, пары несупружеской). Среди них меньшинство счастливо, большинство - нет. Один из критиков романа видит его основной смысл в борьбе против убеждения Синекаевых, что любовь на современном этапе мешает общему делу. Толкование критика находится лишь "в районе" истины. Л. Обухова возлагает вину за порушенную любовь главным образом на самого Теплова, не сумевшего ее защитить. Совсем по-другому действует, например, председатель колхоза Глеб Сбруянов. "Уводом" взял в жены красавицу попадью, не размышляя о том, как на это посмотрят, подвергся сильнейшей "проработке", но отстоял любовь. И в награду получил такое счастье, что при мысли о нем "глаза его словно западали и становились больше...". Или Тамарина подруга Лалочка. Вышла за старика профессора, не по расчету, - по любви, пренебрегла людскими пересудами. И ее верность своему чувству тоже вознаграждена: "Она жила, захваченная вихрем радостного познавания. Ей казалось, что их комната раздвигается до самого горизонта, и каждый день был как подарок". В отличие от Лалочки и Сбруянова, Теплов, предисполкома Володька Барабанов, да и сам Синекаев не знают в супружестве никаких радостных вихрей, ибо выбрали своих подруг как-то между делом, не по велению страсти. Брачная жизнь им выпала весьма пресная, отчего и на их общественное лицо временами набегает страдальческая тень. Эта комбинация счастливых и несчастных браков прострочена красной нитью авторского замысла. Как-то раз Теплову "захотелось вспомнить что-нибудь томительно-нежное... И он вспомнил, как однажды смотрел в окно скорого поезда, а по лугу шла незнакомая девушка в ситцевом развевающемся платье, как желтый одуванчик... Может быть, это и было его счастье, желтое, как одуванчик? То, о котором он всегда мечтал". Есть свой "одуванчик" у Синекаева. Когда-то, лет двадцать назад, он платонически любил одну женщину и теперь, спустя столько времени, под влиянием "дела" Теплова "упорно размышлял об этом": "А может, она-то и нужна была ему для жизни?" Был "одуванчик" у Володьки Барабанова, был и у незадачливого Покрывайло, редактора в отставке. В его грезах жила "...не та, что любил на самом деле, а совсем другая, первая. Губы которой никогда не достались". Из всей этой колонии мужчин, прошедших мимо настоящей любви, один Теплов чуть было не исправил ошибку, но, как известно, позволил разлучить себя с Тамарой. Недолгое счастье прошло, осталась лишь горечь несбывшейся мечты. "Но мечты должны сбываться! Иначе, неутоленные, они остаются занозой в сердце и стр. 11 -------------------------------------------------------------------------------- ноют к плохой погоде. Мы должны получить в руки то, что в прежние годы грезилось счастьем". Приведенная сентенция (кстати, благодаря ей мы можем точно расшифровать название романа), принадлежащая непосредственно писательнице, звучит в "Занозе" подобно рефрену и освобождает нас от необходимости самим формулировать сокровенную мысль произведения. Что ж, если брать эту мысль в "чистом" виде, с ней вряд ли кто станет спорить. Но ясно, что дать полнокровную жизнь объемистому роману о современности она не способна. Наряду с социально-экономическими вопросами, которые здесь разрешаются преимущественно очерковыми средствами, автор романа, верный духу своего замысла, много места отводит рассуждениям на "вечные" темы, главным образом о скрытых законах любви. Порой писательница старается повернуть главную мысль романа в социально-философскую плоскость. "Научить любить, научить быть богатым и щедрым в любви, научить счастью - разве это тоже не одна из задач коммунизма?" - спрашивает она, уточняя, таким образом, свой основной аспект темы человеческого счастья. Правильно, одна из задач, согласимся мы; только произведение Л. Обуховой вряд ли способствует ее разрешению. И здесь настало время сказать о весьма определенном эстетическом пафосе "Занозы", от которого зависит действенность этического пафоса романа. "Любовь - это праздник, который справляет мир для двух людей. Он не жалеет на это ни звезд, ни зеленых флагов, которые вывешивают навстречу деревья", - в этих строках - ключ к поэтике "Занозы". На картинах любви у Л. Обуховой постоянно угадывается отблеск мечты о чем-то нездешнем. Счастливые встречи ее героев с трудом вписываются в обыденность. Попадья пришла к Сбруянову как будто из сказки: "Лицо ее поразило Глеба: оно светилось солнцем, и на нем лежала тень!" Когда попадью увидел Теплое, "...ему показалось, что голова ее и впрямь отлита из чистого золота". Впрочем, и собственная любовь принесла Теплову немало ярких зрительных впечатлений. Вот одно из них: "...Тамара стояла в дверях против солнца и вся светилась!.. Сияли волосы надо лбом..." Вообще золота и солнца в "Занозе" явный избыток. Счастливые браки и временно счастливые связи, инкрустированные "золотом в лазури", пронизанные солнцем, образуют в произведении некое любовное Эльдорадо, вокруг которого понуро бродят недостойные. И мысль писательницы о верности человека мечте, взятая как мысль художественная, если воспользоваться словами поэта, "от нашей сегодняшней трудной были уносит к жизни к иной" и фактически выводит лелеемый автором идеал счастья за пределы реальности. Что же, вся беда в эстетике красивостей и роковых ситуаций? стр. 12 -------------------------------------------------------------------------------- Нет, здесь две взаимосвязанных и, пожалуй, равных беды. Узость, камерность морального пафоса "Занозы" создала питательную среду для "желтых одуванчиков", а те в свою очередь припорошили нравственную идею пыльцой цветочной поэзии. Органическое слияние этического и эстетического здесь будто бы налицо, но счастливым его, увы, не назовешь. 3. "ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ НЕОБХОДИМЫМ" В. Воеводин упорно, звено за звеном, словно выбирая якорную цепь, логически обнажает свою концепцию; у Л. Обуховой главная мысль окрашена в столь интенсивные цвета, что вся находится на виду. Поэтому естественно, что в романах "Покоя нет" и "Заноза" мы не находим так называемого "подводного течения", или "подтекста". В этой связи следует возразить В. Стахову, автору статьи "Внутренняя жизнь художественного произведения" ("Звезда", 1961, N 12), по мнению которого подтекст - универсальная принадлежность искусства. "То, что принято называть художественным подтекстом, - пишет критик, - есть внутренняя смысловая связь образов, образный контекст". Столь расширительное толкование термина лишает его смысла. Сам этот термин введен в обиход сравнительно недавно, когда во всех областях искусства громко заявило о себе чеховское направление. С ним он связан изначально и отмечает водораздел между поэтикой Чехова, Хемингуэя, Л. Леонова, с одной стороны, и таких писателей, как Диккенс, Гончаров, Писемский, Бальзак, Драйзер, - с другой. Последние отнюдь не стремились размещать важнейшие жизненные центры произведения в области невысказанного. Для первых это сознательная программа. Подтекст как явление неотделим от такого творческого "программирования". Нет, конечно, никакого теоретического "криминала", когда мы говорим о подтексте сцены, даже фразы, лирическом подтексте (применительно к любому писателю), но при широкой общеэстетической постановке вопроса следует помнить о природе подтекста. Эти беглые замечания сделаны "впрок", так как наш разговор подошел к району "подводных течений". С характерным для В. Воеводина пафосом утверждения "исторического сознания" перекликается основная мысль повести В. Некрасова "Кира Георгиевна", давшей повод к оживленным критическим прениям и, на мой взгляд, наиболее справедливо оцененной Д. Николаевым ("По какой правде жить?..", "Вопросы литературы", 1961, N 10). Я не собираюсь брать слово для развернутого выступления в прениях, кажется, уже прекратившихся, и ограничусь здесь некоторыми наблюдениями над соотношением идейного строя повести с художественными принципами, положенными в ее основу. стр. 13 -------------------------------------------------------------------------------- "Кира Георгиевна", как и прежние произведения В. Некрасова, многое говорит не только сознанию, но и сердечному опыту читателя и могла бы сказать значительно больше, если бы не твердая установка автора на камерность звучания повести. Через все произведение проходит тема внутренней непрерывности времени. Сплошной "календарный" ход повествования чрезвычайно осложнен хронологическими сдвигами, "наплывами" картин, воспроизводимых памятью героев. Почему же так важна для писателя эта тема? Как-то в одном разговоре первый муж главной героини Вадим, некогда ставший жертвой несправедливых репрессий и теперь, после реабилитации, вернувшийся в Москву, высказал сокровенное: "...вторые двадцать лет моей жизни для меня куда важнее и значительнее, чем первые. Я столкнулся не только с горем. Я столкнулся с людьми... Много передумал. И многому научился. И хорошему в том числе... А может, и они у меня чему-то научились. Может, и я был кому-то нужен, полезен... Может, еще буду..." Вопрос о полезности людям неотрывен для Вадима от осмысления (причем "прицельного", устремленного в завтрашнюю практику) пережитого. А вот признание художника Николая Ивановича, второго мужа Киры Георгиевны, лишь в самые последние годы начавшего всерьез задумываться над жизнью: "Мне просто грустно... потому что в Жизни нужно чувствовать себя необходимым. А я... я, в лучшем случае, только нужен... Да и то не знаю, очень ли". Мысль о счастье раздавать себя людям - одно из задушевных откровений советской литературы - не впервые встречается у В. Некрасова (например, герой повести "В родном городе" Николай Митясов размышлял сходно с героями "Киры Георгиевны": "Это очень важное в жизни - уметь жить не для одного себя"), но здесь эта мысль приобретает особую объемность благодаря концепции, в которую она включена. Вопрос ставится так: лишь умственная и нравственная зрелость, чуткость к ходу времени, способность, говоря словами харьковского Сатина, "жить из себя, на все смотреть своими глазами", в соединении с хозяйским, активным отношением к окружающему, позволяет человеку быть полезным по самому строгому счету. И наоборот, духовная легковесность, пусть прикрытая "естественной" имитацией милой инфантильности, "здорового" оптимизма, отстраняет от людей, лишает права на высшие человеческие радости. По книгам многих советских писателей мы знаем, какой "высоковольтный" художественный заряд заключен в идее служения людям. В. Некрасов использует лишь часть этого заряда. Он не дает здесь прямых картин жизни человека "в полный накал". Действие "Киры Георгиевны"" составляет лишь пролог к такой жизни. Но мысль о ней - это главный ориентир впереди. "Что нужно человеку, чтобы быть необходимым, и что проти- стр. 14 -------------------------------------------------------------------------------- вопоказано" - таков поворот темы служения людям у В. Некрасова. Есть у В. Некрасова чуть ли не постоянный герой - вступающий в мир паренек, с ясной, простой и вместе чуткой душой. Вспомним Валегу ("В окопах Сталинграда"), связиста Лешку из великолепного рассказа "Посвящается Хемингуэю", Леньку Богорада из "Второй ночи". Писатель относится к ним с нескрываемой отеческой нежностью. Теперь эта "группа" пополнилась натурщиком Юрочкой, которому, впрочем, не так "повезло" (в смысле завершенности образа), как другим. Линию Юрочки автор ведет параллельно линии главной героини. В начале повести налицо известная психологическая "смежность" двух характеров. Кажется, что беспечность, детская простота мышления даже как-то скрадывают возрастную разницу между ними. Но постепенно начинает выявляться видимость этого сходства. То, что у Киры было следствием устоявшегося душевного холода, у Юрочки вызвано некоторой задержкой нравственного возмужания. Герой повести "В окопах Сталинграда" Фарбер, человек сложный, не чуждый рефлексии, как-то раз признался, что завидует цельности, внутренней собранности своего однополчанина Ширяева. Доля такой зависти есть в повышенном интересе к Юрочке Николая Ивановича и Вадима, однако этим интерес не исчерпывается. Да, их, конечно, влечет к нему потребность в соседстве с юным душой человеком, но не только это. Юрочка неизменно фигурирует в их раздумьях о настоящем и будущем. Как-то на художественной выставке Вадим увидел картину Б. Неменского "Дыхание весны", и изображенный на ней молоденький солдат своим по-радостному встревоженным, просветленным выражением лица напомнил ему Юрочку. Вот эта готовность не избирательно, а полностью принять в себя большую и трудную правду о мире привлекала в Юрочке, резко отличая его от Киры Георгиевны, всегда старавшейся пропустить мимо "беспокойную" правду. Оба, и Николай Иванович и особенно Вадим, причастны к духовному возмужанию Юрочки. Именно благодаря Вадиму пробудился его ум. Все началось с усилий Юрочки разрешить загадку, "как это человек, переживший столько", которого "за зря посадили", не озлобился. Загадка была вдвойне плодотворна: давала толчок мысли и выводила ее на "светлый путь" (откуда трудно сорваться в дешевый скептицизм). По-своему пыталась воздействовать на Юрочку и Кира Георгиевна. В качестве первого педагогического шага она закрепила за ним уменьшительную форму имени, объяснив, что так будет лучше: ведь он "мальчик". Старательно оберегая в нем ту детскую бездумность, с которой ей самой всегда жилось легко, Кира Георгиевна даже материализовала ее, благодаря чему Юрочка в пове- стр. 15 -------------------------------------------------------------------------------- сти имеет как бы две ипостаси - живую, человеческую, и гипсовую, предназначенную для украшения стадиона. Скульптуре, которую она лепила с Юрочки, Кира Георгиевна дала название "Юность" - не лишенное значения, так как вопрос о подлинной и мнимой молодости глубоко интересует писателя. В эту работу художница вложила свое понимание юности и свою эстетическую программу. Посмотрим, что же у нее получилось: "Свет от лампочки осветил грудь и слегка откинутую голову юноши. Ему все ясно, этому юноше, все понятно, даже те неведомые дали, в которые он устремил свой твердый, не знающий сомнений взгляд". В продолжение всей повести В. Некрасов устраивает при помощи "Юности" своеобразное испытание героям, и таким образом скульптура становится важным узлом пересечения различных взглядов на мораль, искусство, общественное служение. Лишь Вадим, ненавидящий мишуру, познавший, как необходима человеку трезвость мышления, выдерживает "экзамен", сразу и "без запинки" окрестив гипсового Юрочку "долдоном". В конечном итоге Кирина педагогика "не сработала". Живой юноша не превратился в псевдоромантическоё изваяние. Писатель заставляет нас задуматься о душевной молодости, которая, как кислород, необходима для творческого горения и не может быть заменена суррогатом; о приобщении молодежи к сложному опыту отцов, наконец, о воспитательной силе жизнелюбия, пробившегося через трагедию (вспомним воздействие на Юрочку Вадима). Сказанное позволяет понять, как серьезно ставит В. Некрасов вопрос об опасности, которая таится в стихийной "педагогике" Киры Георгиевны. Люди малограмотные при чтении помогают себе, шевеля губами; душевная невоспитанность человека выражается аналогично - в стремлении до конца "обговорить отношения", составить их словесный реестр. В. Некрасов не терпит такого шелеста губ, засорения чувств словами, и эту нелюбовь передает своим героям. Поэтому большинство из них (отчасти даже Кира Георгиевна) импонирует нам столь важным признаком внутренней культуры, как чуткость к чужому настроению, привычка "не лезть в душу". Нечего и говорить, что психологический лаконизм писателя усиливает "подтекст", способствует чистоте, благородству звучания произведения. В общем, все было бы хорошо, если бы В. Некрасов не возвел принцип эмоциональной сдержанности в обязательный и непреложный закон и если бы сдержанность "выражения" не скрывала иногда вялости переживания. Чувства героев повести богаты оттенками, сложными переходами, но из их сферы начисто исключена страстность гнева или восторга, ненависти или влюбленности. Внутренние осложнения между ними нигде не дорастают до конфликта, не рождают остро- стр. 16 -------------------------------------------------------------------------------- го драматизма и разрешаются либо "джентльменским" расставанием, либо прощением "без слов". В прежних произведениях писатель был далек от такого эмоционального "вегетарианства". Можно вспомнить хотя бы сцену офицерского суда чести над подлецом Абросимовым ("В окопах Сталинграда") или столкновение Митясова с Чекменем ("В родном городе"). Человеческая доброта, деликатность, столь ценимые В. Некрасовым, не мешали его героям быть непримиримыми к низости, моральной нечистоплотности. А между тем от людей, нравственно чутких, какими заявлены герои "Киры Георгиевны", обстоятельства часто требуют большей энергии внутреннего движения и поступка, чем допускает диапазон "полутонов". На взаимное "выяснение отношений" после двадцатилетней разлуки Вадим и Кира потратили всего несколько слов: "- Ну, так как, Киль, что дальше будем делать? - Как что? По-моему, все ясно". Остальное было услышано в паузах, прочитано в глазах. Мы тоже все поняли и вполне оценили душевное целомудрие Вадима. Там загадочнее для нас дальнейшее. Кира мнется, оттягивая решительный разговор с мужем; это естественно, так же как ее увлечение "таинственностью ночных встреч" с Вадимом. Но он-то почему не добивается определенности и вполне довольствуется "любовным полумраком"? Через некоторое время Вадим вызывает Киру в Киев. Там их близость становится более "легальной", но все же не лишенной двусмысленности. Однако и в Киеве он не ищет ясности и мирится с "каучуковой" моралью Киры. Деликатность это, нерешительность или отсутствие щепетильности? Если вспомнить, что, расставшись на несколько дней с Кирой, Вадим возобновил прерванные отношения со второй женой, - скорее последнее. Так под сурдинку полутонов в образ входит элемент нравственной неряшливости, разумеется, автором не предусмотренный. Л. Толстой как-то сказал: "У настоящего таланта два плеча: одно плечо - этика, другое - эстетика. И если этика слишком подымается, то эстетика опустится, и талант будет кривобокий"1. В "Кире Георгиевне" порой можно наблюдать обратное: как опускается "плечо" этики из-за резко вздернутого "плеча" "эстетики полутонов". 4. ЧЕЛОВЕК НА ПУТИ К ЗРЕЛОСТИ В новой повести А. Рекемчука "Молодо-зелено", как и в "Кире Георгиевне" В. Некрасова, есть вполне определенная "установка" на подтекст. -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Л. Толстой в воспоминаниях современников", т. II, Гослитиздат, М. 1955, стр. 18. стр. 17 -------------------------------------------------------------------------------- Едва начав читать "Молодо-зелено", сразу же поддаешься обаянию авторского голоса. В этом голосе дружеская улыбчивая доверительность, легкое лукавство, предполагающее мгновенность наших реакций. Но его как будто невинные модуляции часто коварны. Добродушие вдруг оборачивается розыгрышем, сочувственный тон - пародией. Впрочем, для большинства героев повести в тоне, каким ведется рассказ, нет ровно ничего обидного, особенно для главного героя Коли Бабушкина, к которому автор относится с бережным, любовным вниманием, хотя почти все время слегка подтрунивает над ним. Чем же герой примечателен? Простой рабочий паренек, вырос в деревне, окончил десятилетку, затем служил в армии и теперь строит города на Севере. Правда, избран депутатом райсовета, но опять же не по причине какой-то своей исключительности. Строго говоря, он только еще вступает в гражданскую зрелость, и писатель показывает, каким открывается мир его взгляду. Многое здесь для Коли Бабушкина внове. В городской гостинице он встречает парня с диковинным именем Черномор, который не устраивается на постоянную работу, так как ожидает, что его со дня на день отправят в космос; там же Коля сталкивается с солидным бородатым дядькой, по всем признакам - ученым, на поверку оказавшимся попом; потом его воображение, смутила девушка в брюках, как позднее выяснилось - главный архитектор города Ирина Ильина. Мир полон чудес! Успевай только соображать, что к чему! Да, герой А. Рекемчука еще не так-то много видел и не слишком напряженно задумывался над жизнью. Его человеческая ценность пока определяется другим: моральной бескомпромиссностью, активной добротой, глубокой хозяйской заинтересованностью в разумном и чистом ходе жизни. Колина озадаченность неожиданными сюрпризами "цивилизации", конечно, выдает в нем привычку человека из "глубинки" к устойчивым формам обихода, но главное в другом: необычное его поначалу беспокоит своей моральной неясностью. Вот Черномор. Почему не работает? Если он тунеядец, то разве можно с таким жить в одной комнате? А когда молодая девица запросто посещает одинокого мужчину, это как? Для Коли очень важно определить, честное или фальшивое перед ним. В своей нравственной взыскательности он удивительно чуток и совершенно свободен от узкой предвзятости, а потому ясность оценки непривычного скоро приходит к нему. Если бы во времена, о которых пишет В. Воеводин, господствовал "нравственный комплекс" Коли Бабушкина, не пришлось бы автору "Покоя нет" с горечью говорить о полосе неизбежных успехов ловкого демагога. Но этот "комплекс"- сегодняшнее моральное достояние общества, оплаченное не так-то дешево. К нему стр. 18 -------------------------------------------------------------------------------- лежал путь через систему единых анкетных знаменателей. Ему предшествовало недоверие к естественным душевным впечатлениям и привычка упрощенно социологизировать в области чувств. "Была такая пора, - читаем мы у А. Рекемчука, - когда сплошь ходили в мундирах. Шахтеры ходили в мундирах, и геологи ходили в мундирах... Была такая пора, когда сплошь ходили в погонах. Дипломаты ходили в погонах, речники ходили в погонах, путейцы ходили в погонах, а поездные проводники - те в тряпичных эполетах ходили. Была такая пора". Теперь она, к счастью, позади. И лейтмотивом повести А. Рекемчука становится вступление молодости 60-х годов в хозяйские права на всех участках сегодняшней стройки и сегодняшнего быта. Естественно, что этому лейтмотиву отвечает эмоциональная окраска произведения, его общий тон. Кстати, повествовательная манера А. Рекемчука, оказывается, способна настолько увлечь даже весьма искушенного читателя, что может помешать ему вникнуть в авторский замысел. Так случилось с критиком Е. Стариковой1, не нашедшей в "Молодо-зелено" сколько-нибудь значительной темы и пожурившей своих собратьев за педантичную серьезность в поисках ее. А задуматься над темой повести стоит. Стоит, в частности, обратить внимание на линию умственного роста героя, намеченную А. Рекемчуком. Впрочем, "линия" - это не совсем точно. Да, с развитием действия "Молодо-зелено" Колина мысль крепнет, становится "аналитичнее". Но нельзя сказать, что движение центрального образа у А. Рекемчука дано в прямом, "эвклидовом" измерении. На протяжении всей повести складывается духовное содружество лирического и эпического героев, благодаря чему перспектива роста Коли Бабушкина получает художественную материальность. Это содружество как бы образует два эмоциональных потока (порой сливающихся), своего рода среду преломления, сквозь которую проходит образ мира, каким он видится автору и его герою. Именно здесь, в "среде преломления", протекает скрытая жизнь подтекста повести. А. Рекемчук не любит сплошных, тем более резких линий, явно отдавая предпочтение пунктиру. Очертания характеров у него нередко намеренно размыты, противоречия между героями приглушены. Действительно, можно ли сказать, что в "Молодо-зелено" есть "производственный" или "любовный" конфликт? Кирпич, за которым Колю командировали с Порогов в Джегор, он получил почти без боя, "правду-матку" отстаивать грудью тоже пока не пришлось, в любви удачлив; даже соперник, оказавшийся на его пути, отходит в сторону, преисполненный к нему доброжелательства. Короче, на каждом повороте сюжета, где возможны драматические столкновения, героя неизменно ожидает зеленый свет. Это вполне согласуется с логикой замысла писателя. А. Рекемчук повествует не столько о борьбе доброго и злого начал, -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Происшествия, встречи, превращения", "Новый мир", 1962, N 4. стр. 19 -------------------------------------------------------------------------------- сколько о сегодняшнем моральном обеспечении победы доброго над злым. Писатель не собирается испытывать героя на пределе душевной нагрузки. Его интересует естественная, неаффектированная реакция Коли на факты, спокойная, с "прикидкой" и возможными поправками оценка людей. Ведь Бабушкин принадлежит к поколению, которому известно, во что порой обходятся торопливые заключения. Эта система Колиных нравственных впечатлений и оценок, составляющая, в соединении с авторскими, подтекст повести, "высвечивает" характеры ее действующих лиц. И мы не склонны упрекать А. Рекемчука в "недорисованности", например, характера Ирины Ильиной (такой упрек был брошен ему одним из критиков) хотя бы потому, что "линейная" определенность этого образа противоречила бы Колиному внутреннему восприятию Ирины. В общем, у нас, кажется, есть довольно веские основания для вывода о единстве поэтики и ведущей нравственной темы "Молодо-зелено". К такому выводу особенно располагает то гармоническое мироощущение, которым повесть проникнута и которое составляет ее главную смысловую "емкость". И все же полным это единство признать нельзя. От первой до последней страницы "Молодо-зелено" главный герой самоопределяется, неторопливо изготавливаясь для предстоящей борьбы со злом. Он пританцовывает на пустом ринге, натирает подошвы мелом, делает финты. Но увидеть его в серьезной схватке нам так и не удается. Разминка длится до конца произведения. И хотя к концу мы поняли, что писатель неспроста "выдерживает" героя, нам уже трудно вообразить его в сложном деле. Безмятежность вызревания Колиной гражданственности сказывается и на образе автора, при котором Коля проходит своего рода нравственную стажировку. Подопечный незаметно вовлекает наставника в свой тихий и светлый мир, куда, во избежание душевных перегрузок (ведь герой "молод-зелен", он еще не окреп), допускаются лишь облегченные, адаптированные впечатления действительности. Вновь, как и у В. Некрасова, эстетическая заданность (стремление показать внутреннюю силу героя лишь "имманентно", не подвергая ее серьезным испытаниям) немедленно сказывается на идейном строе произведения. * * * Интенсивное нравственное мышление - одно из крепнущих качеств советской литературы последних лет и во многих случаях важная грань этического идеала художника. Но оно всегда нуж- стр. 20 -------------------------------------------------------------------------------- дается в емкой, гибкой и проникновенной поэтике; порой, торопясь внедрить идею в умы, писатель обнажает ее логическую основу (вспомним роман "Покоя нет"), и тогда происходит утечка душевной энергии, заключенной в авторском замысле. А иногда писатель боится сделать свою нравственную идею слишком навязчивой и, заботясь об интимности звучания произведения, избегает острых ситуаций, накала страстей (возникает та эстетическая заданность, о которой шла речь при разборе "Киры Георгиевны" и: "Молодо-зелено"). В обоих случаях упускается из виду, что этическая тема должна быть щедро обеспечена эмоциональным содержанием произведения. Нехватка такого обеспечения обедняет читательское восприятие. Но если В. Воеводин, В. Некрасов и А. Рекемчук не достигли, полного единства этических и эстетических принципов, то отклонения от него в немалой мере окупаются движением, самобытностью и современностью их художественной мысли. Другое дело роман Л. Обуховой "Заноза", где есть лишь имитация творческой активности и глубины, где поэтика и ведущая идея составляют весьма невеселое содружество и где робко намеченная тема "единения совести" едва брезжит в элегическом тумане/вряд ли способная что-либо "сбалансировать". Творческие просчеты авторов "Покоя нет", "Киры Георгиевны" и "Молодо-зелено" в значительной степени вызваны тем, что, адресуясь преимущественно к нравственному сознанию читательской аудитории, они недооценили активности ее нравственного опыта (Л. Обухова, которая в "Занозе" явно ориентируется и на ленивое сознание, и на слабо воспитанное чувство, разумеется, довершает гораздо более крупную ошибку). Питающая литературу духовная жизнь общества, пожалуй, так же настойчиво требует от писателя восприимчивости к ее напряжению, как и к ее важнейшим тенденциям. От чуткости художника к этим требованиям зависит не только глубина осмысления им действительности, но и безошибочность творческой ориентировки, успешность решения одной из труднейших задач в искусстве, имеющей извечное условие: соединить "что", "как" и "почему". стр. 21