Кто решится сегодня иронизировать над тем, что Ньютон "не додумался" до теории относительности, Мичурин не создал искусственный белок, а Галлей не смог сфотографировать обратную сторону луны? В науках точных давно уже научились уважать труд предшественников, ощущать историческую обусловленность поступательного движения. Есть это в известной мере и в литературе - иначе откуда бы взялись школа Маяковского, чеховские традиций, бунинское влияние. Но догматизм и прямолинейность, произраставшие в годы культа личности, рассыпали и здесь свои семена: слишком часто и охотно за пределы литературы выталкивались писатели сложной, противоречивой манеры, чей большой багаж не укладывался в тощие чемоданчики схоластов. И только события последних лет позволили нам представить литературу богаче, разнообразнее, достойнее. Объективно оценено творчество, например, Достоевского, Есенина; изданы после долгого перерыва книги М. Кольцова, А. Веселого, Б. Ясенского, Б. Корнилова, И. Катаева; отвергнуты попытки представить И. Бабеля этаким фадеевским Мечиком - "интеллигентиком, считавшим себя солью земли, а теперь растерявшимся, не знающим, что ему делать";1 наконец, снова вошли в "литературный обиход" многие незаслуженно забытые своеобразные художники: Ю. Олеша, А. Платонов, М. Герасимов и другие. Все это и многое непомянутое явилось победой ленинского подхода к сложным явлениям искусства, результатом бережного отношения партии к культурным ценностям. "Простота хуже воровства" - говорит записанная еще Далем пословица, и в ней заложен весьма поучительный смысл: упрощая, -------------------------------------------------------------------------------- 1 В. Архипов, Уроки, "Нева", 1958, N 6, стр. 191. стр. 22 -------------------------------------------------------------------------------- мы обворовываем нашу литературу; сложное должно и в анализе оставаться сложным, только тогда удастся сохранить и приумножить культурные ценности. Хорошо химикам: разложил воду на составные кислород и водород - и дыши себе полной грудью. А в литературе кислород простым извлечением не добывается. Тем отраднее, что в последние годы мы все больше привыкаем смотреть на явления искусства широко - хотя и не всеядно, диалектически - хотя и без всепрощения, что уходят в прошлое те нравы, при которых вместо серьезного разговора полемисты старались навесить друг на друга ярлыки похлеще, что все больше угасает неуважительное отношение к труду предшественников в литературе. И только в критике почему-то частенько не жалуют предшественников, крайне неохотно отмечают и отличают сделанное другими, стремятся преподнести себя обязательно первооткрывателем - так сказать, первым человеком на необжитой планете. Что и говорить, история советской литературы - достаточно живой и достаточно сложный организм, в котором мы еще не до конца разобрались, но вряд ли правомерно обращаться к работам критиков 20-х и 30-х годов лишь затем, чтоб "свою образованность показать": смотрите, дескать, до каких нелепостей умудрились додуматься, и только я открыл, что все обстоит иначе. И ведь не секрет - чем сильнее пнет исследователь ранее писавших, тем более острой и полемичной считается работа, тем полнее удовлетворение автора от сделанного, или, как говорили в старину, от содеянного им. Вот, скажем, вышла книга Ф. Власова "Поэзия жизни"1, посвященная творчеству Л. Леонова. Доходит автор до романа "Вор" и тут же декларирует: "Народность взгляда на вещи определяет сильные стороны даже и такого не во всем бесспорного, яркого художественного создания литературы 20-х гг., как роман "Вор". Вопреки субъективистским оценкам, читатель уже и тогда видел художественные достоинства романа: остроту и энергию мысли, оригинальность преломления жизненного материала и гуманизм. Время подтвердило правильность оценки романа читателями и перечеркнуло его субъективистскую критику". Вот и расставлены сразу, все акценты: читатель неизменно мудр, вся тогдашняя критика - сплошная бяка, а книга Ф. Власова приобретает заветную остроту. Еще бы: ведь автор борется против неправильных взглядов, да не по мелочам, а, на первый взгляд, по самому большому счету - против субъективизма! В чем же проявился этот зловредный субъективизм, кто был его тлетворным носителем? Если и был, то критик это не раскрывает, ему важнее произнести магические слова: "вопреки", "время перечеркнуло". Безразлично ему, видимо, и то, что на роман "Вор" появились в те годы и вполне доброжелательные рецензии, а многие из -------------------------------------------------------------------------------- 1 Ф. Власов, Поэзия жизни, "Советская Россия", М. 1961. стр. 23 -------------------------------------------------------------------------------- критических замечаний Л. Леонов - почему-то! - учел при переработке романа в 1959 году. Так вместо анализа сложного явления появляется простота, от которой нам давно пора избавляться. И добро бы только в этом случае-с кем не случается промашка! Но в том-то и дело, что подобные азартные налеты на критику для этой книги весьма характерны. Вот на стр. 97 автор пишет о "взаимоисключающей разности" характеристик, какую давали творчеству Леонова Горький и "отдельные наши критики": "Горький восторженно приветствовал могучую творческую индивидуальность Леонида Леонова и предсказывал ему поистине великое будущее. Некоторые же критики оценивали творчество художника с сектантско-цеховых позиций. Постольку же, поскольку написанного пером не вырубишь и топором, хорошо сделали бы они сейчас, внеся ясность в предмет спора... Однако обидно видеть, когда восторги перед горьковскими оценками Леонова уживаются рядом с такими собственными характеристиками его творчества, которые нередко дословно повторяют то, что развивали антиподы Горького". А что стоит за всеми этими намеками на ныне живущих двурушничающих критиков, от которых Ф. Власов ждет сейчас "ясности", то бишь покаяния? Вообще-то уловить мысль Ф. Власова нетрудно - он считает, что с сектантских позиций творчество Леонова оценивали противоположно "восторженному". Какова же связь сектантства с недооценкой таланта писателя? Слова Ф. Власова, сколь бы они грозны ни были, ничего по сути не проясняют. А намеки, как видим, идут весьма далеко, вплоть до того, что те? кому не нравилась манера Л. Леонова, зачисляются в "антиподы Горького"!1 Подобную любовь к крепким выражениям можно встретить и в других местах книги. Иногда это просто ярлык лаконичный: "Этот путь неизмеримо сложнее того, на который толкала автора временами вульгарная критика". Иногда, так сказать, ярлык развернутый: "В отдельных критических статьях совершенно незаслуженно упрекали и Варю и Полю в избыточности ума и обостренного чувства, излишней склонности к мечтательности и даже излишней чистоте идеалов. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Заметим кстати, что Ф. Власов не совсем точно обращается с цитатами. Вот он, к примеру, пишет: "Еще до получения книги от Леонова Горький достал ее и читал. Об этом мы узнаем из его письма к Сергееву-Ценскому от 30 сентября (правда, в 30-томном Собрании сочинений М. Горького оно датировано 30 декабря. - Л. Б.) 1927 года: "Недавно получил даже такое письмишко: "Я - профессиональный вор, ношу, и давно уже, весьма известное имя среди сыщиков трех стран". Далее он опрашивает: почему я не пишу о ворах... критикует повесть Леонова". На месте отточия в середине фразы у Горького стоят два слова: "весьма пренебрежительно", стыдливо опущенные Ф. Власовым. Но, видимо, критику показалось, что "ни "принижают" отношение Горького к Леонову. Ну и, кроме того, из письма вовсе не следует, что Горький читал к тому времени роман. стр. 24 -------------------------------------------------------------------------------- Упрек этот запоздал на несколько десятилетий и воспринимается не более как гримаса когда-то модного формалистско-лефовского эпатирования всего, что связывалось с творческой индивидуальностью, талантом, наследованием и приумножением духовных ценностей... Упреки по адресу героев романа и художника, особенно в части, отражающей страх перед интеллектуальностью и нравственной чистотой, звучат как анахронизм. Это не более как рефлекс бесплодности и бессилия. Его от времени до времени шлет нам побитое жизнью пролеткультовско-лефовское, декадентско-формалистское вульгаризаторство". Не будем длить и без того затянувшуюся цитату, зададимся только двумя вопросами. Вульгаризаторство - это грубое, социологизированное упрощение. Было ли оно у декадентов? И почему так безоговорочно стоят рядом Пролеткульт, Леф, формалисты и декаденты? Вряд ли можно подозревать у критика недостаточное знание систематического курса литературы, скорее всего здесь сказалось все то же стремление выразиться как-нибудь погрознее. Но ведь это только кашу маслом не испортишь!.. И странное дело - когда Ф. Власов начинает полемизировать с конкретными высказываниями критиков (есть в книге и такая полемика, особенно в главе о "Русском лесе"), то он уходит от этого навешивания ярлыков. Спорит ли он с писателем С. Злобиным или критиком М. Щегловым, он старается спокойно доказать свою точку зрения. И в то же время срывается в этакое ухарство, едва начинает говорить о критике "вообще". Недостатки, присущие Ф. Власову, довольно отчетливо проявились и в другой книге о Л. Леонове - монографии З. Богуславской1. Книга эта - гораздо более серьезное исследование, чем "Поэзия жизни", и не только потому, что она охватывает весь творческий путь Л. Леонова, тогда как Ф. Власов подробно рассматривает только два произведения - "Русский лес" и "Взятие Великошумска". Если в "Поэзии жизни" довольно много различных ляпсусов и неточностей, то З. Богуславская ведет свой анализ на высоком уровне. Но к критике относится... почти так же. Злополучная критика берется здесь обычно во множестве, чохом. И чаще всего как заблуждающаяся, не понимающая автора: "В критике много говорилось о "прометействе" и "фаустианстве" леоновского героя... "Прометейство" и "фаустиавство" Скутаревского ставились в укор автору романа. А именно в этом и был замысел Леонова"; "Многие критики упрекали автора за эту примитивизацию чувств героя, видели в ней рудименты схемы "железобетонного" положительного героя. Но это же неверно, такие люди были в жизни!"; "...как часто в этих случаях критики говорили: -------------------------------------------------------------------------------- 1 З. Богуславская, Леонид Леонов, "Советский писатель", М. 1960. стр. 25 -------------------------------------------------------------------------------- "Он не создан быть драматургом, он прирожденный романист!" Подобные скороспелые выводы..." Как видим, нет ни указаний на конкретные имена, ни ссылок на конкретные статьи, а в последнем случае высказывание противников даже берется в кавычки - как документ! - хотя ясно, что эта формула вложена в их уста самой З. Богуславской. И неужели так-таки никто прежде не разобрался в "замысле", в том, что "такие люди были в жизни", наконец, в том, что Л. Леонов создан быть "и драматургом"?! Правда, З. Богуславская дипломатично оговаривается каждый раз - многие, много, часто, но истинным и последовательным защитником "непонятого" Леонова все равно выглядит только она. О Леонове писали и пишут крупные наши критики, достаточно вдумчиво разбирающиеся в творчестве Леонова. Но в монографии только мельком называются сегодняшние критики, да и то в противопоставлении их коллегам 30-х годов: "При появлении романа в критике высказывалась точка зрения, что образ Черимова - неудача автора. Говорили, что Леонов не разработал этот характер так же тщательно, как характер Скутаревского, что Черимов - это схема железобетонного человека, ни в чем не сомневающегося, прямолинейного, примитивного. Теперь, после появления работ о Леонове Е. Книпович, З. Кедриной, Е. Стариковой, М. Лобанова и других критиков, фигура Черимова получила правильное освещение". Так, всего однажды по совершенно частному поводу упомянуты критики, много сделавшие для исследования и пропаганды творчества Леонова. Даже вспоминая некоторые правильные оценки, З. Богуславская не обходится без сакраментального "но": "Наша критика неоднократно и справедливо сближала Грацианского с Климом Самгиным, отмечая, что психология леоновского персонажа так же, как Клима Самгина, выражается "системой фраз". Но нам важно отметить другое..." Оказывается, и здесь критика не отметила всего, ей предназначенного! А ведь в большой - на восемнадцать печатных листов - работе вполне можно было полемизировать конкретно, доказательно, без легковесных наскоков. В самом деле, зачем писать так: "Критика отмечала пассивность Вихрова в столкновениях со своим противником, но Леонов сам заявил, что "в этой знаменитой полемике Вихров занимал пассивную позицию". Леонов заявил, критика в согласии с ним отмечала, - к чему же здесь это многозначительное "но"?! * * * Одной из привившихся форм обращения с критикой является и по сию пору "третье лицо множественного числа" - пренебрежительное "те, которые...". Порой словно смотришь фильм нашего стр. 26 -------------------------------------------------------------------------------- детства: вокруг спящего великана копошатся маленькие человечки, опутывают его толстенными - на свой лилипутский масштаб! - канатами, порвать которые человек-гора может без труда, но ему просто до поры до времени неохота связываться с мелюзгой. Такое противопоставление художника и критиков сказалось и в талантливом сборнике статей К. Рудницкого "Портреты драматургов". Вот что пишет он, к примеру, о критиках раннего Н. Погодина: "Как только появились на сцене первые пьесы Погодина, тотчас был найден, введен в критический обиход и покатился из статьи в статью ловкий и легкий термин: сценический очерк. С помощью этого удобного термина "беззаконная комета" новорожденной погодинской драмы сразу - так просто! - ставилась на свое место "в кругу расчисленном светил"... Стоило только напомнить, что перед вами сценический очерк, и явные недостатки сразу приобретали вполне благопристойный вид особенностей жанра". Легко почувствовать, с какой иронией пишет К. Рудницкий о критиках (опять-таки всех чохом), которые оказались ловкачами и любителями спокойненькой жизни. Но мало, того, они еще втерлись в доверие к писателю, который принял и сам охотно употреблял этот лукавый термин. Но ведь писатель - человек-гора! "Пока критики толковали о документализме Погодина, сам он явно стал задумываться об особой природе своей театральности". Вот и разлетелись, как ниточки, те толстенные - на лилипутский масштаб - канаты, которые писатель терпел до поры до времени: пока не стал задумываться. И здесь я позволю себе обратиться к книге Н. Зайцева "Н. Ф. Погодин"1 - одной из заметных книг о творчестве этого крупного советского драматурга. Нужно сказать, что книга отличается уважительностью к критике, автор неоднократно отмечает даже положительную роль критики, на что так редко отваживаются наши исследователи! Н. Зайцев тоже очень часто пишет о том, что некоторые или иные критики неправильно, по его мнению, трактуют какой-либо творческий вопрос, во тут же обязательно приводит слова одного из этих критиков. Такой метод абсолютно правомерен: критик берет одно, самое характерное высказывание из многих, и можно ли быть в претензии, что он не приводит все?! Вот один из таких примеров: "С узко производственных позиций некоторые критики пытались оценивать и "Поэму о топоре". Так, критик О. Литовский сетовал на то, что в "Поэме о топоре" нет технической характеристики парового молота "Мофей"..." И далее следует цитата из статьи и сноска с указанием выходных данных. Словом, научно добросовестное цитирование своих оппонентов: ведь никто не оспаривает того, что нужно полемизировать с неправильными, на взгляд критика, оценками; речь идет о другом: как это делать. И в этом -------------------------------------------------------------------------------- 1 Н. Зайцев, Н. Ф. Погодин, "Искусство", М. -Л. 1958. стр. 27 -------------------------------------------------------------------------------- смысле книга Н. Зайцева является в некоторых отношениях образцом. Тем досаднее видеть и в ней хотя и редкие, но все-таки абсолютно лишние "заезды". Вот, скажем, вопрос о той же очерковости первых пьес Н. Погодина: "При оценке первых пьес Погодина часто указывалось на их "очерковость", - пишет Н. Зайцев. - Некоторые критики видели в ней лишь признак художественной неполноценности равней драматургии Погодина". Как видим, это высказывание совершенно противоречит тому, что говорил об очерковости К. Рудницкий. Там очерковость служила "критике" для того, чтобы "явные недостатки приобретали вполне благопристойный вид", здесь - наоборот, изобличаются те "некоторые", кои усматривали "неполноценность". И характерно, что оба исследователя в данном случае говорят о критике огулом, без сносок и цитат (что, вообще-то говоря, Н. Зайцеву несвойственно). Невольно приходишь к кощунственной мысли: не избрали ли авторы критику "мальчиком для битья" лишь для того, чтобы острее подать свою точку зрения. Это ли не наглядный пример, к каким нелепым результатам приводит слишком вольные обобщения - ведь так можно подобрать себе любого желательного оппонента! Нельзя согласиться и с тем, как Н. Зайцев, наподобие Ф. Власова, противопоставляет критику и зрителей, народ. "Примечательно, - пишет он, - что зрители, в числе которых были и крупные партийные деятели, лучше некоторых критиков почувствовали это. "Мы увидели на сцене сатирическую талантливую самокритику", - писал о своем впечатлении от спектакля "Мой друг" в Театре Революции народный комиссар иностранных дел М. М. Литвинов". И хотя здесь присутствует широко бытующая оговорка "некоторые", а рядом приводится конкретная цитата, прием приобретает совсем иное звучание. Здесь тень набрасывается на всю критику, ибо она "побивается" не внутри себя, а зрителем, народом. Ведь Н. Зайцев не захотел написать о том, что зрители, как и некоторые критики (так сказать, вторые "некоторые"), правильно почувствовали эту особенность (речь идет о сатирической струе). Я уж не говорю о том, что ни у Н. Зайцева, ни в какой-либо другой работе нет обратного вывода: критики лучше, чем зрители, почувствовали (хотя бывало и так)"... Ну ладно, мы, как говорится, не гордые, но все-таки зачем так, в лоб противопоставлять критиков и зрителей, ведь критики тоже частица народа! Здесь, кажется, пора снова вернуться к книге "Портреты драматургов". "Можно, конечно, сколько угодно возмущаться грубостью языка Серафимовича, - пишет К. Рудницкий. - Но писатель говорил языком народа, языком, понятным широчайшим массам". Слово "критика" не сказано, но мы-то знаем: кто, кроме критиков-чистоплюев, может возмущаться, когда писатель говорит "языком народа"?! Впрочем, К. Рудницкий по отношению к своим собратьям вовсе стр. 28 -------------------------------------------------------------------------------- не застенчив, он готов и прямо называть вещи своими именами: "Почему же Леонова так долго интересовали эти философствующие хари, эти человеческие окраины? Вот вопрос, который много лет кряду занимал критиков Леонова и который они склонны были чаще всего объяснять либо приверженностью Леонова к творческой манере Достоевского, либо просто каким-то странным, патологическим любопытством писателя ко всему темному, подлому, мрачному. Один из критиков сурово писал..." - и далее следует сравнительно длинная "криминальная" цитата, после которой К. Рудницкий заявляет: "Все это сказано решительно, но, по-моему, несправедливо". В данном случае не важно, что сказано "одним из критиков", важно другое1. Поначалу К. Рудницкий утверждает, что критики чаще всего объясняли неправильно (и не поминает тех, кто говорил правильно); после этого он приводит в доказательство неправоты цитату из безымянного критика, - ибо для него важна цитата, а не критик: можно ли заметить всех этих лилипутов?! Так выковывается железная схема первооткрытия: забыть о тех, кто говорил правильно, и ехидно проехаться по тем, кто заблуждался. Особенно если он заблуждался четверть века назад, не обладая мудростью сегодняшнего времени. Нужно ли лишний раз подчеркивать, как важна дистанция времени: когда-то ведь даже термина социалистический реализм не было, писатели и критики спорили о совершенно очевидных сегодня проблемах: о традициях и новаторстве, о соотношении стихийности и сознательности и т. д. И попробуем представить, что через четверть века нынешним поседевшим критикам придется - без особой, предполагаю, радости - слушать, как сегодняшние пятиклассники будут выдергивать из статей 60-х годов "криминальные" фразы и резвиться над ними. И многое будет, без сомнения, выглядеть наивным, совсем как физика вчерашнего дня, до открытия антимира. Так почему же с такой насмешкой, а порой и злобой говорим мы сегодня о тех, кто четверть века назад искренне искал лучшие пути для нашей литературы?! И это не призыв к всепрощению или забвению прошлого, - разумеется, полемика с неправильными воззрениями нужна! - а напоминание об уважении. Может быть, очень уместно вспомнить здесь знаменитые слова Ф. Энгельса из письма Конраду Шмидту: "Человек, который судит о каждом философе не по тому, что тот вносит в науку, не по прогрессивному, что было в его деятельности, но по тому, что было неизбежно преходящим, реакционным, судит по системе, такой человек лучше бы молчал"2. Ведь эти слова не только о философах - они об уважении к труду в любой отрасли. -------------------------------------------------------------------------------- 1Тем более что, обратившись к названному в сноске номеру журнала "Театр", я не обнаружил Этой цитаты; но поверим, что она есть в каком-нибудь другом номере. 2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXVIII, 1940, стр. 328. стр. 29 -------------------------------------------------------------------------------- Теоретически все, казалось бы, ясно, но... Обратимся, например, к книге М. Чарного "Путь Алексея Толстого". На протяжении полутора страниц автор вдребезги разносит статью К. Чуковского 1924 года за то, что Чуковский неправильно трактовал талант А. Толстого как "радостное, пышное, но бездумное творчество". О темпераменте М. Чарного могут дать представление некоторые пассажи: "Чудно читать эту проповедь безыдейности"; "Не знаю, насколько правомочной считал К. Чуковский чепуху и в критике, но в данной статье уважаемый автор, пожалуй, несколько злоупотребил этим "правомочием"; "К счастью, Алексей Николаевич пренебрег легкомысленными советами" и т. д. Зачем же вытаскивать сегодня на свет божий эту статью сорокалетней давности? И есть ли какие-нибудь сведения о том, что А. Толстой читал ее: ведь для того, чтобы "пренебречь советами", нужно как минимум познакомиться с ними. Чтобы попытаться ответить на эти вопросы, позволю себе привести сравнительно большие выдержки из злополучной статьи К. Чуковского. Отметив стилистические и композиционные погрешности "Аэлиты", К. Чуковский пишет: "И все же, повторяю, "Аэлита" превосходная вещь, так как она служит пьедесталом для Гусева. Не замечаешь ни фабулы, ни остальных персонажей, видишь только эту монументальную... фигуру, заслоняющую весь горизонт. Гусев - образ широчайше обобщенный, доведенный до размеров национального типа. Если иностранец захочет понять, какие люди сделали у нас революцию, ему раньше всего нужно будет дать эту книгу. Миллионы русских рядовых делателей революции воплотились в этом одном человеке. И благодаря этому одному человеку будет жить весь роман". "Теперь, когда Толстой ощутил в русской революции Гусева, мы с уверенностью можем сказать, что вторая часть "Хождения по мукам" будет глубже и значительнее первой, - уже не старинный семейный роман из эпохи русской революции, но подлинный революционный роман. Может быть, мировое значение великих событий останется для писателя по-прежнему скрытым, но национальное будет обнаружено во всей полноте", - этими словами, выделенными нами курсивом, заканчивается статья. Да, в ней много неточных, а то и просто неверных положений и оценок. Но разве приведенные отрывки не убеждают, что некоторыми советами К. Чуковского насчет "подлинного революционного романа" и национального значения великих событий не стоило пренебрегать. Я твердо убежден: сегодня для нас важнее вспомнить, что в 1924 году Чуковский хотел прочесть у А. Толстого подлинно революционный роман, чем одаривать критика созвездием "безыдейности", "чепухи", "легкомысленности". И, кроме того, здесь, как и в приведенных выше цитатах из книг Ф. Власова и К. Рудницкого, видна еще одна особенность: под пером исследователей литературный процесс начинает подчас приобретать весьма странный ход: создается впечатление, будто стр. 30 -------------------------------------------------------------------------------- литература развивалась не вместе с критикой, а вопреки ей, что к истории советской критики, которую нынче собираются создавать (и которую давно пора создать), напрашивается подзаголовок: о том, как критика мешала развитию литературы1. Но шутки шутками, а история советской литературной критики должна быть создана, и первейшее условие для этого - объективность. Здраво и трезво разобраться в плохом и хорошем, не выдергивать "цитатки" из статей, а вдумчиво проследить путь критики и критиков, не замалчивая их ошибок, но и не основываясь исключительно на них (а ведь М. Чарный ни словом не обмолвился о том, что в несостоятельной по своей общей концепции статье К. Чуковского были и правильные выводы). Как уже известно из практики, всякая обобщающая "История" создается на основе отдельных исследований, конкретных наблюдений. Тем более важно сейчас в каждой литературоведческой книге, в каждой монографии устанавливать подлинное, объективное место критики в литературном процессе. А это, как мы убедились, случается далеко не всегда. * * * Не свободна от этого недуга и недавно вышедшая книга А. Метченко "Творчество Маяковского. 1925 - 1930 гг." - вторая часть обширной монографии. А. Метченко много лет занимается историей советской литературы, не раз выступал с общими статьями по методике ее изучения. Нынешняя монография представляет собой итог большой многолетней работы. Как всякое действительно крупное исследование, она сразу вызвала активное обсуждение в печати. Отзывы о монографии далеко не единодушны, и, видимо, общее мнение будет еще складываться: эта большая по объему и собранному материалу книга дает почву для серьезного разговора. Но нас в данном случае интересует все тот же "роковой" вопрос: как относится автор к творчеству своих предшественников, своих собратьев? И с этой точки зрения приходится отметить, что критика выглядит подчас в его книге все в той же роли злокозненного мальчика для битья. -------------------------------------------------------------------------------- 1 А вот и еще один, совсем свежий пример - из книги В. Боборыкина "Трилогия Н. Погодина о Ленине" ("Советский писатель", 1962). По мнению автора, поиски драматурга в показе человечности Ленина "не были достаточно глубоко оценены и поддержаны критикой. И, вернувшись к пьесе в послевоенные годы, Погодин поспешил перестроить образ Ленина в традиционной манере, отступил к позициям 1937 года" (стр. 136). Стало быть, не гнетущая атмосфера культа личности Сталина, не заблуждения самого драматурга, на которого атмосфера воздействовала так же, как и на критиков, повинны в "отступлении", а именно вся критика, уводившая искусство с правильного пути... стр. 31 -------------------------------------------------------------------------------- Прежде всего это относится к деятельности литературных группировок. О "Перевале", РАППе, конструктивистах говорится без учета того, что эти группировки были "населены" самыми разными литераторами и критиками. Конечно, в высказываниях теоретиков и участников групп было много неверного - иногда намеренно, а иногда это было исторически обусловлено. Но, кажется, литературная общественность уже пришла в этом вопросе к общему знаменателю: многочисленные литературные декларации и манифесты, с которыми выступали литературные группировки, их шумная полемика на страницах газет и журналов, широкие дискуссии, участие в них многих, хотя и не всех, значительных советских писателей - все это создало впечатление, будто именно борьба литературных группировок и представляла собой основное содержание литературного процесса 20-х годов. Но, при всей остроте и противоречивости литературных группировок, при всех преувеличениях литературной полемики, сквозь нее проступают ведущие контуры литературного процесса и его основные силовые линии, которые учитывались и направлялись литературной политикой партии. В книге же на всех критиков, несогласных с Маяковским, то и дело навешивается "групповой" ярлык. Обратимся к истории с известным "Письмом Владимира Владимировича Маяковского писателю Алексею Максимовичу Горькому". Сам исследователь признает, что "Маяковский неверно охарактеризовал отъезд Горького за границу как эмиграцию". Стоит ли очень уж удивляться тому, что некоторые современники не согласились с этим "Письмом"? Об этом можно было сказать спокойно и кратко, как то и соответствует масштабам "инцидента". Но для А. Метченко он становится поводом к политическим обобщениям: "Неверным определением не замедлили воспользоваться противники Маяковского, чтобы свести счеты с поэтом. Перевальский критик А. Лежнев назвал "Письмо... Горькому" образцом "развязности и рекламно-самодовольного тона". На диспуте "Леф или блеф?" перевальцы обвинили поэта в непочтительном отношении к Горькому. В действительности в своей общей оценке Горького Маяковский был значительно ближе к правде, чем А. Лежнев и его единомышленники"1. К этому абзацу А. Метченко делает примечание: "Единомышленник А. Лежнева Горбов в 1928 году, когда советский народ радостно приветствовал возвращение Горького в Советский Союз, называл Горького представителем пролетаризирующейся мелкой буржуазии, а о романе "Мать" писал, что он недостоин войти в высокую литературу". Принеся извинение за столь большую цитату, попробуем спо- -------------------------------------------------------------------------------- 1Опять-таки, как и в случае с К. Рудницким, я, обратившись к указанному в - сноске номеру журнала, не нашел там статьи А. Лежнева и потому не смог проверить, как это звучит в контексте. стр. 32 -------------------------------------------------------------------------------- койно разобраться: откуда следует, что А. Лежнев был вообще "противником" Маяковского? И какие "счеты" он пытался сводить? А как понимать "единомышленники Лежнев и Горбов", если один вступился за Горького, а другой унижал его? Или они единомышленники по прозрачному намеку А. Метченко: критик Горбов противопоставлен "советскому народу"? И, наконец, при чем здесь упоминание "перевальский критик", тем более что за полстраницы до этого Метченко рассказывает, как недооценивал Горького глава "Перевала" А. Воронский, а здесь, наоборот, подчеркивает, что перевальцы, обвинили Маяковского в "непочтительном отношении к Горькому". Не сходятся концы с концами у исследователя потому, что излишне часто он поддается прямолинейной и - как все прямолинейное в искусство - не всегда с одинаковым успехом приложимой концепции: все группировки (и "Перевал" в том числе) были враждебны советской литературе, стало быть, все их представители - неизбежно путаники и "противники", вне зависимости от того, что они говорят, порой даже противореча один другому, как то всегда и бывает в живом литературном процессе, как было и в те годы. Казалось бы, нормальный ход исследования должен отправляться от фактических отправных данных: такой-то критик то-то писал о Маяковском, и в этом можно усмотреть взгляды некой группировки. А в книге процесс идет от заранее заданного: критик такой-то группы не мог сказать ничего правильного, а, наоборот, говорил то-то. Вот еще один пример предвзятого подхода исследователя к критике того времени. Разговор о поэме "Хорошо!" А. Метченко предваряет обзором: как обстояло дело с проблемой поэтического эпоса в те годы. Называя одну за другой группировки того времени, он старается убедить, что ни одна из них не могла правильно определить место поэтического эпоса в литературе. А кто мог? И кто приближался к правильному решению, кто вложил свой кирпичик в то высотное здание, с вершины которого оглядывает сегодня А. Метченко литературу тех лет? Но решениями "положительными" автор монографии мало интересуется. "Рапповцы, как известно, - читаем мы в монографии, - пытались представить монументальные жанры чуть ли не как единственно достойные пролетарской литературы. "Эпические полотна" противопоставлялись лирике. "Эпос объективнее, эпос шире по замыслу, эпос более величествен", - говорилось в одной из статей журнала "Октябрь". Так, без фамилии автора выдернута случайная фраза (в которой, кстати, нет противопоставления, а есть - даже в таком виде - сопоставление, вовсе не отвергающее достоинств лирики), и тем самым с РАППом покончено: он противопоставляет, сопровождает "полемическими крайностями" и т. д. стр. 33 -------------------------------------------------------------------------------- Обратимся к указанной в сноске статье "О пролетарской лирике" Г. Лелевича. Нужна ли пролетариату лирика? - спрашивает автор статьи и на большом фактическом материале решительно отвечает: да. И далее: "Лирика, которая выражает самые тонкие и глубокие переживания человека, которая не дает внешних фактов, а дает те нестроения, которые порождаются внешними фактами, эта лирика является сильным орудием воспитания человеческих чувствований". Можно ли, беря статью в целом, а не выдергивая из нее одну фразу, обвинять автора в недооценке лирики?! У Г. Лелевича было, как мы знаем, много серьезных ошибок в теоретических воззрениях и конкретных оценках, но в данном случае никакого "принижения лирики" в статье не содержится. И здесь, мне кажется, А. Метченко отправлялся от своей концепции, а не от конкретного анализа. За рапповцами наступает черед конструктивистов. А. Метченко обращается к рецензии ныне мало кому известного К. Локса на поэму И. Сельвинского "Улялаевщина" и препарирует из нее строки: "Ведь, как общее правило, лирика ни к чему не обязывает: она в конце концов возвышенный каприз и рассчитана на случайное, в лучшем смысле этого слова, вдохновение обеих сторон, поэта и читателя. Иное дело - поэма. Ей открывается героика истории, она, как и роман, обращается к "действующим лицам", к драматической ситуации. О поэме можно философствовать, спорить и рассуждать, лирику нужно слушать, чувствовать и молчать..." Этих, в сущности наивно-невинных, рассуждений о различиях лирики и эпосе (к тому же сказанных в рецензии на поэму) для А. Метченко достаточно: все конструктивисты тоже недопонимали, у них "намечалось явное пренебрежение к специфическому качеству поэзии". Рапповцы и конструктивисты - это лагерь, ратующий, по концепции А. Метченко, "за" монументальность. У остальных группировок, наоборот, наблюдалось "скептическое отношение к попыткам создать революционный эпос". Наскоро разделывается А. Метченко с "Перевалом": "Веронский приветствовал "эпические полотна" - в традиционных формах. Но он совершенно не понял новаторских поисков в области эпоса". Ничего, что этот тезис не подкреплен фактами, что отрицание эпоса подменено непониманием новаторского поиска в эпосе, что, наконец, "перевалец" Багрицкий создал "Думу про Опанаса", - цель достигнута: "Перевал" скомпрометирован. Лефовцы, на взгляд А. Метченко, запутались до того, что "Н. Асеев, сам написавший ряд интересных поэм, выступая в роли теоретика и критика, безоговорочно отвергал этот жанр...". Так сказать, теория и критика попутали. Само собой, ошибались и формалисты: "Главным мотивом рассуждения критиков-формалистов было отрицание традиционных эпических жанров". стр. 34 -------------------------------------------------------------------------------- Стоит ли удивляться финальному аккорду: "Пока шли споры: быть или не быть эпическим жанрам, - появилось много поэм, весьма различных по жанровым и стилевым признакам". Так - хочет того автор или не хочет - у читателя складывается убеждение, что литература развивалась вопреки критике... По такому принципу построен и обзор "проблемы романтики": опять критика только мешала правильно понять... Аналогично обстоит дело и с отношением всех группировок к Маяковскому "вообще". После настойчивых противопоставлений всей критики одному Маяковскому неизбежно, против воли исследователя, вырисовывается фигура некоего бурлака, тянущего барку литературы против течения. Хорошо, что на самом деле было не так. Да, Маяковский, бесспорно, талантливейший советский поэт, но не единственно талантливый, не единственно хороший. Сила Маяковского была в том, что он шел вместе с советской литературой и критикой, часто впереди, но никогда вопреки. И вряд ли стоило вырвавшиеся в горькую минуту слова - "Но кому я к черту попутчик, ни души не шагает рядом" - делать концепцией исследования, написанного спустя три десятилетия после смерти поэта. * * * Как видим, в каждой из рассмотренных нами критических работ встречаются - в той или иной степени - довольно-таки сходные недостатки: как правило, предшествующая критика используется в роли "мальчика для битья", а критики берутся огулом, без серьезного осмысления конкретно взятых статей и монографий. Мы, конечно, далеки от мысли видеть в этом только "злой умысел", "сознательную волю" исследователей. Многое объясняется, по-видимому, неизжитыми рецидивами критических нравов периода культа личности, а в ряде случаев просто недостаточным вниманием к тому, как выглядит такая полемика "со стороны", объективно. Еще более далеки мы от намерения утверждать, что так происходит во всех книгах последних лет. Но нельзя не признать, что количество работ, зараженных этим недугом, достаточно велико. А приносит ли такое отношение к критике пользу советской литературе, позволяет ли объективно разобраться в литературном процессе, создает ли правильную картину развития советской критики? На все эти вопросы можно ответить только: нет. А посему такое положение нужно выправлять незамедлительно. стр. 35