(Заметки о телевидении) Прошу позволения начать статью, адресованную в теоретический журнал, со вступления лирико-биографического порядка. ...Мне было лет восемь или немногим больше того, когда я впервые увидел фильм "Броненосец "Потемкин". Произошло это при не совсем обычных обстоятельствах. Наша семья жила в те годы на улице Горького (тогда, кажется еще Тверской), на том - знакомом каждому москвичу - перекрестке, где один угол занимает Центральный телеграф, а на другом - через переулок - теперь тяжело громоздится неприветливое жилое здание, а в довоенные времена тихо и скромно стоял приземистый, неизменно розоватого цвета дом. Чтобы его вспомнили, надо сказать: "Это тот, где на углу была аптека". Аптеку почему-то помнят все. Дом этот был взорван по плану реконструкции города ровно за месяц до начала войны... Пожалуй, ничем не примечательный с улицы, наш дом имел довольно неожиданную внешность со двора. Вдоль всего внутреннего фасада - в три этажа - шли чугунные галерейки; лестницы из гофрированных чугунных ступенек с жидкими деревянными перильцами были вынесены наружу, смело отлеплялись от стены и достигали земли, лишь выступив много вперед. И хотя это был, как сказано, самый центр Москвы, на галерейках сушилось белье, по лестницам с гиканьем скатывались стр. 43 -------------------------------------------------------------------------------- мальчишки - словом, шла та шумливая, открытая жизнь, какую я - уже много лет спустя - увидел в неореалистических фильмах... На одну из таких галереек выходила и наша дверь, а этажом (галерейкой) выше жил некто Ефимов, товарищ Ефимов - киномеханик. Не знаю, казалось ли мне это или на самом деле так было, но только профессия "киномеханик" куда больше связывалась в те времена с миром искусства, с людьми искусства, чем связываем мы ее, к примеру, теперь. Вот и Ефимов был человек представительный, пожилой (сейчас бы я, вероятно, по-иному оценил его возраст), он ходил в широкой вельветовой куртке-толстовке, а иногда возвращался домой и даже въезжал во двор на извозчике. Я не раз видел, как он выгружал из пролетки и нес к себе наверх круглые и плоские жестяные коробки. На галерейках взволнованно и почему-то шепотом говорили, что фильмы в иные дни остаются у Ефимова дома и что он мог бы показывать их всем жильцам - бесплатно, разумеется. Круглые жестяные коробки, в которых дремлют неведомые фильмы, тревожили мое воображение. То запойное и одновременно прозаическое отношение к кино, которое свойственно сегодняшним мальчишкам, вообще появилось, по-моему, несколько позже. И вот киносеанс состоялся. Состоялся в нашей комнате. Ни у кого из соседей такой комнаты не было. Почти зал. Сорок пять квадратных метров. К тому же продолговатая, с огромными окнами из цельных стекол, с высоченным потолком, украшенным причудливой лепкой, - единственная из комнат, сохранившаяся (без Перестройки) от квартиры домохозяина. Недаром свою одну комнату мы почитали за три! Она и была перегорожена старинными плюшевыми драпировками, в результате чего возникало какое-то фантастическое - не предусмотренное геометрией - количество углов, точнее "уютных уголков": в каждом стояло по тахте, на каждой тахте красовались - одна лучше другой - рукодельные подушечки. Однако гордостью семьи, ее "золотым фондом" было пианино красного дерева и особенно две скульптуры. Первая являла собой полуобнаженную женщину с факелом (в нем зажигалась узенькая лампочка) на фоне... колеса, ножкой женщина попирала клещи и гаечный ключ. Мы трактовали фигуру в революционном духе, утверждалось, что она символизирует "освобожденный труд" (чем занималась и что символизировала она до 17-го года - оставалось неясным). Вторая - поражала общее воображение. Это была беломраморная купальщица с отбитой головой. Однако на отсутствие головы почему-то никто не сетовал, всех смущало "присутствие" рук: купальщицу принимали за Венеру... И вот всю эту обстановку, все эти плюшевые декорации, всех этих полу-Венер вдруг отодвинул, сгреб, отбросил вихрь иной, потрясающей, стремительной жизни! На стене укреплена простыня, в комнату полным-полно набилось чужого народа, я - мальчишка - сижу в первом ряду и смотрю "Броненосец "Потемкин". Не стану описывать свои впечатления, ибо боюсь невольно стр. 44 -------------------------------------------------------------------------------- модернизировать их. Скажу только, что, когда на рейде взвился красный флаг, взвился, затрепетал - живой и алый, - я пережил такую минуту, которая (как понимаю теперь) не повторяется. Я говорю об отдаче всего себя во власть искусства. Я говорю о безоглядном, мальчишеском, самом полном причащении идее революции... Хорошо помню - фильм произвел сильное и какое-то не совсем обычное впечатление на всех. Домашний киносеанс собрал, верно, человек пятьдесят. "Жильцы", люди самого пестрого лада, расходились притихшие, сосредоточенные. Коротко благодарили Ефимова, моих родителей. Да и в нашей семье (в общем-то далекой от искусства) многие годы жила память о ворвавшемся сюда "Потемкине". С долей благоговения даже вспоминали то коляску с младенцем, скачущую по одесской лестнице, то гнилое мясо, которым хотели накормить матросов, то "настоящий красный флаг". И всегда казалось, что речь идет о чем-то реальном, действительном, чему мы невольно стали свидетелями и что никогда уже не властны будем забыть... Вот, собственно, и все. Но зачем я рассказал сегодня об этом? Рассказал по неожиданной ассоциации. Я вдруг подумал, что "Броненосец "Потемкин" был воспринят нами тогда не столько по законам кино, сколько по законам телевидения. Словно это была первая и, конечно же, идеальная телевизионная передача! Искусство пришло на дом, в комнату, оно ворвалось сюда, и это не снизило его эмоциональный градус (как полагаем теперь), но, напротив, во многом усилило, обострило, а в данном случае еще и заставило воспринимать себя в конфликтном сопоставлении с бытом, со всем, что вокруг. Никогда еще искусство не подступало, видимо, так близко к этим людям. Не захватывало врасплох, среди обжитых вещей, в домашней, незащищенной настройке души. Экран-простыня казался огромным. Мы смотрели в него, как в гигантскую лупу. Но эта "интимность" дистанции вовсе не принуждала искусство звучать приглушенно, переходить на шепот (как полагаем теперь), а лишь захватывала целиком, заставляя принимать трагедию, что неслась на экране, прямо "на себя". Если бы все это происходило в чужом, набитом людьми зрелищном Зале, в регламенте дневных и вечерних сеансов, по билету за полтора или два рубля, - сохранили бы мы тогда эту непосредственность восприятия, эту полную веру в подлинность того, что произошло на наших глазах? Да, представить себе, что - перемотай Ефимов ленту - фильм ничего не стоит "прокрутить" еще раз, представить это было нельзя, невозможно, кощунственно даже. В живом и внезапном красном флаге "Потемкина", точно в алых парусах на горизонте, жило мгновение чуда - а чудо не повторяется... Иными словами, нам дано было (как сегодня понимаю) ощущение единственности зрелища, и это снова скорее от телевидения, чем от кино. стр. 45 -------------------------------------------------------------------------------- А буквально на днях, сидя у своего телевизора, я вновь - который уж раз - смотрел гениальный фильм Эйзенштейна. Он снова пришел ко мне в комнату. И снова мы остались с ним один на один. То, что когда-то взрывало быт, само стало бытом. Не знаю уж почему, только то далекое, романтическое впечатление детства - чудо вторжения "Потемкина" в наш дом, в наш быт - не только запомнилось мне на всю жизнь, но и стало в моем представлении как бы прообразом идеальной, мечтательной телевизионной передачи и ее особого воздействия на души людей. 1 Телевидение тиражирует театр, кино, газету, отчасти литературу. Но само - как новое искусство - оно еще не заявило себя. Пока мы имеем реальные основания для обсуждения лишь начальных, простейших функций телевидения, так сказать, его азбуки. Однако в этой элементарности, в этой "начальности" процессов, которые здесь протекают, для критики, для эстетики есть свой резон, свой особый интерес и смысл. Телевидение уже в силу самой своей молодости, несформированности и, еще бы сказал, своей обнаженности, телевидение, именно оно, как ничто другое, дает нам редкую возможность как бы заново, как бы в первый раз (и в то же время органически современно) поставить многие общие, корённые вопросы теории искусства. Разве не так? Ведь телевидение еще не обросло традициями, узаконениями, регламентациями (что хорошо? что плохо?). Оно еще все в движении. Оно еще только "учится ходить", причем делает это на глазах миллионов людей! Вот тот редкий случай, когда теория обретает вдруг самый что ни на есть практический смысл. Телевидение втягивает в свою орбиту широкий круг проблем, втягивает другие искусства. Многое из того, что казалось ясным, хрестоматийным, решенным и в этих - "старых" - искусствах, начинает видиться как бы заново, встает как вопрос... Данная статья посвящена одной теме - нравственным основам телевидения. Она рассматривает только один характер передач - живого (не отснятого на пленку) человека, обращающегося к нам с экрана телевизора. Впрочем, может показаться, что самые первые, начальные основы телевизионной специфики уже усвоены и ни у кого не вызывают возражений. Еще год или два назад это было внове, этому нужно было подыскивать слова, а сегодня все уже знают: стр. 46 -------------------------------------------------------------------------------- - что на телевидении надо не читать, а говорить; - что общение со зрителем, обращение к зрителю носит здесь характер камерный, интимный; - что телевизионная передача рождает у зрителя чувство сопричастности, так называемый "эффект присутствия"; - что поведение перед объективом передающих камер должно быть свободным, импровизационным. Не менее устойчивы уже и комментарии к этим первым телевизионным заповедям. Сказав "импровизация", добавляем - "которая не исключает тщательной подготовки". Сказав "интимность", оговариваем - "которая не противоречит широкому общественному содержанию". Мы и не заметили, как истины эти совершали прыжок из слишком спорных в слишком очевидные. Еще по-настоящему не освоенные, еще не проверенные всесторонне практикой, они звучат уже для нашего уха как прописи. За них еще надо бороться, а их уже - как всякие прописи - хочется ниспровергать. 2 Вот вопрос, казалось бы, чисто профессиональный или даже узко профессиональный. Начнем с него. Ираклий Андроников в статье "Слово написанное и сказанное" ("Литературная газета", 18 и 20 апреля 1961 года) утверждает, что устная речь, обогащенная интонацией, мимикой, жестом, имеет на телевидении все преимущества перед сухим чтением по бумажке. Верно это? Верно! Андроников оговаривает особое значение устной речи для нашего домашнего экрана, видит в этом одну из сторон его специфики - верно? Верно! Так почему же - хочу разобраться - статья Андроникова вызвала у меня странное чувство: согласие с каждым положением, даже с каждым абзацем статьи, взятым отдельно, в сумме своей дало несогласие, желание спорить со статьей в целом. Есть у Андроникова, кажется мне, что-то неточное в самой постановке вопроса и особенно в выдвижении его на авансцену полемики - "читать или говорить?" Такой дилеммы вообще не существует! По-моему, можно и читать, можно и говорить. Не стоит возводить подобного рода вопрос в ранг чуть ли не эстетической проблемы. В этом есть определенная опасность. Опасность низведения эстетических проблем современного телевидения до уровня практических советов - как вести себя на студии перед телеобъективом. Но включим телевизор и посмотрим на экран. Передача "Поэт и гражданин". Посвящена Некрасову. В связи с юбилеем. Начинает передачу диктор Анна Шилова, она одна в кадре, она не читает, не заглядывает в написанное - говорит. Делает паузы. Подбирает слова. Смотрит прямо в объектив. Анна стр. 47 -------------------------------------------------------------------------------- Шилова - один из лучших наших дикторов, она всегда остается правдивой, простой, искренней - чего же еще? Но вам что-то мешает следить за передачей, вы начинаете испытывать чувство неловкости, вы отводите глаза... Да! Конечно! Здесь кроется какая-то фальшь. Какая же? Давайте разберемся. Спросим себя: чей текст сообщает нам Шилова? Свой? Нет. От себя, от своего имени говорит она о Некрасове? Нет. Значит, текст написан кем-то из литературоведов и выучен диктором наизусть. Так? Так. В этом уже есть зерно неправды - ведь Шилова подает нам его "импровизационно", она - в соответствии со "спецификой" - делает вид, что подыскивает слова, что "мыслит вслух". Первая неправда тянет за собой вторую. Импровизационная, раздумчивая, вольная подача беседы о Некрасове вступает в противоречие с характером Анны Шиловой, с ее дикторским "амплуа". Добрая, милая женщина, просто очень хороший человек - вот как можно определить лирическую тему Анны Шиловой. Не ясно ли, что мучительные раздумья о разночинцах и революционных демократах находятся вне ее диапазона! Но главный "поворот" рассказа об этой передаче наступает дальше. Проговорив минут пять, Шилова заканчивает весьма неожиданно. "А теперь, - объявляет она, - мы предоставляем слово Корнею Ивановичу Чуковскому". Камера немного сдвигается, мы видим Чуковского, он говорит примерно следующее; "Меня попросили выступить на телевидении в связи с юбилеем Некрасова. То, что я хотел бы сегодня сказать, мною однажды уже написано. Поэтому разрешите прочесть это по своей книжке". И дальше Чуковский, который обладает редким даром в любых обстоятельствах оставаться самим собой и всегда очень точно чувствует, в чем именно состоит правда и органичность поведения, раскрывает свое "Мастерство Некрасова", вынимает закладку и начинает читать. Он читает спокойно, хочется сказать - обстоятельно, читает с долей удивления ("Ай-да Чуковский, ай-да молодец!"), он всего лишь несколько раз отрывается от книги, чтобы сделать замечание поверх текста, "в сторону", чаще всего юмористическое, и эти несколько реплик сразу вносят некий интимный, домашний, дружеский момент в наш с ним контакт. Но дело далеко не только в "интимности контакта". Такое чтение становится вдруг внутренне более активным, чем "раздумчивый" рассказ диктора по канонам устной речи. Я говорю об активности мысли, об активности отношения к материалу, наконец, об активности выявления себя. Я даже готов сказать, что в этом чтении было больше импровизационности, чем в предшествующем ему "свободном" говорении заученного! Итак, Чуковский, отдавший полжизни изучению творчества Некрасова, считает себя вправе, выступая перед гигантской аудиторией, в силу тех или иных причин, читать, а не говорить - это стр. 48 -------------------------------------------------------------------------------- правдиво и свидетельствует об уважении к зрителю. Диктор Шилова, во имя ложно понятой специфики, принуждена заучивать наизусть чужой текст и выступать в не свойственной для себя роли. И в этом сопоставлении, в этом "обратном" (против ожидаемого) поведении перед объективом - третья неправда этой небольшой передачи. 3 Диктор Нина Кондратова ведет беседу-интервью с ивановской ткачихой Юлией Вечеровой (передача "Ивановская новь"). Вот они вдвоем сидят за современным низеньким столиком, сидят хорошо, "интимно", - две молодые женщины, между ними идет беседа. Кондратова "е "держит перед собой никакого текста, ее интонации легки, свободны, она явно дружески расположена к своей собеседнице, и вот этим свободным, дружеским, даже, я бы сказал, "светским" тоном, секунду подумав, она задает ей вопросы, один, другой, третий. Совершенно очевидно, - вопросы эти рождаются у ней в ходе беседы. И в ответ на эти импровизированные, только что родившиеся вопросы Юлия Вечерова начинает медленно, запинаясь и вроде бы даже не очень разбирая текст, читать заранее приготовленные и, видимо, отпечатанные на машинке ответы... Тут уже внутренняя неправда сцены доведена до наглядности! Она продемонстрирована... Причем в беседе с Кондратовой и Вечеровой зритель, полагаю, на стороне Вечеровой! Она чувствует себя очень скованно? натянуто? Она не умеет свободно говорить перед микрофоном? Да, это досадно... Но в этом нет обмана! Нужно ли пояснять - я тоже сторонник устной речи, рассказа, беседы со зрителем! Я ни в коей мере не защищаю предварительную сверхредактуру и шпаргалку. Но требование критики, предъявляемое сегодня к телевидению, - не читать, а говорить - само по себе ничего еще не решает. Оно может привести (и ведет!) лишь к смене штампов - штампов казенного репортажа на штампы доверительной беседы. Оно лишь ложится на дикторов дополнительной нагрузкой по заучиванию текстов наизусть... Минувшей весной в Москве проходил семинар по радио- и телевизионному репортажу. Его итогам была посвящена специальная передача. Устроители и авторы этой передачи решили внести в нее долю юмора. Среди других слово было предоставлено обозревателю ленинградского телевидения Владимиру Гришину. Поднявшись с места и подойдя к микрофону, Гришин достал из кармана сложенный в несколько раз листок бумаги, вынул из другого кармана очки, вздел их на нос и стал читать, точнее - бубнить. Ведущий передачу, тоже журналист, перебивает Гришина: - Очки? Не надо! Очки - это не телегенично! стр. 49 -------------------------------------------------------------------------------- Гришин снимает очки и читает без очков. - Бумажка? - снова перебивает ведущий. - Но ведь нас учили говорить без бумажки! Гришин складывает листок и прячет его в карман. Теперь он уже говорит, никуда не заглядывая... Итак, все это, оказывается, была шутка, "прием", как называют сами журналисты. Вот, мол, как не надо! И вот как надо! Юмор исчерпан? Но почему же Гришин без очков и без шпаргалки говорит ничуть не иначе, - голос тусклый, слова стертые, сообщает что-то общеизвестное о соревновании двух городов?.. Нет уж, я, зритель, тоже хитер, меня не проведешь! И вот я жду, уверен - сейчас его снова перебьют и скажут: - Общие, чужие слова? Не надо! Это тоже не для телевидения! Это тоже противоречит "специфике"! И товарищ Гришин улыбнется, И заговорит, наконец, просто, свободно, от себя. Но, увы! Это уже не розыгрыш! Тусклые, стертые, никакие слова - это и есть искомое, это "как надо". Вот и получается, что требование для телевидения устной речи (в общей форме справедливое! - повторяю) очень легко может не задеть существа дела и стать лишь формой "подачи материала" или, как мы уже сказали, вопросом смены одного профессионального приема на другой. Когда диктор Нонна Бодрова читает с листа последние известия, я отношусь к ней с уважением и слушаю ее; когда та же Нонна Бодрова стала порой заучивать телеграфные сообщения наизусть и доводить их до моего сведения с помощью "устной речи", я уже невольно перестаю ей верить, перестаю слушать ее. К слову сказать, однажды та же Нонна Бодрова - вопреки обыкновению - надела очки (которые так высмеял тов. Гришин!). И, представьте, меня, зрителя, это ни капли не покоробило! Напротив, скорее уж расположило к ней. Возможно, в этот день у диктора заболели глаза. Или текст оказался не очень разборчив, Или еще что-нибудь. Во всяком случае, очки понадобились, оказались нужны и были надеты. Очень хорошо! Маяковский, как все знают, на эстраде перед тем, как читать стихи, снимал пиджак. Для Маяковского это было естественно. Органично. Я допускаю, он точно так же поступил бы, приехав и на телевидение. Но это вовсе не означает, что скинуть пиджак перед телеобъективом может Семен Кирсанов или Евгений Долматовский. А ведь можно и очки и пиджак возвести в принцип, в "специфику" и даже устроить дискуссию - "в пиджаке или без пиджака?" 4 Разве не соответствует, казалось бы, буквально всем требованиям телевидения вот такая встреча зрителей с тем, кто на экране? Выступает группа очеркистов-известинцев и среди них Татьяна стр. 50 -------------------------------------------------------------------------------- Тэсс. Крупный план. Аппарат очень близко. Татьяна Тэсс повествует об одной жизненной судьбе, с которой столкнулась, заинтересовавшись читательским письмом, поступившим в редакцию... Итак, на студию телевидения пришла известная журналистка. Она сейчас расскажет нам о взволновавшем ее жизненном факте. Она не захватила с собой никаких конспектов. И вот уже включены передающие камеры, и Татьяна Тэсс остается один на один с аудиторией. Но почему же вы, зритель, никак не можете обрести контакт с экраном? Почему то, что говорит Татьяна Тэсс, - хоть само по себе это и интересно, - идет мимо вас? В первую минуту вас настораживает несколько более быстрый темп речи Татьяны Тэсс, заданная четкость ее грамматических периодов. Затем вы отмечаете излишнюю гладкость рассказа. Его очевидную литературность. Ну, а дальше для вас уже становится важно и то, что, выступая, Татьяна Тэсс не смотрит в объектив, что говорит она, как бы ни к кому не адресуясь, - да, вы не видите ее глаз... И пусть по всем Признакам, номинально мы остались верны уже достаточно четко сформулированной в критической литературе "специфике" телевидения. Но что "специфика"! Мы нарушили, быть может, первейший закон телевидения - закон непосредственности контактов. Мы познакомились с очерком? Да. С литературным произведением? Да. Но наше знакомство с человеком не состоялось. А именно с человека, с познания его личности, с душевного контакта с ним и начинается телевидение. 5 Телевидение - зеркало жизни? Да, так. И не только в том смысле, что вместе с ним в наш Дом ворвались события мира, хроника, ворвались чужие, новые люди, которые либо проходят мрачной, недружелюбной чередой, либо за несколько минут становятся понятными, близкими. Телевидение - зеркало жизни? Да, так. Так еще и потому, что здесь как бы проверяются, высвечиваются некоторые стороны окружающей действительности. По отношению к ним телевидение оказывается своего рода лакмусовой бумажкой - затрепанное сравнение, но его хочется употребить. Никогда еще искусство, журналистика, просветительство не подступали столь близко к человеку. При всей огромности и необозримости телевизионной аудитории ее контакты конкретны, они носят характер в высоком смысле лирический, индивидуальный. И вот эта интимность, "домашность", обнаженность контактов (с этого мы и начали нашу статью) становится беспощадной проверкой для всего, что мы можем и имеем телевидению предложить, стр. 51 -------------------------------------------------------------------------------- Читать или говорить? Импровизация или подготовка? Можно принять любую точку зрения, любой элемент "специфики" и забаррикадироваться ими от правды, от человечности, наконец, от желания и необходимости что-то искать. Ни один - даже, казалось бы, самый что ни есть профессиональный - вопрос нельзя на телевидении решить вне его нравственной основы. В этом - я вижу - то новое, что несет с собою телевидение. 6 "Озабоченное "одиночеством" сидящего перед телевизором зрителя, телевидение делает попытки как-то восполнить отсутствие "эмоциональной среды", В которой происходит акт встречи с искусством, ну хотя бы с искусством театра. Так появляется все более укореняющееся на наших студиях явление, которое мы назвали бы эмоциональный подсказ. Явление это снова может быть рассмотрено в двух планах. Оно имеет аспект специально телевизионный, профессиональный и аспект общий, этический. Вот пример - случай простой и очевидный. Нередко, чаще по субботам, на московском телевидении устраиваются так называемые эстрадно-танцевальные вечера. Зал для танцев. Паркетный, до блеска натертый пол. Немного мебели. Модной. Молодые женщины в коротких и вздувающихся юбках из недорогих тканей, в туфлях на остреньком каблучке. Мужчины в черных костюмах, "держат спину". Вообще - "обращение галантерейное"... Танцуют эти молодые люди (по видимости, кордебалет или миманс какого-нибудь театра) хорошо, и смотришь на них, при соответствующем настроении, с приятностью. Но, оказывается, балетные мальчики и девочки нужны сегодня на студии не сами по себе. Они нужны прежде всего как антураж для эстрадного концерта! Как некий приятный глазу эмоциональный фон! И вот уже артист Малого театра Любезное в окружении свободно расположившихся возле него слушателей читает рассказ Ленча, старый, обошедший, кажется, все концертные подмостки рассказ о том, как пожилой человек профессорского вида сдавал телеграмму жене, а сухарь-телеграфистка не хотела понять, что он "целует лапочку", а не "целует лампочку", и Что целует он ее "бессчетно", а не "без щетки". Вы, вероятно, помните, что этой драматической коллизии уготована благополучная развязка - очередь вступается за "Васючка", и каменное сердце телеграфистки чуточку мягчеет. Я не думаю, что этот рассказ Ленча и составляющая его сюжет возвышенно-трогательная история являют собой именно тот род литературы и несут в себе именно те движения человеческой души, которые наиболее близки этим хорошо тренированным, со- стр. 52 -------------------------------------------------------------------------------- временным молодым людям. Однако рассказик имеет бурный успех. Миманс аплодирует, не жалея ладоней. Каждая реплика одуванчика-профессора встречается то шквальным хохотом, то молниеносной овацией. Ну, а как же я, зритель, из-за которого предпринят весь этот маскарад? Я вовлечен в игру? Я вместе с ними? Куда там! Реакция этих - выставленных напоказ - зрителей иллюстративна, приторна, навязчива. И чем больше мне навязывают отношение к происходящему на экране, тем больше я ощущаю свою "отдельность", тем больше желаю думать и реагировать "наоборот". Нет, мне не нужна эта эмоциональная подсказка, эта шпаргалка чувств! Мой "детский негативизм" опытного телезрителя? устраивает настоящее восстание! Кстати сказать, конкретно в том случае, о котором шла речь, зрители-статисты эстрадного концерта неожиданно выдали себя. Среди "номеров" оказался гитарист из "Ромена" - он окончил играть, наступила секундная пауза, и вдруг раздались совсем другие хлопки - нестройные, живые, летучие; стало ясно, сразу стало ясно - все предыдущие аплодисменты были просто работой... 7 Эмоциональный подсказ обретает на телевидении самые разнообразные формы. "К нам на студию приехал композитор Фельцман!!" - сообщают нам вдруг с таким счастливым сознанием эпохальности факта, что следить, как композитор пробирается к роялю, как, торопливо аккомпанируя, поет что-то беззвучным голосом, следить за этим становится уже решительно невозможно. Поэта Сергея Острового не представляют зрителям на столь высокой ноте. Тогда он это делает сам. Островой предупреждает: "До стихов буду говорить прозой". И дальше: "От имени всех веков, которые мечтали преодолеть земное притяжение, от имени холопа Ивашки, который построил крылья, чтобы взлететь в небо... разрешите мне..." Если Сергей Островой спрашивает меня, зрителя, то я готов разрешить. Пожалуйста. Говорить от имени веков - неотъемлемое право поэта. Я даже готов поверить, что история человечества, тот же холоп Ивашка и в самом деле уполномочили поэта Острового. Только вот "прозой" предупреждать нас об этом все-таки вряд ли стоило - лучше уж сразу представительствовать стихом! Так и хочется сказать: "Спокойнее, товарищи! Не суетитесь! Не забегайте вперед! Дайте нам самим оценить и стихи и песни... Не стоит подсказывать! Право слово, не нужно!.." Я уже упоминал о передаче "Ивановская новь". Среди репортажных передач эта была одна из самых неудачных. Иванов- стр. 53 -------------------------------------------------------------------------------- цы, приглашенные на студию, чувствовали себя на редкость скованно, сидели за столом с вытянувшимися, неподвижными лицами, словно снимались на групповую фотокарточку для стенда в городском саду. На вопросы отвечали односложно или читали весьма невыразительный, а порой, как у Вечеровой, казалось, даже неразборчивый текст. Никакого контакта. Никакого раскрытия людей. И все-таки, заключая это явно незаладившееся выступление, два диктора наперебой, радостными, оживленными, ликующими голосами заявляют: "Вот мы и повстречались с ивановцами! Вот мы и узнали о них много нового!" Узнали? Нет! Это, полагаю, очевидно каждому, кто оказался у телевизора. На кого же рассчитан ликующий текст, что звенит на весь эфир? Чаще всего "эмоциональный Подсказ оборачивается против его авторов: вместо чувства подъема вызывает равнодушие, вместо восторга - скепсис. ...Сверкающий огнями, словно в блеске драгоценностей, Колонный зал заполонили школьники. Передающая камера идет вдоль рядов - какие хорошие, умные ребячьи лица! Живые, ироничные мальчишки... Вежливые девочки с косичками... Но аппарат панорамирует, и вот мы уже смотрим на сцену. А на сцене Лев Кассиль ведет литературный разговор концерт, приуроченный ко Дню детской книги. Всячески рекламируя, награждая множеством эпитетов, выпускает на авансцену к микрофону Анатолия Алексина, - как говорится, предлагает его аудитории по самому высшему разряду. Алексин тут же, с ходу, хвалит, обратно одаривает комплиментами Кассиля. В голосе звучат интонации одновременно слащавые и механические: - Дети! Давайте посмеемся! Давайте смеяться, дети! Еще! Еще! Пионеры вежливо смеются. Насмешники и умницы, о чем думают они в этот момент? Телевидение требует строгости и безупречного такта. Мы не испытываем ответных чувств, когда, обращаясь к нам, зрителям, через каждые две фразы повторяют, нажимают педаль, умиляются - "дорогие друзья!" "дорогие друзья!" Мы вообще не раздаем авансов и гарантийных писем на эмоции. И когда нас берут за горло - "ликуйте!", мы отвечаем: "Что-то не ликуется..." Но тут, в Колонном зале, невольно следуя за движением объектива, мы скользим по набитым детворой рядам партера и, разворачиваясь, включаем постепенно в свое поле зрения и концертные подмостки. Мы начинаем смотреть на сцену из этого зала, смотреть глазами этих мальчишек и девчонок. Вот где действительно возникает эмоциональный подсказ! Вот почему в данном случае мы с такой остротой ощущаем нравственную безвкусицу происходящего. стр. 54 -------------------------------------------------------------------------------- Сиди на тех же стульях обыкновенная публика, та, что собирается по воскресным дням на так называемые "сборные концерты", мы, пожалуй, куда терпимее отнеслись бы к подобному - ко всей этой суетной приплюсовке и подсказке чувств. 8 Правда - вот единственный язык, на котором только и может говорить телевидение. Здесь происходит, так сказать, беспрерывная, естественная самонастройка на правду. Причем экран телевизора не делает отличия между ложью "большой" и "малой", предумышленной и бескорыстной. В любом своем качестве она срывает всю передачу. ...Молодая журналистка держит микрофончик, тянет за собой шлейф проводов и переходит из комнаты в комнату - это выездная передача, рассказ о том, как ребята одного двора организовали свой досуг. Журналистка хорошо расспрашивает ребят, легко поверить, что это ей и в самом деле интересно. И желая, видимо, еще больше усилить эффект подлинности, импровизационности происходящего, она, переходя из комнаты в комнату, наивно и оживленно спрашивает ребят: "А куда нам дальше идти?" Стоп! Неправда! Разве не яснее ясного, что маршрут разработан, что все представление в целом репетировалось? Да и вот, спустя полминуты, попав столь "неожиданным образом" в помещение драмкружка, мы убеждаемся, что ребята здесь уже сидят по команде "замри!" и все готово к включению передающих камер ("замри!" - "отомри!" - популярная детская игра, получившая широкое распространение на телевидении). Конечно, когда-нибудь телевизионные репортажи будут идти без репетиций и инсценировок, захватывать человека врасплох, добиваться откликов непосредственных и индивидуальных. Да и сегодня лучшие - пусть редкие - работы документального телевидения уже таковы. Но если уж нужна подготовка - пусть будет подготовка! Только не надо жеманничать и делать вид, что ее не было! 9 Перед телеобъективом на студии выступают двое советских врачей, муж и жена (так их и представили нам). Они прожили год или около того в Ираке, лечили местное население. Оба еще молоды, и рассказать, видимо, есть о чем. Передача строится в форме диалога, - то он говорит, то она, показывают фотографии, да и речь идет о вещах простых и человечных: как поначалу население им не доверяло, как никто не мог понять, почему советские врачи не берут за лечение гонорар... стр. 55 -------------------------------------------------------------------------------- Если бы сам диалог (его текст) мы стали рассматривать в отдельности, вероятно, он показался бы нам и живым и занимательным. А от передачи веет скукой, казенщиной. Контакт с этими, казалось бы, симпатичными нам молодыми людьми установить не можешь. В чем же здесь беда? Я не сразу понял - в чем она. А беда в том, что ведущие диалог молодые врачи - муж и жена! - буквально ни разу не взглянули друг на друга, ничем "не выдали", что хотя бы знакомы (ну, право, как в милиции: "Вам знакома эта гражданочка?" - "В первый раз вижу!"). И вот эта неправда отношений, статичность жизненных обстоятельств, душевная закрытость производят ужасное впечатление. Нет, это не просто зажатость, так называемый "страх перед объективом"! Смотрите, и он и она чувствуют себя в студии довольно спокойно, говорят быстро и деловито, и, хотя в голосах звучат порой сухие, пустоватые нотки, ясно - выступающие вполне владеют собой. Когда человек перед объективом по-настоящему волнуется, не может подобрать слова, он, напротив, невольно раскрывается, "выдает себя с головой". Тут иное. Тут публичность воспринята этими молодыми специалистами как официальность выступления. А официальность - как полный отказ от личного. Вероятно, дома друзьям они рассказывали совсем иначе. Речь, скорее всего, шла о тех же фактах, но говорили они от себя, от своего имени или от общего - "семейного" - имени, а здесь говорят от имени "советских специалистов за рубежом". Даже где-нибудь в клубе вот такое выступление могло показаться и вполне литературным, и деловитым, и даже занимательным. И мы, может быть, в клубе вполне довольны остались их - пусть официальной - беседой. Но телевизионный экран не терпит душевной закрытости. Его предмет - человек, да, но (добавим теперь) весь человек! Как в хорошей драматургии, здесь все проверяется правдой характеров, правдой обстоятельств. Мы верим на телевидении только человеческой непосредственности. Может быть, именно утрата ее ведет к тому, что так скованны, так однообразны те, кого мы видим на нашем экране? Представители разных профессий. Разных поколений. Разных уровней культуры. Наконец, разных (надо полагать) человеческих темпераментов. Сколь часто все они - разные - становятся так утомительно похожи друг на друга, лишь только переступят на студии заветный порог... 10 Передача, о которой пойдет речь, многим, вероятно, показалась хорошей. Она и мне поначалу показалась хорошей - простой и искренней. Называлась Она приблизительно так: "Школьники пишут стихи". А суть состояла в том, что поэт Валентин Берестов беседовал с ребятами, разбирал их стихи и вообще говорил о поэзии. стр. 56 -------------------------------------------------------------------------------- Их хорошо посадили - тесным, дружеским кружком, этих совсем еще юных поэтов в пионерских галстуках, и показывают не в лоб, а с разных точек, часто чуть-чуть сверху или через головы и спины сидящих; уже сама мизансцена подчеркивает: разговор, мол, идет сердечный, интимный, или - вот более точное слово - товарищеский. И в соответствии с замыслом, с "характером встречи" Берестов говорит дружески, серьезно, оживленно. Может быть, чуть быстрее, чем надо бы. Может быть, слишком гладко. Но это уже придирки - Берестов говорит хорошо. А ребята? Ребята сидят, как манекены. Как отличники, круглые отличники по прилежанию, право, так! Вышколены. Выглажены. Улыбки - из вежливости. Все. А Берестов говорит. Жестикулирует кулаком. Двумя кулаками. Интонации Берестова разнообразны - до шепота, до патетики... Ну, а "отличники по прилежанию"? Хоть бы что! Контакта - никакого. Реакции - никакой. И вот уже дружеский, откровенный тон Берестова начинает для нас звучать фальшиво. Начинает казаться придуманным, литературным, а скрытая горячность и напор - лишь профессиональными навыками человека, которому приходится часто выступать. Но тем временем дети сами начинают читать стихи. Стихи почти все, как говорится, "не событие", но они вполне индивидуально характеризуют каждого. Для нас это - открытие! Эти послушные, вышколенные дети, они разные! В них уже и внутренняя сосредоточенность, и искренность чувства. Да и читают неробко. И держатся свободно. Но вот - под конец передачи - они заведенным хором обращаются к Берестову: "Прочтите и вы свои стихи!" Берестов прочел. И снова - реакции никакой! (Здесь отсутствие реакции так же фальшиво, как ее "присутствие" у миманса, работающего на "эмоциональный подсказ"...) В чем же тут дело? Почему вызвала лишь недоумение и, следовательно, для нас погибла передача, каждый из компонентов которой, взятый в отдельности, заслуживал только похвал? Проверим еще раз. Берестов говорил в общем неплохо и, если бы адресовался прямо в объектив, вероятно, был бы нами выслушан со всем интересом и вниманием. Ребята тоже оказались не чужды поэзии, это умные и хорошие ребята. И, не сомневаюсь, такая беседа, такой анализ их стихов в принципе должен быть им интересен. Казалось бы, во всей передаче нет ни грана подвоха! И все-таки он есть, этот подвох, эта ставшая чуть ли не традиционной для телевидения "ложка липы". Мне кажется, фальшь кроется здесь уже в самом замысле передачи, в самой ее идее. Берестов разбирает стихи присутствующих тут юных поэтов. Для кого он это делает? Для них самих? Но ведь это же акт, остро связанный с самолюбием маленького поэта. Зачем же тогда эта дружеская и важная для этих ребят акция столь бестактно вынесена, выставлена напоказ? Ведь это же сразу ставит их в глу- стр. 57 -------------------------------------------------------------------------------- пое положение, превращает в статистов, в "подопытных кроликов", а передачу в целом делает примитивно-назидательной, парадной и демонстративной. Невольно представляешь к тому же, как такая передача готовилась (на этот счету нас нет иллюзий). Отбирались стихи и авторы их. Заранее проговаривались и все оценки. Выступление Берестова, следовательно, не имело для маленьких поэтов даже прелести новизны. Что же им оставалось делать? Что вообще оставалось на их долю? Только прилежание. Стихи - уже сами по себе - дело серьезное, даже если это стихи двенадцатилетних пионеров. Оценка первых стихотворных опытов тоже, повторяю, момент непростой, он требует целомудрия, а для того, кто впервые положил на чужой стол свои строки, момент этот, конечно, просто мучителен. Здесь ко всему этому не проявлено должного такта. Не проявлено уважения к самим этим пионерам, к их работе, к их самолюбию, к жизни их души. Казалось бы, авторами передачи руководили лишь высоко положительные измерения. Они хотели преподать ребятам (за экраном и перед экраном) урок поэтического мастерства. На самом же деле преподали совсем иной урок - как даже из робкого, детского чувства можно устроить показуху. И снова проигрыш этот носит этический характер. Передача не входит в противоречие ни с одним из правил "телевизионной специфики", 11 Вот репортаж с агитпункта, передача "Навстречу выборам". Неудача? Да, неудача. Профессиональная, журналистская? Да, и профессиональная - не найден интересный объект, написан бледный, стандартный текст, трансляция идет в затянутом, вялом ритме. Но основа неудачи - опять этическая. Это формализм, душевный холод тех, кто задумывал и вел репортаж, это обидная, оскорбительная для меня, зрителя, уверенность работников телевидения, что я стану смотреть и воспринимать то, что неинтересно им самим. На агитпункте N 50 - 51 Ленинградского района, который с помощью телевидения - оказался вынесен для всеобщего обозрений, все говорят тусклыми, пустопорожними голосами. Вопросы ведущего не только стандартны, но по существу вообще не требуют ответов, предрешают ответ или, в лучшем случае, предполагают короткую справку, то или иное сообщение фактического порядка. Девушке восемнадцать лет. Ее интервьюируют, Вопрос формулируется так: - Вы впервые будете выбирать? Это большое событие в вашей жизни? Это так? Следует ответ: - Да, день выборов в местные Советы - это большое событие в моей жизни. стр. 58 -------------------------------------------------------------------------------- (Можно подумать, что мы на уроке немецкого языка. В самом вопросе есть уже все слова для ответа. Нужно только изменить порядок слов.) И когда дальше репортер просит ту же девушку рассказать - "только коротенько!" - о себе, то в этом обращении так мало истинного интереса и вообще простого человеческого чувства, что девушка - вполне утешив репортера - отвечает лишь следующее. Буквально: "Работаю телефонисткой и чувствую себя полноправным гражданином своей страны". А у нашего репортера вид все время какой-то рассеянный, ответы не слушает, переминается с ноги на ногу, главное для него - ни на ком не задержаться, перейти к другому. Пусть каждый получит свою минуту и сообщит зрителям свой год рождения... Вот репортер тянет свой микрофон в новую комнату. Присутствующие здесь домохозяйки, пенсионеры сидят смирненько, нешелохнутся, сверх вязаных кофточек выпущены свежеотглаженные белые воротнички. Мизансцену репетировали, вероятно, дня три. Но ведущий подходит то к одной, то к другой из замерших, как перед фотографом, фигур, и все повторяет: "Простите, что мы прерываем ваш разговор..." Прерываем? Неплохо сказано! Слава богу, что хотя бы "разговор", а не, к примеру, "оживленную беседу"! Видимо, товарищ до этого работал на радио и еще как-то не осознал, что, кроме микрофона, есть экран, который, как минимум, контролирует его слова. И так вся передача. Операторы не остановились ни на одном лице, взятом крупным планом, не всмотрелись, ни в одного человека, не подкараулили ни одного простого и естественного движения души. Спешка? График? Секундомер? - Наше время истекло! - К, сожалению, у нас осталось очень мало времени! - У нас нет времени, чтобы... Флобер в одном из писем заметил о своем приятеле, что тот приобрел часы и потерял воображение. Так, может быть, вояжем виноват секундомер?.. 12 Случай с Кассилем - Алексиным, и тот же пример с поэтом Островым, и случай с Берестовым, и все другие наши примеры можно, казалось бы, рассмотреть и оценить вне телевизионной "специфики". При чем тут телевидение? Скромность, такт не лишни были и в XIX веке, когда телевидения, простите, не было еще и в помине... И все-таки телевидение тут очень "при чем"! На телевидении - как бы сам собой - начинает действовать нравственный кодекс. Словно звенит камертон, по которому мы стр. 59 -------------------------------------------------------------------------------- с непривычной остротой и чуткостью отличаем, отделяем, фиксируем здесь каждую фальшивую ноту. Может быть, мы не можем забыть, что эту минуту у телевизора разделяют с нами миллионы людей. И чужой - более взыскательный - глаз как бы приплюсовывается к вашему. Это как второе зрение. Как новый взгляд на собственную рукопись, когда вы, отважившись, впервые читаете ее вслух. А может быть, тут на службе этики оказывается эстетика? Экран заключает некое явление действительности в раму. Отсекает от всего остального. Дает ему "крупный план". Превращает в объект наблюдения. Действительность, отброшенная на экран, оказывается уже (в той или иной степени) эстетически организованной. Разве уже одно это может пройти мимо нас, не предопределив в чем-то нового и хотя бы уж более проницательного отношения к показываемому? Наконец, характер телевизионных контактов. Максимальное приближение к зрителю становится как бы актом взаимного доверия, а интимность, в лучшем смысле "домашность" общения, как минимум, предполагает искренность... Мы открыли телевидению двери своего дома, мы, можно сказать, приняли его в свою семью, и мы вправе предъявить ему определенные требования - и в первую голову, естественно, по кодексу морали. 13 Телевизионный зритель очень чутко отличает, проводит грань между истинным демократизмом, простым, свободным тоном общения и дешевым панибратством, фамильярностью. Развязный тон с телеэкрана невыносим! Вот спортивный обозреватель (имя которого я не записал) "едет беседу с гроссмейстером Петросяном. Беседа как беседа. Посвящена итогам только что закончившегося шахматного первенства страны. И ведет ее, по всей видимости, опытный журналист, он держится легко и интервью строит в жанре беглого, "приятельского" разговора. Так почему же мы, зрители, сидя перед телевизором, вдруг начинаем неуютно поеживаться, что называется, спиной ощущая - тут что-то не то! Первое наблюдение - почти безобидное. Журналист, что ведет интервью, сам очень много говорит. Это неэкономно с точки зрения хронометража всей передачи: И это нескромно - ведь как-никак нас интересует прежде всего Петросян... А спортивный обозреватель тем временем бомбардирует нас сведениями, подробностями, которые вовсе не обязательны: что, мол, Петросян приехал на студию больной, что у него сейчас температура, грипп и насморк (если так, сидел бы дома - невольно хочется сказать); репортер ввернул даже, что у Петросяна дома есть магнитофон... стр. 60 -------------------------------------------------------------------------------- (это, кстати, тоже нескромно - ведь тем самым косвенно сообщается - "я туда вхож"). Второе наблюдение тоже вроде бы не несет в себе зерна "нравственной проблематики". Просто репортер этот перед объективом слишком много двигается. "Ну что такое, - думаешь невольно, - почему такое множество мелких движений, этакое беспрерывное мельтешенье и суета?.." Наконец, схватываешь суть: он не просто суетится - он суетится перед Петросяном! Ну, конечно! И как это мы раньше не поняли! Вопросы задаются не просто, а в форме комплиментарной. И вообще что-то неуловимо льстивое есть во всем тоне общения с шахматным чемпионом. Лесть эта ставит в неловкое положение самого Петросяна (мы видим - она неприятна ему), и неприятна для меня, зрителя, - ведь представитель телевидения интервьюирует чемпиона как бы от моего имени. Нет, нельзя на телевидении, рассказывая про свою беседу с футболистом Игорем Нетто (болельщиком Петросяна), передавать ее так: "Я сказал: послушайте, Игорь..." Тут нужна строгость, лаконизм. И все эти "с Пушкиным на дружеской ноге", которые вроде бы соответствуют устно-разговорной, доверительной манере телевизионных контактов, - здесь не проходят. Мы хотим, чтобы телевидение уважало нас, своих зрителей. Нам оскорбительна и его казенная настороженность, закрытость, и его навязчивая фамильярность. Мы требуем от него строгости и простоты. Мы вовсе не ждем, чтобы экран заискивал перед нами. Нам это не нужно. 14 А милая девушка-музыковед (передача "Романсы Кабалевского") уж до того "интимно" обращается ко мне с экрана, до того прочувственно заглядывает мне прямо в глаза, голос ее так замирает, в нем звучат такие размягченные, вкрадчивые, такие по-домашнему женские интонации, что "дистанция доверия" начинает казаться опасной, и я - невольно - чуточку отодвигаю от телевизора свой стул... А как ей нравится собственный текст! Как она упивается им! Как любовно произносит, как ласкает голосом каждое слово!.. И не скажет "Кабалевский", а непременно "Дмитрий Борисович", и так тихонько, нежно, с придыханием, так при этом опустит ресницы и потупит очи, что даже уже самое твое, зрителя, присутствие перед экраном становится нескромным... На студии же, заранее почувствовав "жанр" передачи, перед самым объективом поставили вазочку, а в вазочку - цветочек, и так это все чувствительно и трогательно получилось, что - есть такое выражение - "все рыдают"... Упоение интимным тоном - вид нескромности, как и панибратство репортера, беседовавшего с Петросяном. стр. 61 -------------------------------------------------------------------------------- 15 Активность нравственного начала на телевидении, некая, как бы сама собой возникающая, высочайшая требовательность, я бы даже сказал, нравственный аскетизм, - все это очень часто заставляет нас не принимать (умом я сердцем) передачи, которые, повторяю еще раз, вполне укладываются в уже сложившиеся правила и нормы телевизионного профессионализма. Можно через десять редакторов пропустить текст, через двадцать режиссеров - разбивку на кадры и мизансцены, можно пригласить выступать самого прославленного и со всех точек зрения "подходящего" автора - и все-таки для зрителя (часто неожиданно!) передача не будет иметь никакой цены или даже произведет впечатление, обратное задуманному. Дистанция доверия... Выступает композитор Константин Данькевич. Говорит - декламирует. "Весна идет", "весенних чувств полно человеческое сердце", "нынешнюю весну встречаю с особым чувством радостного подъема", "вдвойне радостен", "несокрушимое", "могучим светом", "счастье жизни". Говорит - поет. То переходит на медленную, распевную интонацию, голос затухает, слов уже просто не слышно. То вдруг весь вскидывается, одни слова глотает, зато другие выкрикивает, "подаёт". Например - "Тарас (!) Григорьевич (!!) Шевченко (И!)..." Почему же впал в такую восторженность, так, по собственному слову, "вдвойне счастлив" композитор Данькевич? - Потому что, - отвечает, - юбилей Шевченко совпал с выборами в местные Советы... Дистанция доверия... На экране - старая и, видимо, не очень здоровая женщина, с чернотой под глазами, пожилая женщина из нашего подъезда двора, переулка, мать взрослой дочери, может быть, врач или старая учительница. На ней обычное (москвошвеевское) платье, заколотое брошечкой" Никакой экзотики. Бытовой образ. Это - Долорес Ибаррури. И вот она начинает говорить. Тут нет "вдруг", нет контраста, перелома; пожалуй, мы ждали, интуитивно были готовы к тому, что это именно так и произойдет. Ибаррури ""как не "нажимает", и нет в этом "темперамента", а только, вероятно, большая отдача, чей у других... Ибаррури говорит по-испански. В голосе ее звучит особая музыка, эта музыка все слова, все фразы, все звуки объединяет в единый поток. Так звучали литые строки Пабло Неруды (он сам читал их своим великолепным голосом). Так звучат Гюго или Верлен, когда, не зная французского, слушаешь стихи просто, как музыку, неожиданно наполняющуюся каким-то глубоким, человечным смыслом... И в этой приподнятой речи, в этом монологе старой женщины стр. 62 -------------------------------------------------------------------------------- не было ничего, что вызывало бы ощущение разрыва между ее обликом и ее речью. Напротив, уже и самое лицо ее казалось мужественным, патетичным, "плакатным". Да, это была неистовая, бессмертная Долорес! Все установления телевизионной "специфики" рухнули, как карточный домик. Открытая патетика не вызывала ощущения неорганичности. Интимность контактов вовсе не требовала "бытового разговорного тончика". Убежденность и внутренняя отдача легко и по праву выводили на "дистанцию доверия" самые высокие чувства и самые "громкие" слова. 16 Итак, единственным предметом телевидения является человек. Не косвенно, не опосредованно, не через что-то другое, а прямо и в прямом контакте, во внутреннем, психологическом раскрытии - только человек. Поэтому здесь вопрос что неизбежно становится равнозначным вопросу кто. Международный обзор? Лекция врача? Интервью с ученым? Исполнение эстрадной песенки? Во всех без исключения случаях - кто, кто это делает, его характер, его непосредственность. Его собственное отношение к тому, что он исполняет или говорит. На телевидении все воспринимается только через человека. В беседе о Некрасове, которую ведет Чуковский, предмет и тема передачи не Некрасов, а Чуковский. Вся эмоциональная реакция зрителя в любом случае уходит на самого рассказчика. Но порой у меня складывается впечатление, что на московском вещании именно человека, его простых слов, его первых, непосредственных реакций как раз и побаиваются. Были хорошие передачи, прекрасные кадры, уже начал складываться ряд героев телевизионного экрана. И все-таки эта оглядка, опаска эта - существует! Телекамера скользит, она словно торопится куда-то; словно боится задержаться на конкретном человеке - последить, понаблюдать за ним, "дать зрителям составить о нем свое представление, дать зацепиться за что-то в человеке, обрести с ним контакт. Фигурально выражаясь, создается впечатление, что камера движется, скачет, а жизнь стоит, остановлена, позирует; а хочется, чтобы стояла камера, а жизнь двигалась, текла мимо нее. Если оператор на трибуне стадиона поймает характерную группу или занятную фигуру футбольного болельщика, то кадр этот продержится не более двух-трех секунд, это воспринимается почти как фотография. Если девушка из зала консерватории, слушающая музыку, на наших глазах переменит позу или, не дай бог, наклонится к уху соседки, то аппарат тут же шмыг в сторону - немедленно перейдет на другое лицо, что застыло в немой неподвижности. стр. 63 -------------------------------------------------------------------------------- Телевидение еще словно бы остерегается движения самой жизни, оно езде не научилось наблюдать ее процесс; а конкретно - не научилось наблюдать, подкарауливать, высматривать и, в конечном итоге, доверять движениям человеческой души. Непосредственным. Непроизвольным. Разным. И езде. У нас на студиях телевидения есть тенденция почаще менять людей. Не дать зрителям к ним привыкнуть. Вероятно, на редакционных заседаниях это называется - "давайте расширять, авторский актив". А на телевидении нужны именно постоянные люди, которые существовали бы здесь не как специалисты по данному вопросу, а сами по себе - именно как личности, как характеры, как индивидуальности. Может быть, с таких людей и начнется большое телевидение... 17 Чехов говорил: "Прежде всего, друзья мои, не надо лжи... Можно лгать в любви, в политике, в медицине, можно обмануть людей и самого господа бога - были и такие случаи, - но в искусстве обмануть нельзя". Я не принадлежу к тем, кто уже сегодня видит в телевидении самостоятельное, вполне сформировавшееся искусство. Полагаю, процесс этот долгий и сложный. И, Чтобы достичь степеней искусства, телевидению предстоит еще пройти неведомый, уходящий в будущее путь. Но прекрасные слова Чехова об искусстве и правде уже сегодня вполне могут быть отнесены и к телевидению. Все можно подделать, сымитировать - и свободно рождающуюся речь, и импровизацию, и даже "интим". Вместо одних теорий можно вывести другие. Вместо старых штампов перейти на новые. И только одно нельзя ни подделать, ни сымитировать, ни поменять на что-либо другое. Это одно-единственное - правда. Зритель телевидения не подвержен никаким иллюзиям. Может быть, в этом его недостаток. Но в этом и сила его. Да, на телевидении обмануть нельзя! Против этого восстает вся его природа документалиста, участника события, оперирующего фактами и образами самой действительности. Против этого восстает характер нашего общения с ним, сама "дистанция доверия", где интимность предполагает искренность - здесь это даже не искомое качество, а только начало, точка отправления для всего остального... И вот это великолепно! Вот эта обнаженность неправды, всяческой неправды на нашем комнатном экране, ее самодемонстрация, достигающая порой силы и степени гротеска, становится как бы защитной, оградительной реакцией и для самого телевидения, и для меня, его зрителя. Экран, преувеличивая и демонстрируя фальшь, тем самым как бы отмежевывается от нее. стр. 64 -------------------------------------------------------------------------------- Я, зритель, легче распознаю, отделяю неправду от правды, дурной вкус от хорошего, подделку от настоящего и тем самым становлюсь не пассивным потребителем всего, "что дают", а зрителем требовательным и активным, знающим, что он хочет, что ему интересно и что неинтересно, что ни под каким соусом он не может принять. 18 Телевизионный экран - самая высокая трибуна, которую только может дать поэту, артисту, ученому, политическому деятелю современное общество. Но телевидение поворачивает, ставит совсем под иным углом, совсем в иные отношения оратора (в широком смысле) и миллионную, несметную людскую аудиторию. Впервые на всеобщее обозрение, "на всенародные очи" поэт выносит не только свои стихи, но и свой голос, и свое лицо, и блеск или холод глаз, и самую дальнюю свою мысль, которую и сам-то не додумал до конца, но которая - чудом - все-таки передалась аудитории. Впервые на всеобщее обозрение, "на всенародные очи" артист выносит не столько образ, в который он перевоплотился и которым (как часто бывает) заслонился от нас, сколько самую свою личность, - в первую голову именно ее. Поэтому мастерство обнажает свои внутренние ходы, свою конструкцию. Каждая секунда пребывания артиста на нашем экране воспринимается в едином комплексе его человеческого облика и его искусства. Впервые на всеобщее обозрение, "на всенародные очи" человек любой профессии выносит не только свою речь, декларацию, обозрение, а тоже - всего себя, свой человеческий типаж, свою интеллигентность, свою искренность. Все это - великая возможность. Как же досадно, что она столь часто отдана холодным говорунам да смазливым, парикмахерским личикам... 19 Какими же качествами должен обладать человек, поднимающийся на эту высочайшую трибуну? Каким особым талантом должен он для этого обладать? Есть такой талант. Чтобы назвать его, употреблю выражение Герцена: "Талант искренности". 20 Обычно, когда хотят сказать о единстве этики и эстетики, ссылаются на искусство театра. Цитируют Гоголя. Цитируют Станиславского. И действительно, этический элемент присутствует уже стр. 65 -------------------------------------------------------------------------------- в самой природе театра, ибо театр - искусство коллективное, требующее самоотверженности его членов и обращающееся разом к "коллективу - откройте любой учебник, там про это все есть! Бесспорно, нравственное в театре выражено полнее, нагляднее, чем, скажем" в живописи или даже кинематографе. Но пока по инерции - мы продолжаем, не имея иных примеров, ссылаться на сцену, на мысли по этому поводу Гоголя, Белинского, Станиславского, - формируется и в чем-то уже заявило о себе новое зрелище, где уже вовсе невозможно отделить, отторгнуть друг от друга его эстетический и его нравственный потенциал. В сложном - обоюдном - процессе, каким является встреча телевидения и зрителя, как нигде, звучит и господствует нравственная тема. Этическое начало здесь не только находится в глубоком внутреннем единстве, родстве с началом эстетическим. Оно стоит здесь как бы на защите художественности. Телевидение - искусство высочайшего нравственного потенциала, - таким видится его будущее. стр. 66