1 Критик, всеми помыслами обращенный к современности, к ее общественно-политическим и литературно-художественным интересам и задачам, Добролюбов начал свою деятельность статьей по истории журналистики и впоследствии вновь писал на эту тему. Писал всерьез и обстоятельно, с таким исследовательским воодушевлением, которому могли бы позавидовать профессиональные литературоведы. Пытаясь объяснить это во многом неожиданное обстоятельство, обычно ссылаются на то, что сам предмет занятий Добролюбова - сатирическая журналистика XVIII века - таил в себе остро злободневное политическое содержание и тем самым открывал большие возможности перед критиком-демократом. Само по себе это утверждение, конечно, справедливо. Но его явно недостаточно, чтобы понять характер и своеобразие добролюбовского обращения к прошлому. А между тем это едва ли не главное, когда речь идет о методологических принципах Добролюбова и особенностях его позиции в общественно-литературной борьбе конца 50-х - начала 60-х годов. В высшей степени знаменательно, что первый, кто задумался над этими вопросами, как увидим, был сам Добролюбов: обращение к прошлому у него методологически осознано и целенаправленно. Свою первую статью Добролюбов посвятил "Собеседнику любителей российского слова" (1783 - 1784) - одному из наиболее примечательных изданий в сатирической журналистике XVIII века, в котором развернулась почти вся литературная деятельность рус- стр. 47 -------------------------------------------------------------------------------- ских писателей этого времени. Статьей о "Собеседнике" Добролюбов вступал в литературу в очень ответственный, в известном смысле переломный для нее момент. Борьба за утверждение русской литературы на путях реализма после "мрачного семилетия" происходила в очень сложных условиях. Сказывалось не только влияние эпигонской критики, возобладавшей в период реакции и успевшей в какой-то мере привить свои эстетические критерии и тем самым повлиять на литературный процесс. Может быть, еще значительнее было то обстоятельство, что сама общественная обстановка на рубеже 60-х годов с присущими ей либеральными иллюзиями, упоением "гласностью" и надеждами на правительственные преобразования толкала многих писателей к поверхностным наблюдениям и тощим "обобщениям", не затрагивавшим существа социальных противоречий современности и, следовательно, затруднявшим создание сколько-нибудь крупных и оригинальных характеров. В этих условиях центральной идейно-эстетической проблемой закономерно является вопрос "о положительном и отрицательном отношении к жизни в русской литературе" (так - для своего времени очень точно - называлась статья третьестепенного критика А. Иванцова-Платонова, опубликованная в 1859 году в "Русской беседе"), о характере реализма и прежде всего о его критическом пафосе. Именно критическая устремленность художественного творчества в одно и то же время отвечала и задачам общественного развития, и собственно эстетическим "потребностям искусства той эпохи; в осознании этого единства была сила революционно-демократической критики. Борьба за жизненность содержания литературы становится для Добролюбова прежде всего борьбою за ее критическую устремленность. Это во многом объясняет его обращение к "Собеседнику": журнал давал повод для постановки животрепещущих вопросов о сущности и характере сатиры, о ее целях и творческих принципах. Однако своеобразие работы Добролюбова - не просто в ощущении актуальности историко-литературного материала (этого ощущения отнюдь не были лишены и А. Н. Афанасьев, и другие исследователи сатиры XVIII века) и не только в революционно-демократической идейности. Своеобразие это исходило из стремления сочетать актуальность проблематики и обобщений с историзмом в подходе к литературе прошлого. Можно даже сказать, что Добролюбов добивается подлинной актуальности историко-литературного исследования прежде всего благодаря тенденциям историзма в своем методе. Ибо его историзм в наибольшей для той поры степени приближал к познанию исторической правды и, следовательно, создавал наилучшие предпосылки для осмысления и своеобразного использования в интересах современности наиболее поучительного в общественно-литературном опыте прошлого. Как же строит Добролюбов свой анализ? Больше всего его интересуют характер, идейная направленность и основные прин- стр. 48 -------------------------------------------------------------------------------- ципы сатирических обобщений в творчестве сотрудников "Собеседника". Критик прежде всего "проверяет" художественное произведение породившей его действительностью, определяя, насколько характерны и значительны и как близко стоят к самой сущности больших, решающих проблем жизни те факты, которые привлекали к себе внимание писателя, и насколько они верно поняты и оценены им. Сатира XVIII века в ее обращенности к современной ей действительности - таков угол зрения Добролюбова на литературный материал прошлого, угол зрения тем более естественный, что сами писатели той поры "должны были следить за современностью, угадывать потребности общества, если хотели иметь успех"1. Само же понятие современности у Добролюбова многогранно и емко, и прежде всего потому, что пронизано революционно-демократической идейностью. Социальные противоречия русского общества, "неравномерное распределение в нем умственных и вещественных преимуществ" (т. I, стр. 32), идейная жизнь за рубежом и разноречивые отголоски ее в России - все это и многое другое образует в анализе Добролюбова картину эпохи, в связь с которой и ставится движение литературы. И как раз потому, что время взято критиком в столкновении различных начал, читатель без подсказок чувствует, на стыке каких, социальных явлений должна была бы рождаться (и порою действительно рождалась) подлинная сатира и как часто сатирические произведения захватывали лишь отдаленные, сходящие на нет отзвуки серьезных жизненных конфликтов. Вглядываясь в прошлое литературы, Добролюбов осмысливает его и в связи с опытом и идейной борьбой современности. Для него, как и для Белинского, Чернышевского, Герцена, история продолжается в современности. Но дело опять-таки в том, каким образом извлекает Добролюбов уроки из прошлого и как "включает" их в общественно-литературную борьбу новой эпохи. Есть в статье о "Собеседнике" и прямые сопоставления современной литературы с сатирой XVIII века, однако и здесь проявилась та особенность подхода Добролюбова к литературе прошлого, которая имеет важное общее значение. Речь идет о том, что Добролюбов соотносит потребности и перспективы современной литературы не с теми или иными частными или второстепенными особенностями творческого опыта прошлого", а именно с принципиальными установками, определяющими характер и направление идейно-художественных исканий предшественников. В данном случае сама постановка вопроса об идейно-эстетических принципах сатиры XVIII века была такова, что вела не только к исторически локальным выводам, но и к более широким обобщениям, приобретавшим злободневное значение в борьбе против либерально-мелкотравчатого обличительства, за сатиру подлинно демократическую. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Н. А. Добролюбов, Полн. собр. соч., т. I, M. 1934, стр. 32. Все дальнейшие ссылки на это издание даются в тексте. стр. 49 -------------------------------------------------------------------------------- Опыт прошлого осваивается Добролюбовым в его наивысшей концентрации, и оказывается, что емкость обобщений историко-литературного материала отнюдь не противостоит актуальности выводов, а, напротив, служит важной ее предпосылкой: Своеобразие историзма Добролюбова яснее проступает в сопоставлении с тенденциями критики и литературоведения той поры. Ко времени статьи Добролюбова относится обострение начавшихся значительно раньше споров об "исторической критике". В борьбе с революционно-демократическим направлением либералы, и в частности "Отечественные записки", пытаются канонизировать "Историческую критику", якобы воплотившую в себе все ценное в предшествующих ей школах. Однако в толковании "исторической критики" журнал Краевского сугубо тенденциозен и пытается поставить ей в заслугу то, что отражало эпигонский, упадочнический характер литературных штудий "мрачного семилетия": воинствующий эмпиризм, схоластику, упоение историческими раритетами и мелочами. "Отечественные записки" как бы собирались присвоить обязывающее название "исторической критики" так называемому "библиографическому направлению", против которого боролся Чернышевский и выступил в своей статье Добролюбов. Во всяком случае" журнал легко смешивал историзм как принцип и историю как предмет изучения. В обильной критической продукции начала 50-х годов принцип историзма превращался на практике в оправдание именем истории всяческих идеологических индульгенций, в безудержный и всепримиряющий объективизм, для которого понять означает принять и простить - уже хотя бы на том основании, что каждое литературное явление обусловлено и, следовательно, исторически объяснимо. "И в этом не менее, чем в погружении в мелочный и архаический материал, проявился отрыв от современности, вдохновенное гробокопательство адептов подобного "историзма", по заслугам расцененного Чернышевским и Добролюбовым как порождение общественного упадка периода "мрачного семилетия". Имел Добролюбов достаточное основание и для своего весьма существенного замечания об "умении" исторической критики "доказывать" утрату писателями прошлого своего значения "в наше время". Дело в том, что иные критики, опять-таки прежде всего из-за своего "академизма", общественной пассивности и политически бесцветного либерализма, доводили историзм до релятивизма. С помощью пресловутых комментаторских мелочей и подробностей они так "привязывали" литературное произведение к породившему его времени и своим "анализом" так опустошали его как факт эстетический, что оно лишалось какой-либо жизнеспособности за узкими рамками периода своего возникновения. Даже литераторы, связанные с демократическими кругами, попадали порою в эту колею. Так, примерно в то время, когда писалась работа о "Собеседнике", будущий редактор "Русского слова" Г. Е. Благосветлов вы- стр. 50 -------------------------------------------------------------------------------- ступил со статьей "Взгляд на русскую критику" ("Отечественные записки", 1856). Он убедительно полемизировал с "эстетиками", поклонявшимися "надвременной" "идее изящного", и отстаивал историчность эстетического чувства и художественности. Однако Благосветлов недооценил "общее", "устойчивое" в эстетических переживаниях и потребностях, роль преемственности в художественном развитии, и в результате отважился заявить (пусть и в споре, но ведь и полемические заострения имеют предел!), что через сто лет даже творчество Гоголя покажется странным и нелепым... Подобный "релятивизм" оборачивался, в сущности, антиисторизмом и противостоял действенности и актуальности критики. 2 Историзм же Добролюбова, обогащаясь и приобретая новые формы, оказывался - в главном и решающем - все более эффективным средством воздействия на современное литературное движение. Особенно примечательным представляется при этом стремление Добролюбова рассматривать явления в реальном многообразии их связей, в их внутренней целостности, в их исторической динамике. Разумеется, далеко не во всех работах эти установки осуществлялись одинаково полно и всеобъемлюще: каждый раз своеобразие задачи, решаемой критиком, определяло и преимущественный интерес к той или" иной стороне проблемы (кстати, в этом тоже воплощалось "чувство времени"). В одном случае интерес критика сосредоточен преимущественно на изучении фактов, так сказать, по исторической горизонтали, в их связи со всей совокупностью общественно-литературных обстоятельств времени ("Русская сатира в век Екатерины"). В другом - на изучении фактов в их смене и преемственности, по исторической вертикали, по мере приближения к эпохе критика ("О степени участия народности в развитии русской литературы"). Попытаемся конкретизировать эту общую характеристику. Хорошо известно, что и вторая статья Добролюбова о сатире XVIII века была нерасторжимо связана с особенностями общественно-литературного движения 50 - 60-х годов, с революционно-демократическим толкованием его задач. Наиболее убедительно в творчестве критика об этом, пожалуй, свидетельствуют "Литературные мелочи прошлого года", опубликованные за несколько месяцев до "Русской сатиры в век Екатерины". Добролюбов сам ставил эти статьи в прямую связь между собою. В "Литературных мелочах прошлого года" рассматривается целый комплекс злободневных общественно-политических и литературно-эстетических проблем, свое решение которых критик воинствующе противополагает проявлениям либерализма в различных областях общественной жизни и прежде всего в обличительной литературе. стр. 51 -------------------------------------------------------------------------------- С максимально доступной в подцензурной печати определенностью Добролюбов показал мелочность и поверхностность произведений, обличающих "не то и не так", не добирающихся до конечных социальных причин зла и довольствующихся нападками на "личности" и "злоупотребления". Да иначе и не могло быть, говорит критик. Ведь сами "обличители" находятся в идейно-политической зависимости от верхов, от правительства и исключительно с ними связывают свои преобразовательные прожекты, насквозь иллюзорные, хотя и способные ввести в заблуждение. Отсюда, собственно, и "творческие принципы" обличительной литературы, отвергающей типизацию, социально-историческое объяснение человека и возвращающей нас к той дидактической сатире, которая по своему усмотрению "конструировала" образцы порока (и добродетели), чтобы затем дергать эти марионетки за ниточки и создавать видимость назидательного жизнеподобия. Для обоснования и утверждения своих идей о современном обличительстве Добролюбов обращается и к сатире XVIII века. Оглядываясь на прошлое, он и в этом случае думает о настоящем. Но, во-первых, прошлое и само по себе поучительно для настоящего, а во-вторых, "о настоящем времени всегда трудно произносить откровенное и решительное суждение, а у нас в настоящее время... подобное суждение положительно невозможно" (т. II, стр. 140). Нет ничего ошибочнее, чем сделать отсюда вывод, будто Добролюбов задумал своеобразный "историзованный" маскарад, в котором современность предстает в облачении прошлого. Метод Добролюбова не имеет ничего общего с подобным "переодеванием", он принципиально иной. И опять-таки следует напомнить, что критик превосходно осознает сущность этого метода, его возможности, а в известной мере и неизбежную ограниченность. Как поступает теперь Добролюбов? Он уже не довольствуется простым соотнесением отдельных черт настоящего с прошлым. Он находит в прошлом такую общественно-литературную ситуацию, которая по сущности и взаимосвязи проблем социальных, политических, литературно-творческих и многих других, условно говоря, в каких-то существенных чертах однотипна с современной критику и анализирует главным образом "устойчивые", длительно действующие, во всяком случае связанные исторической преемственностью факторы общественно-идеологической борьбы. Это дает возможность Добролюбову насущные проблемы "текущей литературы" (и шире - общественно-идеологической борьбы) в их целостности как бы исследовать на опыте прошлого, "проверять" этим опытом. Здесь мы снова встречаемся не с "мышлением аналогиями", а с изучением в свете современности созвучного ей "исторического эпизода", взятого в его многообразных связях, в его реальной сложности. Сам Добролюбов, приоткрывая перед читателем существо своего метода, называет этот эпизод "во многих отношениях аналогическим настоящему времени" (т. II, стр. 140). стр. 52 -------------------------------------------------------------------------------- Речь идет не о созвучии отдельных вопросов, а о явственной, подчеркнутой и вполне осознанной соотнесенности всего комплекса общественно-литературных вопросов в статьях о прошлом и настоящем русской сатиры. И вместе с тем необычайно характерно, что в этих комплексах центральными, ведущими являются такие проблемы, решение которых определяет идейно-эстетическую направленность и общественную значимость литературы. Прежде всего это доказательство губительности для художественного творчества идеологической зависимости от правящих классов царской России, "от случайностей положительного законодательства" (т. II, стр. 178), - мысль, которая должна быть названа лейтмотивом всех размышлений и обобщений Добролюбова. Это, далее, обсуждение истинных и ложных принципов сатиры, ее творческой программы. Это, наконец, проблема общественно-преобразующей роли сатиры и литературы в целом, ее влияния на действительность, в частности на нравы, исправление которых она самоуверенно ставила себе в заслугу. Активность позиции критика-демократа не просто в том, что он, опираясь на опыт прошлого, предостерегает современную литературу и дает отпор либерализму с его политическими и эстетическими иллюзиями. Нет, Добролюбов убежден, что при всей сходности сопоставляемых им ситуаций" повторение прежних результатов в новых условиях отнюдь не неизбежно. Он показывает, что для обличительства, вовлеченного в водоворот либеральных прожектов и надежд, далекого от истинных потребностей народной жизни, окончательное, вырождение и утрата какого бы то ни было влияния действительно неизбежны. Но ведь "обличительство" - это еще не вся литература и даже не передовая часть ее. Отталкиваясь от осмысленного в свете исторических аналогий "опыта" обличителей, Добролюбов намечает задачи и перспективы дальнейшего развития реализма, прежде всего в области сатиры. Историзм Добролюбова опять-таки исходит из современности и вместе с тем обращен к будущему. Это выражается и в нарастающем интересе к самым принципам художественного творчества, в которых воплощается в конечном счете наиболее общезначимое в идейно-эстетическом развитии. В рассматриваемой статье речь идет, естественно, об особенностях подхода писателя-сатирика к отбору, оценке и обобщению жизненного материала. Добролюбову приходится излагать свои взгляды в негативной форме - через характеристику отвергаемых им установок сатириков XVIII века и перекликающихся с ними прежде, всего именно в своих "творческих принципах" современных "обличителей". Но в суждениях Добролюбова совершенно отчетливо отражена и положительная программа критика, касающаяся общего направления развития реалистической сатиры и литературы в целом. В содержании этой программы, в которой, повторяем, опыт прошлого и настоящего сплавлен воедино, наиболее полно и проявляется боевой характер историзма Добролюбова. Самостоятельность и стр. 53 -------------------------------------------------------------------------------- прогрессивность идейных позиций, суждение о жизни с высоты передового "нравственного идеала" (т. II, стр. 178), умение добраться "до главного, существенного зла" (т. II, стр. 138) и доказать его обусловленность "ненормальностью всего общественного устройства" (т. II, стр. 139), раскрыть тем самым типический, а не исключительный характер обличаемых социальных пороков, постоянно соотносить свою критику с интересами и потребностями народа и на основе всего этого добиваться действенности "враждебного слова отрицания" - таковы формулируемые Добролюбовым творческие принципы писателя, которые заставляют "сердце кипеть отвагою гражданина, увлекающее к деятельности широкой и самобытной..." (т. IV, стр. 92). 3 Своеобразие программы Добролюбова заключалось прежде всего в том, что она была направлена на упрочение в литературе "партии народа". Именно поэтому проблема народности стала у него предметом специального изучения. Какие бы существенные слабости мы ни обнаруживали в построениях Добролюбова (слабости, очень явственно суживавшие пределы его историзма), статья "О степени участия народности в развитии русской литературы" содержит целеустремленное осмысление истории литературы под углом зрения, который мог оформиться лишь в практике новейшего времени и соответствовал задачам исторического обоснования революционно-демократической идеи народности литературы. Нередко исследователи склонны считать, будто Добролюбов несколько прямолинейно применяет критерий народности. Причем имеется в виду не только его требование прямого выражения в литературе народной точки зрения (этот тезис тоже следовало" бы существенно уточнить, обратившись к практике конкретного анализа художественного произведения в статьях критика). Собственно, само это требование ставят в связь с якобы внеисторическим характером понятия народности литературы в трактовке Добролюбова. Справедливо, что порою критик строит свои оценки таким образом, чтобы сделать ощутимее различие, дистанцию между тем, что было, что есть в литературе и что необходимо ей в современных условиях (таковы по своему характеру многие суждения Добролюбова о Кольцове, Пушкине, Гоголе, не говоря уже о писателях XVIII века). Здесь мы сталкиваемся не просто с "внеисторизмом", а с противоречиями историзма революционных демократов, которым далеко не всегда было по силам органически сочетать историзм в подходе к явлениям и актуальность в их толковании. Однако подобные "издержки" не дают права ставить под сомнение историчность самих основ добролюбовского критерия народности как идейно-эстетического принципа. Строго говоря, сомнения эти могли возникнуть по крайней мере по двум причинам. Во-первых, потому, что исследователи недооценили критерий стр. 54 -------------------------------------------------------------------------------- народности как своеобразное и крайне характерное для Добролюбова средство познания русского литературного процесса в его национальной специфике и вместе с тем как результат, как итог такого познания. Во-вторых, не учитывается многосоставность критерия народности в работах Добролюбова, многообразие его внутреннего содержания. Между тем где-то "на стыке" этих проблем и обнаруживается своеобразие позиции Добролюбова - теоретика и критика в его отношении к прошлому и настоящему русской литературы. То единство историзма и актуальности, вне которого мы вообще не можем себе представить творческую мысль Добролюбова, в статье "О степени участия..." проявилось прежде всего в том, что в ней по преимуществу уже в непосредственно конструктивном плане на опыте прошлого разрабатываются наиболее общие критерии, существенные для определения путей и перспектив развития современной литературы. Становление народности Добролюбов прежде всего связывает с приближением литературы "к настоящей, действительной жизни, с избавлением от всего призрачного и с признанием интересов истинных и существенно важных" (т. I, стр. 222). И совсем не случайно как бы походя вслед за тем брошенное знаменательное пожелание критика: "Любопытно было бы сделать очерк всей русской литературы с этой точки зрения" (т. I, стр. 222), - работа Добролюбова во многом и явилась реализацией такого замысла. С полным правом его можно назвать программным и очень органическим для революционно-демократической философско-эстетической мысли. Лозунг "реабилитации действительности", ставший исходной точкой литературно-эстетической теории Чернышевского, приобретает в работе Добролюбова такое "заострение", которое еще более полно и целеустремленно раскрывает емкое содержание основополагающего принципа художественного реализма, его - в конечном счете - идеологическую направленность. "Пиндарическая школа" в поэзии XVIII века и сатира этого времени, школа Карамзина, Жуковский и романтическое направление, Пушкин и реалистическое "открытие действительности", Гоголь и обличение общественного зла, Лермонтов и гражданское негодование, Кольцов и выражение народного горя и радости, - каждый большой писатель, каждое литературное направление благодаря конкретности добролюбовского анализа привносит свои неповторимые краски в воссоздаваемую критиком картину исторического "развертывания" русской литературы в ее отношении к народу. И здесь не обошлось без известных "утрат", без некоторого "огрубления" достигнутых предшественниками обобщений и выводов (например, в отношении литературы XVIII века или творчества Пушкина). Но основное все-таки не в этом, а в движении вперед на главном направлении: сами шестидесятники ведь любили говорить, что исторический путь - это не тротуар Невского проспекта... стр. 55 -------------------------------------------------------------------------------- Содержание процесса сближения литературы с действительностью Добролюбов видит, с одной стороны, в расширении воссоздаваемой ею панорамы жизни, а с другой - в нарастании "силы анализирующей мысли" (т. I; стр. 226) и критического пафоса художественного творчества. Известно, что вопрос о предмете искусства (причем одновременно и в общетеоретическом плане, и в практически-творческом) вызывал острые споры в эстетике и критике 50 - 60-х годов. Борясь с эстетско-идеалистическим догматом - "предмет искусства прекрасное, и только прекрасное", - Чернышевский показал крайне пагубные последствия для литературы ограничения ее тематического кругозора одним лишь прекрасным, противопоставления "прекрасного" жизненной правде. Добролюбов этот же вопрос рассматривает в исторической перспективе, ставя во главе насущной для литературы проблематики народную жизнь в ее подлинной сущности. Особенность подхода критика к опыту литературы заключается здесь в преимущественном интересе к субъективной стороне историко-литературного развития. Внимание Добролюбова привлекает не столько процесс обогащения жизни народа и проявления его решающей роли в судьбах страны, сколько перипетии движения литературы к прямому изображению простолюдина. В таком подходе ощутим просветительский взгляд на вещи, еще неспособный последовательно отразить в целостном анализе динамику объективных и субъективных предпосылок художественного познания действительности. Но диалектика общественно-литературной борьбы в конкретных условиях тех лет была такова, что именно "субъективная сторона", ограниченность идейно-эстетических позиций многих писателей как раз и являлась основным препятствием к новаторской постановке крестьянской темы. И поэтому суждения Добролюбова, не во всем безупречные методологически и исторически, были по-своему очень целеустремленны и актуальны и в этом смысле выражали истину своего времени. Находя в произведениях писателей карамзинской школы "только самодовольное спокойствие человека, не думающего о счастии других", Добролюбов не сомневается, однако, что они видели нищету и горе житейское, видели потребности и стремления простого народа. Но что же им мешало в таком случае писать обо всем этом? Эстетские предрассудки, за которыми, конечно, стояло все то же "самодовольное спокойствие" людей, душа которых, если перефразировать Радищева, "страданиями человеческими" отнюдь не была "уязвлена". "Им казалось, что этого незачем вносить в литературу, что это будет даже неприлично и смешно" (т. I, стр. 232). И далее, опираясь уже и на романтическую поэзию Жуковского, Добролюбов еще более точно характеризует роль эстетства как препятствия в художественном освоении действительности: "Это был неудачный суррогат действительности, на которую явилась уже потребность, но которую боялись дать живьем, боясь оскорбить отвлеченные требования искусства" (т. I, стр. 234). стр. 56 -------------------------------------------------------------------------------- В дальнейшем сближение литературы с действительностью воплотилось в поэтическом открытии всего многообразия жизни. Тем самым было практически снято мнимое, надуманное эстетами противоречие между искусством и реальной действительностью. Значение этого художественного открытия, с точки зрения Добролюбова, настолько велико, что оно характеризуется им как овладение формой народности. Отсюда ясно, как высоко ставил Добролюбов творчество Пушкина, хотя оно и не получило в работах шестидесятника всесторонней и последовательной оценки (к этому вопросу нам еще предстоит вернуться). Однако, ограничивая роль Пушкина лишь созданием предпосылок народности, Добролюбов связывал формирование ее содержания в последующий период прежде всего с укреплением и развитием критического направления. Именно критическая устремленность реализма в наибольшей степени отвечала потребности полноты и "точности" в изображении действительности, утверждению средствами искусства "идей добра и правды" (т. I, стр. 204). Собственно, в этом и заключается плодотворность почина Гоголя как основоположника нового периода в истории русской литературы. Подтверждая ту концепцию творчества Гоголя, которая была выдвинута и обоснована Белинским и Чернышевским, Добролюбов и в ней заостряет и по-своему "поворачивает" некоторые положения так, чтобы подчеркнуть особенно поучительные для развиваемой им теории народности черты идейно-художественного своеобразия гоголевского наследия. И характерно, что главным предметом здесь становится взаимосвязь критического пафоса художника и его идейных позиций: исторически конкретное содержание народности не может быть, по Добролюбову, раскрыто без учета их сложного взаимодействия. Как свидетельствует опыт Кольцова, узость идейного кругозора, отсутствие "всесторонности взгляда" на жизнь народа приводят к тому, что "простой класс народа является у него в уединении от общих интересов, только со своими частными житейскими нуждами" (т. I, стр. 237 - 238). В результате, даже проникновенно отразив многие проявления народной жизни, поэт не достигает того гражданственного воодушевления, без которого нет подлинной народности. Творческая судьба Гоголя поучительна в ином отношении. Она подтверждает, что "субъективное начало", о котором писал еще Белинский, сознательное владение передовыми идеями и сознательное выражение народной точки зрения на действительность - одна из первостепенно важных предпосылок народности. Осмысливая трагедию Гоголя в связи с проблемой народности, Добролюбов связывает судьбу писателя с тем, что хотя Гоголь "в лучших своих созданиях очень близко подошел к народной точке зрения, но подошел бессознательно, просто художнической ощупью" (т. I, стр. 244). Когда же потребовалось осознанно положить в основу своего творчества народную точку зрения и с нее взглянуть на "все вопросы жизни", Гоголь стр. 57 -------------------------------------------------------------------------------- ужаснулся той бездне, на краю которой, сам того не подозревая, стоял до тех пор... Как и Чернышевский в "Очерках гоголевского периода русской литературы" и в статье о "Губернских очерках" Щедрина, Добролюбов преломляет эти уроки прошлого применительно к будущему. Подобно Чернышевскому, он говорит о необходимости "нового слова" в литературе, которое вывело бы ее из гоголевского периода, обозначило бы новый шаг в ее поступательном движении. В чем же будет оно заключаться, это новое слово? Добролюбов дает ответ, достаточно определенный, чтобы он уверенно намечал основное идейно-эстетическое направление развития литературы, и вместе-с тем достаточно "широкий" и общий, чтобы в нем не найти и следа навязчивости и мелочной регламентации. Критик связывает будущее литературы, ее новые творческие достижения со все более глубоким усвоением и распространением всей передовой литературой "идей добра и правды", с проникновением в "массы народа" возбужденных ею проблем, интересов, стремлений (т. I, стр. 204), Все это мыслится, конечно, на основе развития достижений и традиций критического направления, "гоголевского периода". Но что, собственно, дает Добролюбову право надеяться на "новое слово" и уверенность, что оно будет именно таким, как он предсказывает, а не другим? Это слово будет произнесено, ибо для него уже вырабатывается (хотя, может быть, и не скоро выработается) "содержание в жизни" (т. I, стр. 203). И это слово будет сказано так, как предвидит критик по той единственной, но вполне достаточной причине, что он не "изобрел" свои прогнозы, а "подслушал" их в самом литературном движении. А оно свидетельствует по крайней мере о двух знаменательных обстоятельствах. Во-первых, о том, что "нынешние деятели начинают явно стыдиться своего отчуждения от народа"; во-вторых, что они начинают стыдиться "и своей отсталости во всех современных вопросах" (т. I, стр. 244). Перспективы русской литературы, постановка вопроса о новом ее этапе связаны у Добролюбова с борьбой за новое содержание, за новое качество народности художественного творчества. Ближайшая задача в этой борьбе - добиться сознательности писателя-демократа в утверждении и отстаивании средствами искусства передовых идей времени. Это и урок истории, и настоятельное требование новой эпохи. Таким образом, критерий народности литературы у Добролюбова не только и не просто "многосоставен", но и исторически обоснован. Критик нерасторжимо связывал понятие народности с теорией и историей реализма в целом, раскрывал его собственно эстетическое содержание, придавал ему ту конкретность, которая особенно существенна во всяком широком и емком определении. Однако историческое обоснование народности литературы в статье Добролюбова нельзя признать вполне последовательным: на него наложили свою печать противоречия мировоззрения кри- стр. 58 -------------------------------------------------------------------------------- тика, отразившиеся в противоречиях его историзма. Движущие силы общественного процесса просветительски усматривались им в требованиях справедливости, в развитии знаний, в правильном понимании интересов человека. Особенно щедрая дань отдавалась при этом антропологизму. Критикуя ограниченность взглядов "историков народа" и литераторов, которые писали о жизни "не с обще-справедливой, не с человеческой, не с народной точки зрения, а непременно в видах частных интересов той или другой партии, того или другого класса", Добролюбов отстаивает "точку зрения чисто человеческую, превышающую частные интересы кружков или каких-нибудь особенных личностей" (т. I, стр. 211). Но как противоречиво это требование по своему внутреннему содержанию! Разумеется, на практике антропологические идеи революционных демократов сплошь и рядом приобретали конкретную социальную направленность и служили не "всеобщему" отвлеченному человеку, а земному многострадальному простолюдину с его реальными нуждами. И это способствовало историзму, поскольку обращало к социальным обстоятельствам, к животрепещущим проблемам общественной жизни, к самому движению времени. Однако антропологизм как теоретический принцип неизбежно вводил в систему взглядов Добролюбова и "всеобщие", "вневременные" критерии, которым присущ был более или менее отвлеченный характер. Сказалось это и на оценке "степени участия народности в развитии русской литературы". Осознанное выражение и страстная защита народных интересов, народного взгляда на существенные явления жизни - таков идеал Добролюбова. В значительной мере он воспринимается критиком как результат развития литературы, как итог исторического процесса. Но Добролюбову и его соратникам обычно не удавалось или удавалось только отчасти уловить народность в литературном творчестве, когда она выступала не в прямой, не в "чистой", а в сложно опосредствованной форме (как известно, это наиболее частый случай в литературе). И это не только сужало "рамки народности", но было антиисторично по самой сути своей. И, разумеется, не просто потому, что раз такие формы присущи литературному развитию, то они должны быть объяснены в их своеобразии и закономерности. В конце концов дело в том, что недооценка опосредствованных форм народности связана с недооценкой роли для литературы конкретных исторических обстоятельств. Степень развития освободительного движения, особенности основных социальных противоречий и мера активности народа в борьбе за их разрешение, наконец, степень "проясненности" личности простолюдина в сложившихся условиях общественной жизни - все это существенно для художника, ибо входит важнейшей частью в ту "поэтическую действительность", которая определяет и характер и формы народности. стр. 59 -------------------------------------------------------------------------------- Прямое выражение идей народности обычно является результатом достаточно интенсивного развития ее объективных предпосылок, которым сопутствуют и предпосылки субъективные, собственно идеологические, характеризующие мировоззрение передовых писателей. Добролюбов же как бы торопит время, требуя от прошлого того, что крайне насущно для современности. Такой подход заострял внимание на новых задачах литературы, но историзм терпел здесь урон. 4 Примитивно было бы полагать, будто Добролюбов пытался просто "опрокинуть" современные критерии в прошлое, сознательно подчиняя его оценку потребностям общественно-литературной борьбы 50 - 60-х годов. И отступления от историзма, и постоянные усилия их преодолеть были вовсе не случайным явлением, а органически присущи деятельности Добролюбова. Может быть, ни в одной историко-литературной проблеме это не проявилось так целостно, в единстве противоречивых 'тенденций, как в оценке творчества и исторической роли Пушкина. У нас немало написано относительно непоследовательности многих суждений Добролюбова о поэте (эпикурейский характер мировоззрения, ограниченность интеллектуальных возможностей, отсутствие глубокого и устойчивого интереса к общественным вопросам, замкнутость в "тесном круге исключительного служения искусству, в сфере чистой художественности" (т. I, стр. 115) и др.). Но характеристики, предлагаемые исследователями, не совсем точны, а самое главное - не во всем достаточно убедительны, когда речь идет об объяснении позиции Добролюбова. Оценки Добролюбова, Как и Чернышевского, относят за счет полемики с эстетами, пытавшимися фальсифицированного Пушкина сделать знаменем и оправданием "чистого искусства", за счет незнания многих его вольнолюбивых стихов, а также воздействия легенд о поэте и его мировоззрении и т. д. Думается, однако, что подлинные причины нередко односторонних суждений Добролюбова о Пушкине вернее искать в своеобразии мировоззрения и метода критика в их связи с особенностями общественно-литературного движения 50 - 60-х годов. Белинский писал свой пушкинский цикл статей в период обострявшейся и усложнявшейся борьбы за критический реализм "натуральной школы". Однако своеобразие общественно-литературной ситуации заключалось в том, что, как ни воинствующе было противодействие врагов новой школы, она бурно развивалась и завоевала главенствующее положение в литературе. Это способствовало тому, чтобы отдать должное и творчеству Пушкина, хотя критическое начало его реализма по силе отрицания и широте охвата жизненных явлений уступало критическому пафосу Гоголя. стр. 60 -------------------------------------------------------------------------------- Можно было говорить и о преемственности между двумя великими писателями, отмечая, но отнюдь не подчеркивая существенных различий в их творческом методе и исторической роли. В середине 50-х и в 60-х годах все стало иным. После "мрачного семилетия" утверждение литературы на путях критического реализма было, как мы отчасти видели, чрезвычайно осложнено, и критическое направление должно было еще бороться за ведущую роль в литературном процессе. Возникала поэтому настоятельная необходимость в центр внимания поставить новизну и своеобразие задач, решаемых передовой литературой. Этому и служило отталкивание от творческих принципов Пушкина, тем более (обстоятельство "дополнительное", а не главное), что противники реализма пытались эти принципы выдать за образец и норму и в изменившихся условиях литературного развития. Писать о Пушкине так, как писали Чернышевский и Добролюбов, становилось практически неизбежным и необходимым, чтобы отстоять принципы критического реализма. Но писать так оказывалось возможным и потому, что сама сущность творчества Пушкина в ее истинном богатстве, в ее "долговременной силе" не была - и не могла быть - осознана и оценена в полном объеме. " Логика системы суждений Добролюбова (как и Чернышевского) о Пушкине, рассматриваемых в их внутренней взаимосвязи, в их "сцеплении", богаче, "содержательнее" отдельных итоговых выводов и оценок. И анализ этой логики крайне необходим, независимо от степени ее осознанности самим Добролюбовым. Отступая в тех или иных оценках от историчности, Добролюбов не собирался отказаться от самого принципа историзма как руководящей идеи в характеристике наследия Пушкина. И это обстоятельство (оказавшееся, кстати сказать, вне поля зрения исследователей) служит веским подтверждением того, насколько сложны и противоречивы были и здесь идейные искания Добролюбова. Но обратимся к фактам. Добролюбов видит широту пушкинского поэтического мира: "Пушкин откликнулся на все, в чем проявлялась русская жизнь, он обозрел все ее стороны, проследил во всех степенях, во всех частях, ничему не отдаваясь исключительно" (т. I, стр. 114). Далее он вполне определенно заявляет, что не считает "этой разнохарактерности, этого отсутствия резко обозначенного направления особенным достоинством поэта, как хотели некоторые..." Но вслед за тем критик переводит разговор из плоскости оценок в плоскость объяснений, которым сразу же придает исторический характер: "...мы убеждены, что это было необходимым явлением, принадлежащим самому времени" (т. I, стр. 114). Показательно, что основную особенность творчества поэта Добролюбов объясняет теми насущными задачами художественного развития, которые требовали своего разрешения в начале XIX века. Обращение к действительности, избавление от всего стр. 61 -------------------------------------------------------------------------------- призрачного и болезненно-мечтательного не могло на первых порах произойти без своеобразной "поэтизации" жизни, впервые увиденной художником в ее радостном многообразии, в ее реальной значительности. На этих мотивировках ощутим налет отвлеченности, во многом связанный с антропологическими представлениями Добролюбова. Но и историзм властно заявляет свои права и ведет мысль критика к общественно-литературным обстоятельствам эпохи Пушкина. Так происходит и в других случаях. В рецензии на седьмой том анненковского издания сочинений Пушкина Добролюбов пришел к выводу, что поэт "приобретал все более и более умеренности в суждениях об общественных вопросах" (т. I, стр. 316). Причины? Критик ссылается и на "слабость характера", знаменательным образом связывая ее с отсутствием "серьезных, независимо развившихся убеждений" (т. I, стр. 321), хотя, следуй он чистому антропологизму, эта человеческая слабость поэта не нуждалась бы вовсе ни в каком объяснении... Характер и мировоззрение - этого недостаточно для Добролюбова. И он вводит в свои рассуждения ту силу, которая в конечном счете сыграла решающую роль в "поправении" Пушкина: он пал "от утомления в борьбе с внешними враждебными влияниями" (т. I, стр. 321). Яснее в подцензурной печати сказать было невозможно. И вдруг, в явной полемике с эстетами и с большой долей правды, словно бы неожиданной у автора иных ложных утверждений, высказанных в той же статье, - вдруг возникает образ Пушкина как фигуры трагической, поэта, "естественные потребности души" (т. I, стр. 321) которого были подавлены силами политической реакции. Добролюбов отдавал дань легендам о "смирившемся" Пушкине, но как далек он от их творцов и популяризаторов в объяснении и, разумеется, оценке судьбы великого поэта! Политический темперамент революционера позволял ему улавливать влияние общественно-исторических обстоятельств, и сквозь густую пелену "целеустремленных" вымыслов. О тенденциях историзма во взглядах Добролюбова на Пушкина свидетельствует и стремление критика проникнуть в противоречия идейно-творческих исканий поэта. Причем стремление это не ослабевает, а усиливается со временем. В условиях обострившейся общественно-литературной борьбы Добролюбов постепенно все резче подчеркивал "недостаточность" творческих принципов Пушкина, - и, казалось бы, не было прямой "утилитарной" необходимости привлекать внимание к другим сторонам наследия поэта. Но Добролюбов умел улавливать логику фактов, не подчиняя их преднамеренно заданным "концепциям. Считая Пушкина поэтом "чистой художественности", Добролюбов вместе с тем видит, что "грустное чувство беспрестанно возобновляется у него с новою силою и дает нам видеть, что он не был доволен своей ролью беспечного художника"" (т. I, стр. 116). По понятиям Пушкина искусство является "целью для себя", но стр. 62 -------------------------------------------------------------------------------- он "умел, однако, понимать и свои обязанности в отношении к обществу" (т. I, стр. 117): в "Памятнике" он ставит себе в заслугу не "художественность", а "чувства добрые". И вообще "в его душе всегда таилось сознание того, что нужно для нашего общества" (т. I, стр. 117), недаром Пушкину принадлежит мысль "Ревизора" и "Мертвых душ" - произведений, по своим творческим принципам решительно опережающих произведения самого поэта. Добролюбов, как и Белинский, Чернышевский, ставит вопрос о преемственности между Пушкиным и Гоголем. Пушкин не просто предшественник Гоголя. Он тот писатель, который сделал возможным появление автора "Ревизора" и "Мертвых душ". Но вдумаемся в смысл этого вывода Добролюбова, в своем конкретном содержании отличающегося от внешне сходных утверждений Чернышевского и особенно Белинского. Вспомним, как он формулируется самим критиком: "...после Пушкина уже не могло удовлетворять простое изображение предмета; от поэта потребовали, чтобы он дал смысл описываемым явлениям, чтобы он умел схватить в своих творениях не одни видимые отличия предмета, но и самый его внутренний характер. Вследствие этих требований явился новый период литературы, которого полнейшее отражение находим в Гоголе, но которого начало скрывается уже в поэзии Пушкина" (т. I, стр. 118). Иначе говоря, Пушкин такой предшественник Гоголя, творческие принципы которого сейчас, на новом этапе развития русской литературы, превзойдены. И прежде всего - благодаря могучему критическому пафосу Гоголя и его последователей. Поэтому нет, в сущности, ничего неожиданного в заверении Добролюбова: "Теперь, если бы явился опять поэт с тем же содержанием, как Пушкин, мы бы на него и внимания не обратили..." (т. II, стр. 579). Это утверждение направлено не против Пушкина, а против эпигонства, эстетства, пытавшихся найти себе оправдание в ложно истолкованном творчестве поэта. И знаменательно, что отповедь эстетам и эпигонам дается Добролюбовым с позиций историзма, между тем как антагонисты великого критика то и дело обращались к аргументам от "чистого разума". Оценки Добролюбова обращены к литературному движению новой эпохи и имеют целью отчетливее определить его задачи и перспективы. Недаром и в рецензии на стихотворения Никитина, И в статье о "Перепевах" Минаева сразу же после характеристики "ограниченности" Пушкина мысль Добролюбова обращается к тому, какого поэта требует современность. Конечно, при таком подходе к наследию Пушкина неминуемыми оказывались для критика серьезные упущения. Но было бы схоластикой не замечать того очень значительного и злободневного практического содержания, которым насыщены обобщения и выводы Добролюбова, связанные с осмыслением судьбы творческого наследия Пушкина в свете современности. стр. 63 -------------------------------------------------------------------------------- * * * Единство историзма и актуальности в суждениях Добролюбова о Пушкине, как и вообще в его критических работах, весьма противоречиво и поэтому "подвижно", динамично. Сложны и многообразны, были задачи, которые Добролюбов стремился осуществить при анализе литературы прошлого. Они включали в себя не только раскрытие ее обусловленности конкретными обстоятельствами места и времени, Но и попытки объяснить перипетии ее последующей жизни, ее исторической судьбы - изменение функций, роли, значения важнейших литературных явлений. Они предполагали соотнесение идейно - эстетических достижений предшественников с задачами и перспективами литературного движения новой эпохи. Историзм переходит в актуальность, актуальность определяет направленность историзма. Однако идеалистические в своей основе взгляды на общественную жизнь и просветительский подход к оценке явлений минувших эпох порою приводили в той или иной мере к нарушению историзма в критических суждениях Добролюбова" Это было закономерно и неизбежно на той ступени общественно-идеологического развития, которую представляли в России революционные демократы. Но вместе с тем, даже не всегда верно улавливая "связь, времен", революционные демократы остро чувствовали движение времени, его новые задачи и стремились сообразовать с ними целеустремленное осмысление прошлого. Историзм Добролюбова по сути своей обращен в будущее и этому будущему служит. Преодоление противоречий между историзмом и актуальностью, создание подлинно научной методологии открыли перед преемниками Добролюбова - литературоведами-марксистами новые возможности активного служения современности. Творческие достижения Добролюбова - историка литературы в одно и то же время помогают точнее определить новаторство марксистско-ленинского литературоведения и дают поучительный пример высокого мастерства в воздействии на современный литературный процесс средствами и приемами исследователя-критика, пишущего о прошлом литературы, но воодушевленного заботой о ее настоящем и будущем. г. Харьков стр. 64