Фридрих Гёльдерлин родился в Южной Германии, в городке Лауффене-на-Неккаре, 20 марта 1770 года, скончался в Штутгарте 7 июня 1843 года. В настоящее время нет больше споров по поводу Гёльдерлина и его значения. Поэзия Гёльдерлина - великое событие я духовной жизни (Германии. Иоганнес Бехер, убежденный приверженец и пропагандист этой поэзии, считал, что она является высочайшей вершиной в развитии немецкого языка. Бехер "удил Гёльдерлина судом социалистической литературы и ее потребностей, он указал ему место возле Гёте, Шиллера и Гейне лучших писателей немецкой нации1. В сходном смысле и задолго еще до Бехера высказывался у "ас А. В, Луначарский, один из первых среди литераторов социалистического лагеря обратившийся к Гёльдерлину и сказавший о нем важные - и верные слова2. Репутация Гёльдерлина, столь высоко стоящая в наши дни, - явление новое и недавнее. В XVIII веке Гёльдерлин не имел никакой известности. Его полузнали, и то немногие, в XIX. Подлинная слава его, возраставшая непрерывно, началась не ранее, чем полстолетия тому назад. Наши старшие современники впервые прочитали почти без изъятий все написанное им и заложили основу для изучения его биографии, оставленных им текстов, его литературных связей и отношений. Новооткрытый Гёльдерлин, собственно, оказался величайшим немецким поэтом нашего "ежа, если век поэта тот, когда его узнали, Рильке, первенствовавший в новейшей немецкой поэзии, скромно уступил место Гёльдерлину, когда впервые возник энтузиазм вокруг этого имени. Рильке сказал: Гёльдерлин - самый могущественный. При всем том Гёльдерлин - что нисколько не в ущерб ему - внутренне принадлежал своим 90-м годам XVIII столетия, там его первоисточник, там его вдохновение. Одна из причин, почему так -------------------------------------------------------------------------------- 1 J. Becher, Verietdigung der Poesie, 1952, S. 426, 127. 2 См. предисловие А. В. Луначарского в кн.: Фр. Гёльдерлин, Смерть Эмпедокла, "Academia", 1931. стр. 130 -------------------------------------------------------------------------------- обильна ложными истолкованиями обширнейшая литература о Гёльдерлине, лежит в том, что его объяснили не веком его рождения, но веком его признания и славы, идя от вкусов, художественных навыков, идеологических представлений да времени близких я ближайших к нам. Гёльдерлин происходил из среды людей очень скромных, немудрящих, стоящих где-то на черте между мелкими землевладельцами и мелкими должностными лицами. Денег в семье было очень мало, зато все умели любить друг друга, помогать и делом и словом. В доме матери от Гёльдерлина не требовали жизненных удач; каждый раз, возвращаясь туда после новой катастрофы, он находил там прежнюю доброту и прежнюю готовность пестовать его. Письма к родным в моральном отношении замечательны, по ним видно, что для гуманизма у Гёльдерлина существовал очень простой и вполне реальный образец, правда, всего лишь домашний по природе и характеру своему, - образец за палисадником материнского жилища в Нюртингене. С 1788 по 1793 год Гёльдерлин обучался теологическим наукам в Тюбингене. К теологии он пришел не по призванию - родных прельстила стипендия, которую получали студенты-богословы. По окончании института в Тюбингене Гёльдерлин обязан был занять пасторское место. Он нисколько не желал быть пастором, и одной из тягостей его жизни стали постоянные напоминания со стороны церковного управления, что пора платить долг и отрабатывать свое богословское образование по пасторату где-нибудь в швабском местечке или в деревне. В этом отношении очень опасны бывали промежутки, когда Гёльдерлин не служил нигде, - тогда-то его и призывала консистория как теолога, не выполнившего свою повинность. В Тюбингене Гёльдерлин много и самостоятельно учился. Уже там он превратился в первоклассного знатока античных авторов, внимательно изучал философскую литературу - французскую, немецкую. Он очень выделялся среди товарищей, нищих теологов, у 'которых жизнь шла от монастырского стола с Незавидными блюдами к учебной жните и обратно. Гёльдерлин оставался в этой полубурсацкой среде духовно независимым. Его тогдашнего нам описали, - он был красив, отличался в одежде ив обращении изысканностью, удивительно натуральной в нем. С 1790 года Гёльдерлин поселился в институтском общежитии в одной комнате с двумя другими студентами - с Гегелем и с Шеллингом - с будущим Гегелем и с будущим Шеллингом. Дружба с Гегелем у Гёльдерлина получилась крепкая, тут было и много единомыслия, тут было и сходство в судьбах: и тот и другой, пробивались сквозь жизнь трудно и мучительно. С Шеллингом отношения сложились несколько иначе, - Шеллинг менее захвачен был политическими и гражданскими интересами, чем Гёльдерлин и Гегель, он равнодушнее, чем они, взирал на античность, которую они с этими интересами связывали, наконец он был на пять лет моложе, что в ту юную пору было заметной разницей. Вскоре определилась карьера Шеллинга, академическая и литературная. Ему поклонялись, он шел по жизни как ранний победитель и счастливец, и это нарушало равенство с ним. Годы Тюбингена - начальные годы французской революции. Уже с самого Тюбингена Гёльдерлин до конца своей сознательной жизни - последовательный приверженец ее. По верности своей революции он мог спорить с Георгом Форстером. Французская революция была в конце концов истинной школой и стр. 131 -------------------------------------------------------------------------------- истинной системой воспитания для Гёльдерлина, все остальные влияния и воздействия подчинялись науке, которой революция учила его. Революционный энтузиазм среди тюбингенских друзей Гёльдерлина был "велик. Они проявляли и политическую стойкость. Герцог Вюртембергский узнал, что студент Шеллинг перевел "Марсельезу", и по этому поводу самолично явился в тюбингенский институт. Шеллинг, которого потребовали к герцогу, не отрекся от песни "марсельских бандитов", как герцогу угодно было назвать ее, "е отрекся и от своего перевода, а в довершение всего отказался выразить раскаяние. После Тюбингена начинаются для Гёльдерлина годы скитаний, гувернерских должностей, доучиванья и упорных литературных трудов. Более полугода посчастливилось ему провести в Иене - до конца мая 1795. Здесь он слушал Фихте, который впечатлял его, хотя направлением своей философии был чужд ему, - Гёльдерлин поддался ей ненадолго. Зиму в Иене Гёльдерлин провел без топлива, дома сидел укутавшись, сознательно шел на голод, лишь бы продержаться здесь в Иене, вблизи от Веймара. Эти края были ему нужны своими людьми и культурой. С этого времени развиваются его отношения с Шиллером и Гёте, приобретшие для него драматический оборот. Перед обоими он благоговел, особую близость, и, кажется, ошибаясь в этом, чувствовал он " Шиллеру. Веймарские классики мало знали его как поэта и не стремились узнать лучше. Их чувства к нему находились где-то между благожелательностью и равнодушием, - ближе и равнодушию. Настоящего ободряющего слова от них он так и не услышал, хотя более чем нуждался в этом. Гёте и Шиллер переговаривались друг с другом в письмах весьма небрежно по поводу Гёльдерлина, его же собственные письма к Шиллеру мучительны по содержанию и форме. Он весь уничтожался перед знаменитым своим покровителем, и до такой степени, что тайно здесь звучит совсем иное - оскорбленное сознание внутреннего равенства своего с Шиллером и с другими правителями на немецком Парнасе, стоявшими для него недосягаемо с точки зрения внешнего мира. Гувернерство началось в доме светской приятельницы Шиллера Шарлотты фон Кальб, потом Гёльдерлину пришлось перейти в дома менее блестящие, хотя и богатые, - он воспитывал бюргерских детей то в Германии, а то и за пределами ее. Немецкие ученые и литераторы той поры обыкновенно начинали с гувернерства, чтобы идти дальше, к должностям академическим, иногда - придворным. Гёльдерлин оказался вечным гувернером. Отчасти он сам хотел этого. Промежуточное состояние он предпочитал окончательному жизнеустройству, в котором крылись немалые опасности для человека, чья миссия была высока и не допускала соглашений ни крупных, ни мелких с немецкой повседневностью. Гёльдерлин-гувернер странствовал по частным лицам, бросая одних, поступая к другим. С 1796 по 1798 год Гёльдерлин служил домашним учителем во Франкфурте-на-Майне, в семье крупного местного коммерсанта Гонтара. Знакомство с Сюзеттой Гонтар, хозяйкой дома, а потом и духовное сближение с ней оказалось огромным событием в биографии Гёльдерлина. Успевшая народить Гонтару четверых детей, Сюзетта была еще молода, красива и стремилась к жизни более осмысленной, чем предписанная ей мужем и его большими деньгами. У нее была душевная одаренность, способность предчувствовать, угадывать явления, лежавшие за ее бытовым кругом. Гёльдерлин бросился к ее ногам. Он взирал на нее молитвенно. Биографы не сомневаются в чистоте отношений стр. 132 -------------------------------------------------------------------------------- Гёльдерлина и Сюзетты. Обыкновенный роман с хозяйкой дома, чужой женой, он оценил бы как пошлость и житейскую нечестность. Гёльдерлин духовно будил эту женщину, читал ей, писал для нее, размышлял перед нею вслух, она умела вовремя одобрительно кивнуть ему. Во Франкфурте Гёльдерлин дописывал свой роман "Гиперион". Теперь и Сюзетта, и героиня романа у него назывались одним именем Диотимы, взятым из "Пира" Платона. Гёльдерлин мог думать, что в своем романе предугадал Сюзетту1. Он старался 'воспитанием довести Сюзетту до полного сходства с Диотимой; с другой стороны, наблюдая Сюзетту, он больше верил в героиню своего романа, в действительность Диотимы, описанной им. Наконец, он больше верил и в самого себя, когда Диотима находилась с ним рядом. Современники говорят о том, как похожи были чертами лица Гёльдерлин и Диотима, - их можно было принять за брата и сестру, они были родственны друг другу даже по облику. Позднее этот мотив появляется в поэме Гёльдерлина "Эмилия в канун своей свадьбы" (1799): отношение Эмилии к ее жениху носит оттенок отношения сестринского, да жених этот и в прямом смысле похож на покойного брата Эмилии. Когда Гёльдерлин вынужден был покинуть дом Гонтаров, он и Сюзетта тайно сносились письмами. Дошедшие до нас письма этой женщины прекрасны самоотверженностью чувства. Она ничего для себя не ждет, ни на что не надеется, но глубоко озабочена, что станется с человеком, который порабощен любовью к ней и которому так нужна духовная свобода. Сюзетта Гонтар более других понимала, каково настоящее значение Гёльдерлина. Купеческий город Франкфурт во многом просветил Гёльдерлина. По ранним его годам Гёльдерлину хорошо известна была крестьянская, аграрная Швабия. Войдя в окружение Гёте и Шиллера, он узнал интеллектуальную аристократию Германии. Франкфурт заставил его узнать и другую часть нации - буржуазную. В письмах к родным он с содроганием отзывается о франкфуртских делателях денег, об их животной грубости, об интересах собственности, в которые, как в могилу, заживо заключили себя эти люди (см. письмо к сестре от 4 июля 1798 года). Дальнейшие годы Гёльдерлина - годы новых лишений. Бездомный, обделенный элементарными благами, он продолжает настаивать перед миром на своей миссии поэта и духовного вождя. Он учит посредственных" мальчиков и девочек в тени каких-то семейств, а знает про себя, что его призвание при полном солнечном свете быть первоучителем - "прецептором" Германии. Как поэт, как литератор он сходит со сцены непризнанный. Полдюжины друзей умели ценить его. Это были люди едва заметные в обществе и в литературе. Их мнение даже в их собственных глазах не обладало достаточной силой - мнение, доброе к Гёльдерлину, но несмелое перед лицом внешнего мира. Гёльдерлин из числа тех поэтов, которые остерегаются навязывать собственную личность читателям. Тем не менее личность Гёльдерлина скрыто, но -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. "Диотима", 3-я редакция: Как твой лик высок и светел! Как я долго ждал, скорбя! Прежде, чем тебя я встретил, Я предчувствовал тебя. (Перевод Е. Эткинда) стр. 133 -------------------------------------------------------------------------------- активно входит в его произведения и очень там важна. Она героична, стоит высоко, и необычность в том, что свойства эти в ней сочетаются с беспримерным лиризмом и нежностью, с некоторой духовной женообразностью. Его можно было бы назвать Ахиллесом в женском платье. Поелегомеровекое страдание рассказывает, что Фетида, мать Ахиллеса, желая свести его от предрещенной ему гибели, укрыла его на острове Старое, где он и рос, одетый в женское платье, вместе с дочерьми царя Ликомеда. Гёльдерлин любил Ахиллеса превыше всех герое древней поэзии. Как философ и эстетик он размышлял над природой Ахиллесова совершенства. Как поэт он слово свое оказал в стихотворении "Ахиллес", где герой представлен в невоинственном, негрозном виде, - он плачет перед матерью своей, Фетидой, оплакивает потерянную свою любовь. По убеждению Гёльдерлина, героической душе подобает доброта. Он говорил не о привилегиях героя, он говорил о его обязанностях. Герой по Гёльдерлину - всегда чей-то защитник. В юношеском стихотворении "Гимн свободе" оказано: герой помогает тысячам подняться ввысь. В понимании Гёльдерлина герои - наши старшие друзья! Добротой, твердостью, духом попечительности о других веяло от личности Гёльдерлина. В одном из мартовских номеров за 1799 год иенской "Всеобщей литературной газеты" появилась рецензия Августа Шлегеля на альманах, издававшийся Нейффером, где (помещены были стихотворения Гёльдерлина. Знаменитый критик отзывался о Гёдьдерлине весьма дружественно, а о стихах самого издателя, Нейффера, более чем резко. В письме к матери Гёльдерлин датирует статью Шлегеля. Он был счастлив и горд, его занятия поэзией всегда казались сомнительными, и вот теперь они были оправданы перед матерью, перед родными, перед всем светом. И все-таки он просит у матери никому не показывать выписки свои из Шлегеля, он сам приносит в жертву эту свою единственную овечку, замалчивает свой единственный успех. Причина: он не может допустить, чтобы пострадал Нейффер, близкий друг, а это произойдет, если статья Шлегеля получит огласку слишком широкую. Гёльдерлин кончил душевной болезнью. В конце 1801 года он отправился во Францию, в Бордо, сговорившись об учительском месте в семействе немца-виноторговца, В июле 1802 он возвратился неожиданно на родину, одичавший, страшный, трудно узнаваемый. Связи его с миром разумных существ с тех пор стали ослабевать. Он сидел над рукописями и время от времени совершал еще свои подвиги поэта. Синклер, прекраснейший друг, в 1804 году содержал его на собственные средства в Гомбурге, создавая ему иллюзию, будто он состоит библиотекарем "а жалованье у гамбургского ландграфа. Все эти годы безумие, однако, исподволь разрасталось в нем и давало о себе мать отдельными порывами. В 1806 году его поместили в клинику, в 1807 произошла полная духовная катастрофа, он жил с тех пор в Тюбингене в семействе столяра Циммера, ничего не понимая, никого не узнавая, затихший, учтивый к своим посетителям. Иногда он именовал себя Буонаротти или Скарданелли. На этих необычных именах лежал угасающий отблеск каких-то воспоминаний о необычной роли, на которую притязал он когда-то. Он пробовал писать, разговаривал вслух с самим собой, читал вслух да собственных сочинений, играл на флейте, на рояле - и был полностью безнадежен. В этом состоянии провел он тридцать семь стр. 134 -------------------------------------------------------------------------------- лет - целый возраст человека: для него самого это была половина жизни им прожитой1. Гёльдерлин умер дважды, сперва духовно, лотом физически. Зато и родился он тоже дважды, если считать великую славу его в наш век вторым его рождением, вторым приходом к людям. Лучшим введением в поэзию Гёльдерлина служат стихи его раннего периода, так называемые "Тюбингенские гимны". В них очень много от Шиллера - его стиховые формы, его риторико-философский пафос, его любимые темы и тезисы. Вместе с тем мысль Гёльдерлина своеобразна, она уже находится на том пути, от которого Гёльдерлин никогда не станет отказываться. Общим мыслям эпохи Гёльдерлин придал от себя особое направление, он владеет ими столько же, сколько и они владеют им. "Тюбингенские гимны" современны генеральным событиям французской революции и написаны по прямым ее внушениям. Даже сам репертуар философских и политических тем, разработанных в этих гимнах, имеет поучительные французские аналогии. Когда в 1794 году Робеспьер установил культ Верховного существа, то в декрете были объявлены новые республиканские празднества: в честь человеческого рода, в честь благодетелей человечества, в честь свободы и равенства, в честь истины и справедливости, в честь дружбы, мужества, счастья. Всему этому можно найти у Гёльдерлина свои соответствия. В первые годы революции Гёльдерлин пишет похвальные оды совершенству, свободе, гармонии, человечеству, красоте, дружбе, юности, дерзанию, - по оде в пользу жаждой сущности и каждого божества, впоследствии узаконенных Робеспьером. Словесные празднества у Гёльдерлина предваряют празднества, позднее на деле устроенные в Париже. Бехер назвал Гёльдерлина "политическим поэтом"2. Гёльдерлин взял на себя эту роль уже с первых своих выступлений. Старый феодальный порядок Гёльдерлин и его современники рассматривали - и, ионечно, не ошиблись в этом - как голое, открытое насилие: экономическое, социальное, государственное. Постоянный предмет полемики в "Тюбингенских гимнах" - насилие, деспотизм, произвол. В гимнах возвещается: идут новые времена, когда не будет места ни одному, ни другому, ни третьему. Гёльдерлин высказывается против "законов" - записанных в своде, юридических, проводимых властью. Навязанные гражданам сверху, пришедшие извне, законы эти своевольны, деспотичны. Закону юридическому, от людей идущему, противопоставлен в гимнах закон естественный, содержащийся в самих объективных вещах, ими предуказанный. Свобода, его Гёльдерлину, состоит для общественного человека в том, чтобы стать лицом к лицу с законами объективного мира - законами внутренними, внутри вещей лежащими. Лишь у этих законов подлинный авторитет, они не унижают человека, так как все и каждый перед ними равны. Бедствия недавнего строя, по Гёльдерлину, имели ясную причину: в отношения между человеком и природою вещей вмешивалась третья сила, и она-то судила и рядила. Не было равенства положений я условий, кто-то повелевал, кто-то исполнял и подчинялся. Нынче все по-новому. Нет власти человека "ад человеком, одна-единственная власть над ним - необходимость, заложенная в самой природе. По Гёльдерлину, свобода в том, чтобы -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. соображения А. В. Луначарского о болезни Гёльдерлина в указанной статье. 2 См. J. Becher, Verteidigung der Poesie, S. 53. стр. 135 -------------------------------------------------------------------------------- прямо, без посредства третьих лиц, иметь свое собственное отношение к объективному миру и его законам: до недавней поры третьи лица перенимали у вас эту роль, отстраняли вас от нее, сами притязали на значение объективной силы, поставленной над вами. Законодательство природы вытесняет законодательство юридическое, - в этом, по Гёльдерлину, успех революции и нового общества, что создается ею. Как и другие авторы XVIII столетия, Гёльдерлин рассматривает победы естествознания, физики и математики в связях политических. Еще в 1789 году Гёльдерлин написал стихотворение прославительное, посвященное Келлеру - "сыну Свевии" и гордости ее. Гёльдерлин неравнодушен к астрономии, к пейзажу неба. Законы природы получают здесь математическое выражение, и тем самым для Гёльдерлина и для современников они обладают особой живостью, - они связываются с актуальными чувствами и мыслями: твердые и точные, как юридический закон, как предписания власти, они имеют великое преимущество перед последними, - они порождены самой природой вещей, не насилуют ее, не искажают. Впрочем, Гёльдерлин не в пример внимательнее к пейзажу земному. И тут оказывается влияние Швабии, родной Гёльдердину. Южногерманские благодатные земли многое внушили Гёльдерлину. По своим первоисточникам он поэт аграрный, даже крестьянски окрашенный. Поля и виноградники Швабия незаметным образом вдохновляли его. Позднее они вошли в символы, очень значительные для него, - в символы вина я хлеба. При всем этом у Гёльдерлина не было и в помысле какой-либо швабской провинциальной узости, какой-либо крестьянской односторонности. Все это появилось уже в другом поколении, у поэтов "швабской школы", которые наивно преклонялись перед Гёльдерлином, своим земляком, и добросовестно не ведали, как приступить к нему и к его сочинениям. В Германии неоднократно делались попытки выводить характер литературы из местных условий, историю литературы писали по отдельным немецким землям. Из сравнения Гёльдерлина с позднейшими поэтами "швабской школы", с Уландом, с Кернером, даже с Мерике отлично видно, как недостаточны для историка я для история условия места, местности сами по себе взятые. Швабия представлялась Гёльдерлину в контексте французской революции, и это все меняло. Он видел над Швабией высокое небо, соотносил ее с высокими идеями современного мира, а швабские поэты, пришедшие в дни упадка революции, снижали и умышленно беднели швабский горизонт, и без того бедный и низкий. В "Тюбингенских гимнах" говорится о старом порядке, о быте земледельца в условиях его. Пустынными я бесплодными стоят поля, урожай с которых снимается насильственно, - под давлением закона, оказано в "Гимне к музе" (1790). Здесь подразумеваются крепостное право, феодальное принуждение и феодальные поборы. "Гимне к человечеству" (1791) феодальные хозяева страны названы разбойниками. Революция лишила их власти. Люди труда восстановлены в своем достоинстве, - "земному праху" возвращена его честь, человечество идет к своему совершенству. В поэтической идеологии Гёльдерлина первенствует природа. По "Тюбингенским гимнам" можно судить, как Гёльдерлин приходит к ней и что означает она. Наступает новый век, и устраняются все силы, учреждения, институты, стоящие между работающим человеком и природой, предметом его работ. Гёльдерлин, настроен романтически. Он приписывает революции, идущей из стр. 136 -------------------------------------------------------------------------------- Франции, тот колоссальный размах, которого она не имела и иметь не могла. Как верилось Гёльдерлину, вопрос социальный - об отношениях людей друг к другу - был уже сегодня решен радикально я навсегда. Больше нет и не будет коллизий между человеком и человеком. Остается одна-единственная коллизия - между человеком и природой. Ею Гёльдерлин и занят всецело. Роман, драма, лирические связи между людьми и природой составляют у Гёльдерлина преобладающий предмет интереса, независимо от перемен, которым подвергаются воззрения Гёльдерлина, социально-исторические, философские, эстетические. Буржуазная революция заменила феодальные формы собственности и эксплуатации новыми формами, более высокого типа. До поры до времени Гёльдерлин, как я другие его современники, полагал, что это не замена, а отмена, что классовый тает, антагонизм интересов навсегда уходят из истории общества. Гёльдерлин крупно ошибся, но заодно сделал и важное открытие. Всегда я всюду, яра всех исторических обстоятельствах коллизия между людьми и природой есть самая широкая, первоосновная и всеобъемлющая коллизия. Ее не умеют увидеть, она загромождена коллизиями, по дороге к ней происходящими между самими людьми. Гёльдерлин узрел ее. Утопия, согласно которой люди прямо и непосредственно уже дошли, ничем уже более не отвлекаемые, до главного своего антагонизма с природою как таковой, - эта утопия дала Гёльдерлину преимущества перед теми его современниками, которые никогда и ни в чем не соблазнялись утопиями. Борьба человека с природой, бесконечная 'коллизия человека и материального мира, предстала перед Гёльдерлином с достаточной ясностью. Позднее он понял, что коллизии между людьми отнюдь не прекратились вместе с буржуазной революцией. Но сделанного однажды открытия о природе и человеке он никогда не терял из виду. Для него коллизия эта осталась первой и последней, всепроникающей и вездесущей. У Гёльдерлина последующей поры социальные антагонизмы воскресают; все происходит, однако, на фоне и в условиях иного процесса, где состязаются не человек и человек, но человек и природа. Первооснова история становится, таким образом, фактом его поэтического сознания, и становится им навсегда. У позднейшего Гёльдерлина в позднейших его больших поэмах социально-историческая жизнь постепенно включается в жизнь космическую, он не стилизует одну стихию под другую, историю под природное бытие, он очень далек от какого бы то ни было натурализма. Гёльдерлин умеет видеть историческую жизнь и в особом ее характере, и в связанности ее с естественным миром, что сообщает социально-историческим картинам у него величие и широту, почти бескрайность. В одном из "Тюбингенских гимнов" сказано: когда падают троны королей, исчезают и все средостения ("Песня любви", 1789). Под средостениями, перегородками разумеются сословия и сословные привилегии. Гёльдерлин переживает очень интенсивно этот новый мир, где больше нет сословных делений, - мир равенства и братства, как его называла революция. Не давая себе ясного отчета, что он делает, он идет несравненно дальше политических и социальных изменений, совершившихся на деле. По Гёльдерлину, исчезли или исчезают все, какие только были, препятствия для объединения человечества в общую для всех семью. Есть род человеческий, и есть мир естественный, лежащий перед людьми как их наследство и богатство. В поэзии Гёльдерлина природа одна, общая для всех, с ее законами, которые для всех равно дейст- стр. 137 -------------------------------------------------------------------------------- вительны. Природа у Гёльдерлина обладает цельностью, - это ""делимая природа, каждый связан с нею в ее цельности, в единстве, ей присущем. Мир представлялся Гёльдерлину в новом образе: нет больше полевых изгородей, обособленных владений, есть одно поле, одна семья и одно небо над этой всеобщей землей. Единому роду человеческому сообразен единый мир природы, К чувству космоса, к чувству мира в целом Гёльдерлин, как и другие люди его эпохи, выходит социальными путями. Лучшее богатство Гёльдерлина заключается в его лирических стихотворениях-одах, панегириках, дифирамбах, посланиях, элегиях, больших " малых полуописательных медитативных поэмах. Он всегда лирик и никогда чистый лирик. Как лирический поэт, он нуждается в предметном содержании, - пусть это будет ландшафт, большой или малый, пусть это будет ландшафт, соединенный с образами мифа я истории, переходящий вместе с ними в мысль и в размышление. Лирические эмоции у него центробежны, они ищут предметов вовне, в которые они могли бы углубиться и так проявить себя. Стихотворение "Странник" в первом варианте было еще замкнуто во внутреннем мире, там говорилось о севере и юге, которые ощущает автор в самом себе, в собственной душе, север я юг были душевными символами. В дальнейших разработках рассказывается языком объектов о подлинных, несимволических странствиях по югу и по - северу. Лирика уходит в описания, она только вторичным, косвенным способом снова проступает в них и через них. Желание Гёльдерлина, лирического поэта, - сколько можно раздвинуть человеческое "я", не позволить ему в чем-либо затвориться навсегда, уйти в малую жизнь и там остаться. Гёльдерлин сходит из особого понимания человеческой личности. Он очень строго различает, что, собственно, относится к ней и что нет. Часто принимают за индивидуальность человека видовое в нем. Местное, этнографическое, возрастное, профессиональное, цеховое, сословное XVIII век в романе, в драме очень часто и считал проявлением индивидуальности в человеке. Жанровые, краски в человеке оценивались как краски личного своеобразия, как особый колорит, присущий личности в качестве таковой. Принадлежность человека к узкому виду - сословному, этническому и т. д. - понимали как выход за пределы вида вообще; яркость, каков бы ин был источник ее, переживали как бесспорный признак личности. Между тем стесненность личности, сословная, цеховая или какая-нибудь другая, зачастую и придает ей яркую, броскую окрашенность. Гёльдерлин весь - против жанрового человека из быта и литературы XVIII века. Принцип личности для Гёльдерлина не в том, чтобы поместить ее в тесные границы, а в обратном - в освобождении от них. Содержание лирики Гёльдерлина именно в этом, - личность выходит на просторы и там находит себя. Человеческая личность идет в мир, к новым источникам своего духовного питания, она добывает в мире свою свободу, обещанную французской революцией. Героический оттенок, всегда свойственный лирике Гёльдерлина при всех ее тяготениях к меланхолия, при всей задумчивости ее, возникает именно по этой причине; лирика Гёльдердииа всегда выражает подвиг внутреннего освобождения, причем подвиг этот совершается в жестких, трудных условиях и арена подвига чрезвычайно велика, она - весь мир. И современники и потомство нередко винили Гёльдерлина в абстрактности его поэтического стиля. Между тем стиль его отличается особой чувственно- стр. 138 -------------------------------------------------------------------------------- стью, совсем не той, что, например, стиль молодого и зрелого Гёте, проникнутый сознанием обстоятельств времени и места, У Гёльдерлина по-своему присутствует и то и другое, - можно бы сказать, что сознание пространства и времени в нем весьма активно, однако же и время и пространство для него чрезвычайно расширены. Он хочет видеть на самых больших расстояниях, он увлечен будущим самым отдаленным. В его поэзии присутствуют вещи, цвета, подробности, но они рассеяны по столь обширному полю, что теряют всякую чувственную назойливость, становятся философски-облагороженными; быть может, вещи и не утратили окончательно свой вес, объем, плотность, но все это существует "больше как напоминание, сделанное издалека, чем как физическое ощущение. Гёльдерлин избегает слишком приметных уплотнений, сгущений текста, не я его целях слишком удерживать внимание на чем-либо одном, он хочет, чтобы всегда я всюду веял дух целого, и при этом целого, которое живет, движется и уходит в неизвестность, в романтическую даль. Многие его стихотворения - обзоры, обозрения, рассказ о путешествиях в элементарном смысле, совершенных пешком, в карете, или же о путешествиях, совершенных мыслью, запись воспоминаний. Очень примечательна его стилистика. Он богат тропами, и тропы у "его больше тяготеют по принципу своему к сравнению", чем к метафоре. У метафоры есть своя исключительность и узость. И в сравнении и в метафоре сближаются два понятия, два образа. Метафора по преимуществу заинтересована в одном из них. В метафоре один образ определяет другой, и этот другой предмет определения втягивает в свою особую сферу первый, поглощает его. Иначе в сравнении: образы сопоставлены так, что между ними соблюдается некоторое равенство. Гёльдерлин сравнивает ночь в звездах и сад человека, полный золотых плодов (стихотворение "Человек", 1798). Образы эти связаны как бы взаимопомощью, они усиливают друг друга, звездам прибавилось золота, сад становится волшебнее, чем был. При этом образы остаются на своих местах, они разделены, самостоятельны, ни один не приносится в жертву другому, как потребовала бы того метафора. Гёльдерлин предпочитает сближать неблизкие явления. Площадь совпадающего у них невелика, я, соприкоснувшись, они почти по-прежнему свободны, сходятся они только на минуту, чтобы тут же разойтись. Между ними лежит, как лежало, свободное пространство. В стихотворении "Своенравные" (1799) друг за другом идут параллельные образы: человек слышит музыку, и на сердце у "его светлеет, в человеке все меняется, когда в лесу, прикрытый Тенью, вдруг глянет на него пурпурный виноград. Гёльдерлин не сопоставляет цвет и цвет, он сопоставляет цвет и звук, зрительный образ не густеет, но разрежается. В стихотворении "Эмпедокл" (1799) очень смело сравниваются два события, лежащих в большом отдалении друг от друга. В первой строфе говорится о философе Эмпедокле, который бросился в кратер Этны, во второй - о царице Клеопатре, распустившей жемчужину в чаше с вином. Сходство этих двух явлений устанавливается по преимуществу с моральной стороны, и тут и там высокомерно, как если бы они не стоили ничего, приносятся жертвы, в одном случае человек не дорожит самим собой, в другом - не дорожат жемчугом. Сходство едва проникает в материальную глубь вещей, оно скользит, и, блеснув неожиданно, оно еще более прежнего разъединяет эти вещи: на фоне сходства, едва укрепившегося, становится более актуальным несходство между ними. У Гёльдерлина после мгновенного, воздушного сближения предметы и стр. 139 -------------------------------------------------------------------------------- люди вернулись на свои места, я все как прежде: кратер есть кратер, чаша есть чаша, Эмледокл философствует в Сицилии, Клеопатра царствует в Египте; Гёльдерлин предпочитал, чтобы люди и предметы были рассредоточены в конце концов. Тропы Гёльдердина не нарушают, но поддерживают законы стиля, избранного им. Законы эти требуют, чтобы кругозор был сколько возможно широк, чтобы освещение было широким и рассеянным. Знаменательная особенность стиля Гёльдерлина - любовь, к именам и названиям историческим, географическим. Именами и названиями Гёльдерлин пользуется, как если бы это был отдел драгоценностей в его словаре. Они придают стихам его блеск чувственности - трудноуловимой, по-особому одухотворенной. Уже в раннем описательном стихотворении "Кантон Швиц" (1792) и здесь и там появляются швейцарские имела собственные, иной раз малоизвестные, требующие комментариев. Имя собственное и есть та поэтическая конкретность, которой ищет Гёльдерлин. Имя собственное - и самое конкретное слово и самое общее, я самое материальное и самое умозрительное. Оно указывает на единичную вещь - на ту жалу в Швейцарии, на тот город, озеро, долину, и поэтому нет ничего более точного. Но имя собственное указывает на предмет в целом и ничего не рассказывает нам, ничего не выделяет, не дает характеристик, - что можно найти в прозвище, того нет в имени как в таковом. Имя собственное манит нас определенностью и оставляет нам неопределенность, оно столько же вещь, сколько призрак вещи. Вот эти ощущения вещественности, которым не дано сплотиться, вот это чувство плоти вещей, воздушной, легко растворимой, и порождаются в поэзии Гёльдердина музыкой собственных имен. Стиль Гёльдерлина таков, что нет нигде задержки, отдыха, длительной паузы перед лицом определенных вещей и явлений, - все провевается воздухом больших пространств, все содержится в лове "отца эфира", которому Гёльдерлин посвятил благодарственную оду. Нет остановок в пространстве, нет их и во времени. Гёльдерлин как бы плывет вместе с временем истории, его поэзия вся обращена к будущему. Среди стихотворений ранней поры "Кантон Швиц" кажется выпадающим из правила, - в нем есть какое-то живописание обстоятельств сегодняшнего дня, в нем даны быт и люди. Но это свободные швейцарские крестьяне, потомки Телля, как об этом настойчиво говорится в стихотворении. Они уже отчасти владеют тем будущим, к которому идут Другие народы Европы, и поэтому Гёльдерлин может остановиться на их настоящем. Шиллер советовал Гёльдерлину "держаться поближе к миру ощущений" (письмо от 24 ноября 1796 года). Он предвосхищал советы Гёте, - тот думая, что Гёльдерлину лучше бы избрать для себя жанр идиллии, что его поэзии нужны фактичность и умение живописать людей, а в этом уменье, добавляет Гёте, в конце концов вся суть (письмо Гёте к Гёльдерлину от 28 июня 1797 года). И Гёте и Шиллер обратили на Гёльдерлина критерии эстетики вообще" не задумываясь, насколько они для него пригодны. Гёльдерлин, поэт с революционным пафосом, считал, что мир сотворен заново. Конкретность Гёльдерлина - конкретность мира, который создается по-новому я по-иному, а не того, который уже был создан однажды. Ему нужна в ландшафте некоторая пустынность и безвидность, ибо настоящая жизнь придет в ландшафт только завтра или послезавтра. Ландшафты у него почти безлюдны, он не живописует человека, как того хочет Гёте, ибо помыслы его относятся к тем, кто на- стр. 140 -------------------------------------------------------------------------------- селят землю через поколения, не к сегодняшним жителям земли. У Гёльдерлина своеобразный пафос незанятых территорий, он хочет, чтобы заново устроенная жизнь не встретила на них препятствий. В его поэзии, как это выражено я ее формах, в ее стиле, как бы происходит приготовление к перестройке мира. В ландшафты вторгаются какие-то элементы плана местности, - для перестройки нужен план. Смешение классичности плана с романтической живописностью, строгой логики с прихотью, с импровизацией составляет своеобразие ландшафтов Гёльдерлина, его многочисленных поэтических описаний. У "его бывают выделены, осознаны первоосновы пейзажа, - то, что дает схему, план. В стихотворении "Дубы" (1796) очень ощутимо, как движется взгляд человека, созерцающего ландшафт, - снизу вверх. В этом же стихотворении не менее ощутимо само пространство как таковое: о дубах сказано, что своими лапами они выхватывают куски пространства, как орел добычу1. В стихотворении "К эфиру" (1796) все насыщено чувством высоты и простора. Гёльдерлин передает чувство направлений в пейзаже, он как бы подчеркивает главные ориентирующие линии, по которым мир был создан и по которым можно приступить к его пересозданию. Он совмещает в своих описаниях качества картины с качествами чертежа, так, чтобы от картины можно было перейти к чертежу я обратно, когда настанет надобность в том или в другом. Его пейзажи восприняты не глазом, но оком, - так много интеллектуального содержания в них, такая даль еще не наступивших событий здесь открывается для зрителя. В поэзии и в миропонимании Гёльдерлина чрезвычайно велика роль античности. Среди мировых поэтов он, вероятно, был самым убежденным и самым стойким энтузиастом ее. Весь обращенный к будущему, он, однако, всегда помнил древнюю Элладу. В этом не было противоречия. Эллада и была для него предсказанием, какой строй отношений я какая культура могут и должны водвориться снова в Европе. Погружаясь в Элладу, он "вспоминал будущее" и торопил его наступление, Как великих просветителей XYIII столетия, Эллада обольщает и Гёльдерлина социальным совершенством, которое и они и Гёльдерлин ей приписывали. Они забывали об античном рабстве и видели в греческом полисе нечто очень приближенное к идеалам реальной демократии. Еще у Монтескье, старшего из просветителей, в "Духе законов" античный строй описан как строй материального равенства, не знающий антагонизма частных интересов. Нет современной разницы между гражданином и буржуа, в античности они слиты в одно лицо, в античности отсутствует частная жизнь как нечто противоположное интересам и целям гражданской общины. Античная "доблесть", любовь к закону и к государству есть начало "непроизвольное: ничто не побуждает гражданина обособляться от коллективных целей. В романе Гёльдерлина "Гиперион" ведется беседа о Спарте и об Афинах, - литературу XVIII века очень беспокоила антитеза между этими двумя античными республиками. Гёльдерлин отдает предпочтение Афинам, только в них он усматривает -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. в переводе Елизаветы Полонской: Вы теснитесь свободно и весело из могучих корней Вверх, в высоту, хватая, словно орел добычу, Мощной рукою пространство, и, тучам навстречу, Прямо и радостно ваши подъяты вершины. стр. 141 -------------------------------------------------------------------------------- настоящий образец античного развития, без насилия извне, как в Спарте, - развития, как оно подсказано самой природой. Гёльдерлин воскресил по-своему античную мифологию и античных богов. Он вовсе не явился послушным реставратором античного Олимпа я всего, что водилось там. У него собственные боги, ботом богов поставлен у него отец Эфир, древними не предусмотренный, Он очень сократил население Олимпа; помимо отца Эфира, приняты у него мать Земля, Гелиос, Аполлон, позднее Дионис. Он упрощает античную мифологию, потому что богов он допускает как собирательные силы, как образ этих сил, - боги собирают и вяжут мир в одно целое. Гёльдерлин останавливается где-то посредине между многобожием греческой народной религии и монизмом любимых им ионийских натурфилософов, у которых мир выводился обыкновенно из единого принципа, хотя сам этот принцип менялся: то это была вода, то воздух, то огонь. Умеренное многобожие у Гёльдерлина выражало многообразие мира, в котором не должно пропадать единство. В своем романе Гёльдерлин приводит положение из Гераклита Эфесского; мир есть единое в самом себе различенное... Боги у Гёльдерлина несколько антропоморфны. Мы говорим; несколько, ибо Гёльдерлин очень сдержанно и скупо очеловечивает своих богов. Они как бы делают издали - кивок человеку: мы не чуждаемся тебя, ты можешь до нас подняться. Гёльдерлиновокие боги-существа близкие " универсальности, мир природы - их дом, они устроились здесь запросто. В "Гиперионовой песне судьбы" оказано о богах, что они лишены судьбы. Иначе: для богов нет внешнего мира, как силы им чуждой и враждебной, как "судьбы", способной их теснить. Гёльдерлин мечтал о том, что и человек победит судьбу, превратят мир в свое жилище, обретет полнейшее доверие к миру, его окружающему. Боги, говорится в песне Гипериона, спят, лишенные судьбы; как младенцы, целомудренно они покоятся в нераскрывшейся течке. Это в известном смысле желанный образ и для человека, для будущих доверительных я целостных его отношений и к миру и к природе. Много написано больших и малых сочинений на тему Гёльдерлин и боги"1. Ученые авторы хотят нас убедить, что Гёльдерлин неким историческим чудом в неприкосновенности сохранил в себе античную веру в богов. Эти авторы ошибаются: Гёльдерлин верил не в богов, но в человека, в его рост, в его бесконечные - божественные! - возможности. "Но человек это бог, если он человек на самом деле", - сказано в романе Гёльдерлина "Гиперион", - очень близко к положениям, с которыми со временем выступят Фейербах и его последователи. В поэзии Гёльдерлина античность лишь в очень редких случаях является непосредственной темой, предметом прямого изображения. Как правило, Гёльдерлин пишет о своей современности, и античность появляется лишь по поводу "ее и во внутренних своих связях с нею. Античность у него выражает самые глубокие тенденции современности. Античных богов выкапывают из почвы современности, они таятся в ней. У Гёльдерлина тот же взгляд, что и у просветителей, у ранних романтиков: новое общество, новая культура, возникающие в Европе, это как бы плоды археологических, восстановительных работ. И те и другие интерпретировали свою современность, как Микеланджело ста- -------------------------------------------------------------------------------- 1 См., например, P. Bockmann, Hdlderlin und seine Getter, Munchen, 1935; W. F. Otto, Ber Dichter and die alten Gutter, Frankfurt a. M., 1942; стр. 142 -------------------------------------------------------------------------------- тую - он утверждал, что статуя уже содержится в глыбе мрамора, надо только извлечь ее оттуда. Их поведение нетрудно понять. Буржуазное общество созревало и созрело в условиях враждебных ему феодальных отношений и феодальной государственности. Революция освободила буржуазное общество от враждебной ему оболочки. Поэтому у идеологов и сложилось представление, что новую общественность и культуру добывают, подымают, выводят к свету, как это делается с засыпанными землею памятниками искусства. Идеологи отнюдь не знали еще, что освобожденная общественность - буржуазная, капиталистическая, и никакая другая. Они неимоверно преувеличивали достоинства новой общественности, ее гражданские, моральные, художественные силы и возможности. Что она такое, на это должен был ответить античный прообраз, ее прообраз, как хотели думать они. Гёльдерлин к темам современности применял античные стиховые формы. По образцу античных поэтов он писал в жанре од, дифирамбов, посланий, идиллий. Он пользовался античными эпическими размерами-гекзаметром, гекзаметром с пентаметром. С известных пор он стал прибегать к сложным античным строфическим построениям - к алкеевой строфе, к асклепиадовой строфе, известным в Европе по преимуществу через Горация, давшего популярность этим греческим формам в родной ему латинской лирике. Античный стих у Гёльдерлина обозначает самую общую связь между современностью и античностью. Связи через античные образы и темы сравнительно с этой связью носили более частный характер. Античные образы, напоминания об античности - исторические, мифологические - могли быть богаты, могли быть скудны, могли вовсе отсутствовать. Но античный стих был чем-то всеприсутствующим в произведении, он давал сплошную связь с античностью от первой строки до заключительной. По замыслу Гёльдерлина античное открывало современности ее самое, обнаруживало самые глубокие ее тенденции, еще не вышедшие на поверхность. Античное было знаком свободного, естественного развития человечества в далеком прошлом, оно указывало на возможность такого развития в настоящем и пророчило его победу в будущем, быть может, тоже далеком и, однако, неизбежном. Свою Германию Гёльдерлин передавал тем же художественным языком античности. Образ Германии очищался, способное жить и должное жить отделялось от историчерки безнадежного, лучшее, что было в Германии, рисовалось в еще улучшенном, усиленном виде. Гёльдерлиновская Швабия, выраженная в античных образах и формах, светилась предчувствием будущих гражданских свобод, страна подъяремных крестьян представлялась так, что в ней можно было предвосхитить республику самостоятельных земледельцев греческого, латинского типа. А еще вернее - типа рейнского и зарейнского, созданного французской революцией. Гёльдерлин не прибирал, не прикрашивал то, что есть. Он звал изменить существующее, практически по примеру Франции преобразовать его. Хороший пример того, как менялся образ Германии под рукой Гёльдерлина, можно найти в его стихотворениях от 1799 года - "Майн", "Неккар", "Гейдельберг". Быть может, стихотворение о Гейдельберге лучше других. В горацианское это стихотворение вписан образ старонемецкого города. Античная форма ослабляет или нейтрализует все, что относится здесь к средневековью, к христианской цивилизации. Кажется, что христианство низложено. стр. 143 -------------------------------------------------------------------------------- Река, на которой стоит город, назвала юношей, - в духе языческой мифологии. Со всех сторон наплывают ассоциации с античной культурой - плотской, материальной по своему пафосу. Говорится о мостах, о повозках на мостах, о берегах, о холмах, о замке. В античном строе этого стихотворения все предметы несколько тяжелеют и укрупняются, - тяжелеют, насколько это возможно в пределах гёльдерлиновского стиля. Город Гейдельберг в этом стихотворении - одна из столиц земного царства, с ореолом материальной красоты вокруг нее. Античная форма позволяет Гёльдерлину по-особому связывать национальное с интернациональным. Германия, показанная сквозь античный образ, оставалась у него страной немцев и в то же время стояла открытой перед другими нациями, духовно доступной им. Античная культура в целом могла выполнять я выполняла ту роль, которая, в частности, принадлежала еще и во времена Гёльдерлина одному из античных языков - латинскому. Как мы помним, язык этот несколько веков служил международному общению в литературе и в науке. В образах и формах античной культуры жизнь европейских наций получила для себя интернациональное выражение. Все это можно наблюдать и в поэзии Гёльдерлина, национальной и всемирной по духу своему и формам. Отношения людей, их психология тоже представлены у Гёльдерлина в формах античности, понятой им здесь, как, впрочем, я повсюду, в высокоидеальном смысле. Уже самое имя Диотимы, которым он ее называет, дает античную окраску всем стихотворениям, относящимся к Сюаетте Гонтар; о Сюзетте сказано, что она "афинянка", а об окружающих ее, что это "варвары". В стихотворениях к Диотиме как бы переводятся в активное состояние все античное, эллинское, что скрывалось в этой женщине. Она обязывает к эллинству всякого, кто входит с "ей в соприкосновение, " более, чем других, - поэта, который влюблен в нее. Некий античный смысл заключен и в натуре этой героиня и во всем, что окружает ее, античные формы здесь как и в других случаях, будят этот античный смысл, помогают ему выйти к свету. Стихотворения к Диотиме замечательны своей этикой. Это признания, делаемые свободной женщине: предполагается, что свобода-признак "афинянки". У Гёльдерлина нет навязчивости, которая свойственна, например, любовным стихам Клеменса Брентано, написанным чуть позднее, нет требования жертв и подчинения. Любовь у Гёльдерлина либеральна, он говорит о своей любви не того (ради, чтобы принудить Диотиму к ответному чувству. Он слишком высоко думает о ней, чтобы внушать ей что-нибудь, она вольна отвечать ему или не отвечать. Образу Диотимы предоставлена художественная самостоятельность, мы воспринимаем Диотиму, какова она сама по себе, независимо от эмоций влюбленного поэта. В одном из стихотворений Гёльдерлин просит Диотиму простить его, - он слишком занял ее собою и своими несчастьями, возмутил ее спокойствие, а в спокойствии - сама личность Диотимы. Рассказывая о своих горестях, Гёльдерлин сохраняет меру, он не унижается и помнит о своем достоинстве. В романе "Гиперион" сказано, какой была любовь у древних: "Ничего раболепного и без чрезмерной доверительности". Любовная лирика Гёльдерлина приближается к этим нормам. Это любовь свободных, равных, в самой страсти не забывающих о правах другого. В лирике своей Гёльдерлин подчиняет любовь некоторым объективным началам, и не со стороны взятым, но из самой любви. Многократно и поэтически осмысленно в стихотво- стр. 144 -------------------------------------------------------------------------------- рениях к Диотиме поминается "бог любви" - еще один из богов античности, принятых Гёльдерлином. Если есть "бог любви", то есть и обязательства перед ним. Идея долга любви присутствует в лирике Гёльдерлина. Чувство не подлежит произволу человека, он отвечает перед собственным чувством, как если "бы это было дарование, талант, обязующие его перед самим собой и перед миром других людей. В четверостишии, написанном, когда Диотима была больна, говорится: Диотима не может умереть, покамест Диотима любит. Следовательно, Гёльдерлин толкует любовь как призвание, а призвание должно выполняться независимо от воли призванных. В стихотворениях к Диотиме все строится на человеческой свободе, на этике равенства, тогда как ни того, ни другого не было в немецких реальных отношениях. Так у Гёльдерлина повсюду. По небогатым намекам настоящего он развивает будущее, которому он и предан всецело. Образ будущего, его красота вытесняют у "его все другие интересы, он стремится уже сейчас построить этот образ, достигнуть средствами поэзии недостижимое для реальной современной жизни. Конечно, Гёльдерлин - романтик. Историки литературы, которые прежде рассматривали его как боковой и странный побег немецкого романтизма, теперь сошлись; на том, что его следует поставить отдельно, вне литературных течений и литературной борьбы его времени. Изоляция Гёльдерлина связана с другой изоляцией - немецкого романтизма в целом. Как апологеты, так и отрицателя его хотят романтизм в Германии представить как национально-исключительное явление, без общих черт с романтизмом в 'других европейских литературах. Присутствие Гёльдерлина в истории романтизма нарушает эти концепции, и поэтому Гёльдерлина из истории романтизма устраняют. В английской литературе, например, романтизм Гёльдерлина не явился бы предметом споров. Гёльдерлина признали бы романтиком сразу же и навсегда и соединили бы с Байроном, Шелли, Китсом, - если усилить через Китса эллинистические течения в поэзии Шелли, то возникнет явление по характеру своему весьма близкое к Гёльдерлину. Последовательная положительная связь Гёльдерлина с французской революцией, активность его политического сознания, последовательный его демократизм, гражданственный дух его поэзии, - вот настоящие мотивы, по которым Гёльдерлина держат в стороне от немецких романтиков, современных ему и не современных. Действительно, романтики эти были иначе направлены. Связь с революцией они очень рано потеряли, связь эта очень рано извратилась у них, демократизм им был известен по преимуществу в его эстетических формах, до социальных и политических его форм они едва поднялись, движение их почти не знало широкого гражданского форума, носило келейный характер я т. д. я т. д. Из этого не следует, что Гёльдерлина нужно вычесть из истории немецкого романтизма. Он входит в эту историю, остается там как великое противоречие всему, что творилось вокруг, - историку не положено бояться противоречий, имеющих место в самой 'исторической действительности. Вместе с Гёльдерлином внутренняя история немецкого романтизма становится многообразнее, динамичнее, в нее входит элемент борьбы, и она в общеевропейском смысле нормализуется; если, например, Тик и Новалис, стр. 145 -------------------------------------------------------------------------------- с одной стороны, а с другой - "швабская школа" поэтов в какой-то степени соответствуют английским озерным поэтам, то ври наличии Гёльдерлина в среде немецких романтиков можно говорить, что Германия знала не одна только подобия поэтам из стран озер, она знала и романтизм противоположного типа, родственный Шелли, Китсу и даже Байрону отчасти, Гёльдерлина объявили одиночкой в своей эпохе я ради того, чтобы тем удобнее можно было подвергать его модернизации. На деле он был не только связан с эпохой обычным образом, - он вошел в нее глубже, чем другие его немецкие современники, и, быть может, это важнейшая из причин его расхождения с ними. Интимная, "гениальная" связь с эпохой видна в самом зарождении поэзии Гёльдерлина и не менее того в дальнейших судьбах, которые дано было ей претерпеть. Роман Гёльдерлина "Гиперион, или Греческий отшельник" в первоначальном своем виде в качестве фрагмента напечатан был в альманахе Шиллера "Талия" в 1794 году. Пройдя несколько промежуточных редакций, он сложился окончательно в годы франкфуртской жизни. Первый том романа вышел в 1797 году, второй - в 1799. "Гиперион" для Гёльдерлина - узловое произведение. В нем содержатся итоги пережитого я продуманного, начиная с тюбингенских лет, в нем явственны мотивы кризиса. Этот роман, лирический я вместе с тем политико-философский, писался и перерабатывался, когда французская революция завершалась, когда падали порожденные ею иллюзии, когда наступала пора для первых обобщающих слов о ней. Роман Гёльдерлина многими своими чертами близок к "роману воспитания", тогда господствовавшему в Германии. Изображается путь молодого Гипериона через жизнь. Его "воспитывают", образуют, строят внешние обстоятельства- люди, его окружающие. Гиперион - современный эллин. Прошлое Эллады, ее великие традиции, современный упадок ее - условия, в которых растет Гиперион. Среди сограждан есть равнодушные, есть патриоты. Гилервоа на стороне патриотов. Все его мысли о том, как вернуть стране былую славу и свободу. В романе с известной настоятельностью говорится о Греции, и греках, почти современных Гёльдерлину; это не препятствует большой широте смысла. Гиперион и его друзья весьма однородны энтузиастам французской революции. Гиперион и его друзья хотят восстановить Элладу вещественно, реально. Гёльдерлин с единомышленниками предан Элладе в символическом ее значения. Для них подземная Эллада - это Европа со всеми тайными возможностями своего будущего, французская революция для них это и есть освобождение символической Эллады. В романе Гёльдерлина греки и греческие дела постоянно окружены этими вторичными значениями, общеевропейскими и непосредственно злободневными. Мотивы, обычные для "романа воспитания", восполняются в "Гдатериоие" совсем иными, которых не знают ни роман этого жанра, ни буржуазный роман вообще. Именно политическая "борьба, как она здесь изображается, дает роману Гёльдерлина особый его облик и характер. Романтик Гёльдерлин вносит в свой роман стихию исторической активности, более того: она главенствует в его романе. Буржуазный роман XVIII столетия выводил человека в готовом стр. 146 -------------------------------------------------------------------------------- мире, сделанном без него. Человек искал для себя место в этом мире, не собираясь что-либо менять и нарушать в его порядках. Весь буржуазный роман сводился к интересам частного жизнеустройства, В конце концов и "воспитание" сводилось к тем же поискам места, к уменью найти его. Не так у Гёльдерлина. Герои его романа не пользуются миром, издавна сложившимся, но, впервые созидают мир. Вначале они готовятся к этой роли созидающих, потом исполняют роль; в том и в другом состоит их "воспитание", - по преимуществу они "воспитываются", уже находясь в большом историческом движении, уже творя свой мир вместе с другими. История Гипериона и история борьбы за освобождение Эллады едва отличны друг от друга. В романе Гёльдерлина господствует настроение несделанности жизни, нерешенности ее в первоосновном. Гёльдерлин, который никогда не был в Греции, очень охотно вдается в описания мест. Готовясь к роману, он штудировал географические сочинения; следы этих штудий разбросаны повсюду. Роман с подробной топографией современной Греции очень небогат изображениями людей. Как в лирической поэзии Гёльдерлина, так и в его романе возникает впечатление пустынности, незаселенности. Карта страны в романе дана обстоятельно, а люди у Гёльдерлина не столько даны непосредственно, сколько предполагаются, - нужно ждать, что когда-то они возникнут и заселят все эти заранее обозначенные селения и города. Жизнь в романе Гёльдерлина как бы только задана. Старый, хорошо известный мир изображается в полуотмененном виде, он присутствует отсутствуя, он существует не существуя, он сжат и сокращен против обычных прав, которыми он пользуется. Перед нами чуть ли не чистые пространства, которым надлежит заполняться жизнью заново. Но у Гёльдерлина, автора "Гипериона", изменился взгляд на вещи. Он заподозривает темное, непростое, трудное там, где раньше усматривал простую - простейшую - гармонию. По-иному рисуются перед ним люди. Герои романа сведены к некой тройственной гармонии, они - сводный образ человечества, явленного в трех лицах. Диотима, возлюбленная Гипериона я подруга его, прекрасная, созерцательная, ушедшая в самое себя, умудренная без внешнего опыта, представляет человечество во всей полноте его жизни, - какие-либо отдельные стороны этой жизни еще не выделились, нет обострения, нет резкости черт. Сам Гиперион - философ и мечтатель, но с живым сознанием долга перед действенным практическим миром. Алабанда - друг Гипериона, герой, в котором по преимуществу и лежит то новое, что себе усвоил автор. Алабанда, отважный, многоопытный, - ближе всех остальных к практике жизни. Алабанда - человек высоких качеств, он стоит дружбы Гипериона. Но в Алабанду вошло от жизни нечто жестокое, разрушительное. Он многое в себе переборол, прежде чем стал каков он есть. Благородный воин и мятежник, он таит в себе наклонности авантюриста и разбойника, человека рискованного и опасного. Конечно, в Алабанде есть связь с героями "Бури и натиска", в частности с героем романа Гейнзе "Ардингелло", - Гёльдерлин не был безразличен ни к этому роману, ни к автору его. Алабанда как бы дает первооснову остальным героям, действующим в романе Гёльдерлина, так как именно в Алабанде обнажены элементарные, корневые силы жизни, у других укрытые, неясные, как будто бы даже вовсе отсутствующие. На полдороге к Алабанде находится Гиперион, а через Гипериона связана с Алабандой и Диотима. "Буря и натиск", которые найдены в Алабанде, относятся косвенно и к Диоти- стр. 147 -------------------------------------------------------------------------------- ме и к Гипериону - ко всему человечеству. Всюду буря инстинктов, всюду натиск темной разрушительной энергии, Красота и гармония, существующие в человечестве, не дались ему даром я не дались однажды навсегда, - есть очень важные силы, которые противодействуют и угрожают красоте, разуму, стройной жизни на земле. Сюжет романа - восстание греков в Морее, поднятое в 1700 году Алексеем Орловым, битва при Чесме, истребление турецкого флота. Гиперион и Алабанда руководят восстанием. При Чесме Гипериои получает тяжелые ранения. Освободительная борьба не удается, греки превратились в ординарных лиходеев, они думают о разрушениях я о добыче, тогда как Гиперион проповедует им национальную идею. Гиперион в отчаянии, он стреляет в бывших единомышленников, в бою при Чесме ищет смерти и не находит ее. В рисовке событий Гёльдерлин держится показаний реальной истории; действительно, восстание в Морее распалось и частью выродилось в пиратские авантюры клефтов. Но Гёльдерлин пишет свой роман не ради этих частных фактов. Несколько наивным образом Гёльдерлин в этих эпизодах с клефтами хочет уловить нечто общезначительное. Они для него - конец иллюзиям, которые породила буржуазная революция, а также и разоблачение буржуазной революции как таковой. Повсюду здесь действуют, - хотя и без назойливости, хотя и очень косвенными связями, - тройственные аналогии: восстание в Морее- борьба за классическую Грецию, за Элладу - борьба за идеалы просвещения, за новый классицизм. В классицизме, понятом очень широко, усматривается и общий смысл французской революции, ибо от революции ожидают, что она возродит античную республику, античную демократию, ах дух, культуру и поэзию. Гипериона ужасает сделанное им в Морее открытие: существует не одна только коллизия, как он думал, между сегодняшними угнетателями и сегодняшними угнетенными. Коллизия эта не единственная и не последняя, - сами угнетенные расколоты разъединены, в их среде все кишит частными интересами, вожделениями, которые по первому же благоприятному знаку готовы проявить себя. Справедливо сравнивали эпизоды в Морее с "Разбойниками" Шиллера1. Эта драма "Бури я натиска" писалась еще до революции. Гёльдерлин возвращается к старым концепциям - "Бури и натиска" после того, как опыт буржуазной революции пройден. Казалось, что жесткая, скептическая правда, свойственная авторам "Бури и натиска", навсегда преодолена в позднейших идеологических и литературных течениях. Но она оживает снова, Гёльдерлин надеялся, что антагонизм между феодальным порядком и теми, кто называл себя "третьим сословием", - это последний, какой способен разыграться в человеческой среде. Однако за ним стали видны другие антагонизмы. Гёльдерлин ждал, что в эпилоге своем революция приведет к единому в своих интересах человечеству. На деле же он был свидетелем совсем иного. Сплоченность "третьего сословия", с которой начиналась революция, оказалась временной. "Третье сословие" раздирали противоречия, серьезные и длительные по своему значению. Эпизоды с клефтами выражали эти все новые я новые дробления общественных интересов. Элементарное и наивное приравниванье современной -------------------------------------------------------------------------------- 1 Сравнение Гипериона с Карлом Моором см. также у А. В. Луначарского, указ. статья, стр. 7. стр. 148 -------------------------------------------------------------------------------- социальной истории ж эпизодам, взятым чуть ли не из уголовного мира, показывает, насколько трудно объяснимой была она в ту пору для Гёльдерлина " насколько он был тогда потрясен ее событиями. Буржуазная революция привела к власти не Элладу, но буржуазию с ее особыми интересами. Открывалась перспектива на долгую еще власть эгоистических страстей, ужасавшая Гёльдерлина и его единомышленников. Когда Макбету гадали ведьмы, то он увидел тенеобразную вереницу будущих королей, вместо собственных потомков - чужую династию. Так и Гёльдерлин: в будущем представились ему совсем другие силы, нисколько не связанные правами наследования с сегодняшним ею политическим идеалом. В романе Гёльдерлина весьма важны подробности, связанные со Смирной - купеческим городом. О жителях Смирны Гиперион рассказывает: "Есть звери, которые воют, едва услышат они музыку. Эти мои знакомцы, воспитанные лучше, напротив того, смеются, когда заходит речь о красоте духа либо о достоинствах сердца. Волки убираются прочь, стоит кому-нибудь развеет" огонь. А эти люди, завидев искорку разума, поворачиваются спиной, как воры". Гёльдерлин дал волю своей ненависти к буржуа. Рассказы о людях Смирны усилены впечатлениями о людях во Франкфурте-на-Майне. Сатира и сарказмы у Гёльдерлина не порывают с красотой образа и слова. Его тирада-это гнев, самой красоты против ее осквернителей. Красота, разум, человеческие ценности несовместимы с наклонностями и интересами буржуа. Французская революция сделана не во имя новой Эллады, а во имя этих людей, каждый из которых, по Гёльдерлину, либо волк, либо вор, либо в одном лице и тот и этот. Как романтик, Гёльдерлин в "Гиперионе" равнодушен к относительным' завоеваниям французской революции. Он оплакивает абсолютные цели, не достигнутые ею. Высокий человеческий идеал разрушился. Знаменательно, что разрушение явственнее всего сказывается через Алабанду. Ведь именно в нем активны были силы внутренне разрозненного, антагонистического общества, умиротворенные в Гиперионе, в Диотиме. После Чесмы и всех последних разочарований Гиперион зовет друга Алабанду к себе, - они втроем станут жить, где-нибудь потише и от людей подальше: Гиперион, Диотима и Алабанда. Но Алабанда отказывается, и с великой решимостью. Он не берется отвечать за себя и пророчит, что обманет друга ради страсти, полюбит Диотиму, убьет и себя И Диотиму, - ведь он знает, что Диотима отвергнет его любовь. Так как эти трое - Гиперион, Диотима, Алабанда - означали в романе род человеческий, то через сомнения Алабанды закачалось все человеческое здание. Предательство, умышленное убийство, извращение инстинктов родства, дружбы, любви - все это мотивы "черного", "готического" романа романтиков, развившегося: на развалинах художественной и философской теодицей XVIII столетия. Эллинистический роман Гёльдерлина завершается, указывая на "готику" как на мрачную смену, готовую перенять у него права. Меланхолия романа "Гиперион" не явилась у Гёльдерлина заключающим; словом. В отношении идеологическом он восполнил этот роман в трагедии "Смерть Эмпедокла", над которой работа началась еще во Франкфурте и с особой энергией велась в 1798 году, после того как этот город был покинут. По общему своему смыслу "Смерть Эмпедокла" продолжает роман "Гиперион" - и заодно возражает ему, поправляет выводы, которые можно бы из него сделать. стр. 149 -------------------------------------------------------------------------------- "Смерть Эмпедокла" не зрелищна и в этом отношении не сценична, однако это произведение полно драматического духа. Именно драме подобало разрабатывать явления жизни с той стороны, какой Гёльдерлин более всего дорожил и в качестве романиста, когда создавал "Гипериона". Трагедия об Эмпедокле - демонстрация человека в его исторической активности. Подразумевается активность, всегда способная стать массовой, индивидуальная только до поры до времени. Трагедия Гёльдерлина - призыв к новому образу жизни, к великой перестройке обстоятельств, окружающих общественного человека. Человек не принимает обстоятельств как они есть, он хочет видеть в них нечто переменное и творимое. Если они для него судьба, то он борется со своей судьбой - не приспособляется к ней, не выпрашивает у нее подачек, как это делал герой буржуазного романа. Гёльдерлин многие годы изучал античный трагический театр, следы этих занятий весьма приметны в трагедии, написанной им самим, Герой трагедии Гёльдерлина - один из ранних эллинских натурфилософов. По преданию, Эмпедокл был также великий практик, маг и чародей, врачеватель, советчик в общественных делах, связанных с техникой и хозяйством, укротитель ветров, как его называли, мастер улучшать состав воды в реках - исцелять их, как умел он исцелять людей. Сверх этого всего Эмпедокл - учитель, моралист, идейный вождь, которому благодарный народ Агригента предложил царскую корону, впрочем, им отвергнутую, - он был убежденным демократом. Философом, человеком действенной жизни, народолюбцем выводится он и в трагедии. Философ, которому дана главенствующая роль в трагедии, не был новостью после древних, после Шекспира и Гете, - если не философы, то люди философского склада издавна появлялись на драматических подмостках. Необычным в трагедии Гёльдерлина было другое. Тема ее - природа, космос как таковой, отношение человека к природе. В театральных произведениях природа появлялась как фон, как ландшафт, - так разрабатывалась, например, она в драмах-феериях Людвига Тика, современных Гёльдерлину. В трагедии об Эмпедокле природа не фон, не условие действия, но предмет, вокруг которого и ради которого драматическое действие совершается. Ведется борьба за правильное философское, техническое, повседневное отношение к природе, как в драматургии более обычной борьба ведется за любовь, за женщину, за власть, за царский престол. Так как тема природы для Гёльдерлина и для поколения Гёльдерлина связана была с историческим моментом, с его великими коллизиями, политическими и социальными, то именно поэтому для темы природы открыт был путь в драматургию, где она могла приобрести не декоративное, но первоооновное действенное значение. Предпосылка трагедии Гёльдерлина - миропонимание, которого он держался твердо, прежде чем начались колебания "Гипериона". Вопрос о природе и человеке трактовался так, как если бы история человечества действительно вышла на свои последние рубежи и все прежние антагонизмы отпали, кроме одного-единственного и всеобъемлющего - между миром естественным и миром человеческим, который я нужно разрешить прямо и непосредственно. Однако опыт "Гипериона" сказывается, и трагедия Гёльдерлина освобождена от утопий, в которые он верил недавно. Вопрос о природе ставится как единственный вопрос сегодняшнего дня-с тем, чтобы его с ходом действия снова отодвинули и указали, где его настоящее место. стр. 150 -------------------------------------------------------------------------------- Конфликт этой своеобразнейшей трагедии - конфликт Эмпедокла, "физика", "физиолога", как его называли древние, с матерью-природой, с предметом его изучений. У него разладились отношения с природой, тут наступили сухость и отчуждение, природа отказывает в послушании, в любовном следовании ему, к которому он был привычен. Замечательно, что мотивы познания природы и управления ею приобретают у Гёльдерлина несколько неожиданный моральный колорит. Эмпедокл разучился общему с природой языку, так как в его отношениях с нею присутствует нечто морально неверное, ложное и даже лживое. У него вина перед природой, и поэтому природа закрылась ему. В чем эта вина, мы узнаем только к развязке трагедии, и то не прямо. Гёльдерлин загадывает нам философские загадки, затевает с нами некоторую философскую интригу. Духовная коллизия Эмпедокла, которая может показаться каким-то особым личным его несчастьем, развертывается в трагедии совместно с коллизиями заведомо общественного характера, и в них-то содержится ответ всему, также и тревогам Эмпедокла в частности. В драме Гёльдерлина самые широкие, всеохватывающие коллизии - это политические, коллизии философские им подчинены, и поэтому в первых лежит решение для вторых. В Агригенте Эмпедокл ведет жестокую борьбу за власть над умами и душами со старым государством (архонт Критий), с церковью (жрец Гермократ). Поучительно, что здесь с особой открытостью Гёльдерлин вступает в столь важный для него и для эпохи спор о посредниках. Современники Гёльдерлина видели, что весь современный режим держится на посредниках и опосредствованиях - на практических, религиозных, правовых, моральных, на каких угодно. Трудящийся не может прямо обратить свой труд на природу, - между ним и природой находятся формы феодальной собственности, санкционированные феодальным государством. У человека нет прямого отношения к предмету познания, к истине, - за него размышляют и решают государство вместе с церковью. Жрец Гермократ ожесточенно обвиняет Эмпедокла: это он подучивает народ, что нет надобности в посредниках между истиной и народом. Гермократ считает, что тем самым отрицаются права религии и жречества, - на том и стоит жречество, что истина открыта ему одному и что истина не может идти к людям прежде, чем получила от него истолкование. Романтическую эпоху волновал вопрос о непосредственности, притом поставленный очень широко, - о непосредственности действия, поступков, воззрений - всего, что входит в жизнь человека. Это был отказ от промежуточных инстанций, от посредников любого рода и назначения, тут подразумевалось снятие опеки с интересов, с поведения, с чувств и мыслей общественного человека. Ожидалось, что архонт Критий и жрец Гермократ уйдут и что граждане станут поступать и чувствовать самостоятельно. Менее всего сбылось все это в Германии, - старый авторитарный строй там остался в силе. Непосредственность поэтому стала у немецких романтиков делом не жизни в целом, но одного только сознания, и тогда идеал непосредственности пришел в упадок. Непосредственность стали понимать как отказ от разума, от разумного усмотрения, тогда как первоначально она означала совсем иное - надежду на то, что общественный человек наконец-то станет пользоваться своим разумом беспрепятственно и самостоятельно. К этому первоначальному пониманию примыкал и Гёльдерлин. В трагедии Гёльдерлина Эмпедокл в человеческом своем, гражданском и стр. 151 -------------------------------------------------------------------------------- философском развитии опередил и Крития и Гермократа. Он упразднил для себя, для другие религиозно-политические авторитеты. И все же перед липом жизни, перед лицом природы у Эмпедокла нет полной непосредственности, как ни желает он ее. В Эмпедокле есть какая-то связанность, бессознательно он оглядывается на какие-то догмы, содержание которых не прояснилось для него, большая и важнейшая в трагедии сцена у вершины Этны не прямо, но отвечает нам, откуда произошла духовная болезнь Эмпедокла, что затемняло его дух. Гёльдерлин воспользовался преданием, по которому Эмпедокл совершил философское самоубийство - добровольно вернулся в природу, бросился в Этну. У Гёльдерлина мотив Этны разработав несколько по-иному, чем в античных источниках. Мотиву этому он придал самый высокий смысл. Эмпедокл держит на Этне речь к народу, здесь собравшемуся. Тут и отказ от короны, которую поднесли ему, тут и проповедь очень далекого будущего, в мыслях увиденного им. Эмпедокл учит: нужно в Агригенте изменить все до основания, не следует - бояться этого. Народы спасаются, идя на великие разрушения своего жизненного строя. Когда не хотят новизны, не хотят неизвестного, то в этом признак духовной смерти. Эмпедокл зовет своих сограждан отказаться от привычной жизни и создать новую. Он убеждает их: не будьте, как растения, как животные, которые не ведают ничего, кроме забот существования, и пребывают "ограниченные собственностью". Делите друг с другом свое добро, делите содеянное вами и славу как диоскуры, прекратите эгоистическую раздробленную жизнь, вернитесь к целому, к природе. Эмпедокл проповедует обобществленный строй жизни: нужно уничтожить царство частного владения и частных интересов. Ему удалось, наконец, постигнуть, в чем корень бед -духовных и всех иных. Низость, мелкость, лживость жителей Агригенты - от частного владения: Отраженно, через многие передаточные звенья, и собственная духовная коллизия Эмпедокла имеет ту же причину. Он мыслит в науке, в философии как человек, воспитанный в условиях частной собственности. На природу он взирает как насильник, отсюда разлад с нею. Новалис в "Учениках в Саисе" тоже писал о современном хищническом отношении к природе. Гёльдерлин с гораздо большей ясностью сказал, откуда берутся хищники и насильники в отношении природы, - их рождают частная собственность и частный интерес. В первом акте трагедии Эмпедокл говорил о своей вине перед природой, - он стал презирать ее, и, спесивый варвар, себя - он хотел поставить господином над нею... Логика Гёльдерлина, очевидно, такова: как одиночка, как частное лицо, как буржуа, человек не может устоять на должном уровне перед лицом природы, ибо природа не живёт соответственно ему тоже как часть и частность, - природа живет как целое. Согласие с природой возможно не у буржуазного человека, искателя своей - яичной пользы, но у человеческого коллектива с его запросами к природе - широкими, имеющими длительное значение и поэтому более сообразными ее масштабам и сущности. Родовой интерес к природе более верный, целостный. Люди как род, как - коллектив способны вступить с природой в более ласковые, любовные отношения, чем это делает носитель частных интересов. Эмпедокл и хочет подняться на точку зрения рода. Бессознательно он рассматривал природу как индивидуалист, даже как индивидуалист-хищник. Гёльдерлин отходит от просветительства, в котором предполагалось, что философу дана привилегия стоять вне времени и вне общества, - поэтому стр. 152 -------------------------------------------------------------------------------- философ и может всех учить и всех спасать - "просвещать" умственно и морально. По Гёльдерлину, философ болен теми же болезнями, что и остальные, и именно в этом причина, почему он берется за общее дело, - он не составляет исключения, спасая всех, он спасает и самого себя, восстанавливает свое духовное здоровье. Трагедия об Эмпедокле имеет и более общее значение. Частная собственность - вот преграда между человеком и природой. Частная собственность - вот что осталось еще внутри человеческого общества, раскалывая его, препятствуя его объединению, цель которого должна бы прямо и ясно состоять в труде над миром природы, в труде, одолевающем этот мир. Роман "Гиперион" заканчивался мрачно, действие его демонстрирует, насколько далеки еще высшие цели человечества. Романтики от тех же дум и чувств обыкновенно впадали в полное смятение и разуверяли себя в том, что цели эти достижимы когда-либо. Гёльдерлин в "Смерти Эмпедокла" старается обсудить строго и точно, как же все-таки вернуть высшие цели, как снова приблизить их, как найти причину, почему они отодвинулись, и он находит ответ. Отличающие его от романтиков навыки мыслить последовательно - политически и социально - спасают его от романтических идей мировой катастрофы и мирового конца. Драмы, возникающие на социальных и политических путях человечества, получают у Гёльдерлина "а тех же путях и положительное решение для себя. Романтики, как правило, ждали решений не тех и не там. Сам идеал коллективного сотрудничества человека с природой не был у Гёльдерлина нов, - он сложился уже в пору "Тюбингенских гимнов". Новым было ясное сознание, чего требует коллективная жизнь и что именно ее разрушает. Сознание это приобретено в трагедии "Смерть Эмпедокла", а подготовлено "Гиперионом". Развитие Гёльдерлина таково: позднее ему дано было уразуметь вещи, которые в ранних его произведениях только подразумевались. В трагедии Гёльдерлина очень важна тема "палингенезиса", вторичного рождения. Эмпедокл говорит уже в первом акте: умирающие молодеют. На Этне в большой его речи к народу вторичное рождение - главенствующий мотив. Эмпедокл учит граждан Агригента, как вернуть молодость: издавна у вас жажда небывалого; как дух стремится покинуть больное тело, так город Агригент - сойти с устаревших путей, и поэтому дерзайте, забудьте все, что вы унаследовали, что приобрели, на что вам указывали отцы, обычаи, законы, имена древних богов, подобно родившимся впервые возведите глаза свои на божественную природу. Еще в письме от июля 1794 года другу Нейфферу Гёльдерлин писал о палингенезисе. Из письма ясно, где первоисточник этой идеи, - он в сочинении Гердера "Титон и Аврора", опубликованном за два года до того. По концепции Гердера, развитие - это сохранение молодости, каждая новая ступень развития - это опять молодость, которая, казалось, уже ушла; развитие - то же самое, что вечная юность: когда оно подходит к новому узлу, ветхий человек в нас умирает и юность наша возрождается. Эмпедокл на Этне говорит о том же, о юности мира, которая возвращается через великие исторические перевороты. Прыжок Эмпедокла в кратер знаменует вторичное рождение. Эмпедокл сжигает себя - начисто рассчитывается с прошлым, и так он может вернуть юность - себе и городу Агригенту, миру, с которым он рос и который стал дряхлеть вместе с ним. стр. 153 -------------------------------------------------------------------------------- По-видимому, Гёльдерлин мало ценил философское учение Эмпедокла Больше привлекали Гёльдерлина личность сицилийского философа, жизнеописание его, сложившиеся о нем предания, а среди преданий - рассказ о гибели его в Этне. Друг Гёльдерлина Гегель позднее в лекциях своих но истории философии невысоко ставил учение Эмпедокла, считая его эклектическим по содержанию, механистическим по методу. Гегель сопоставлял Эмпедокла с Гераклитом - к невыгоде для Эмпедокла. Сопоставление это, независимо от выводов, сделанных из него, все же указывает на некоторую ассоциацию этих двух имен - Эмпедокла и Гераклита. Надо думать, в трагедию Гёльдерлина сицилиец Эмпедокл больше вошел со стороны своей личной истории, а по мировоззрению своему герой трагедии ближе стоит в Гераклиту, эфесокому философу. От учения Гераклита тянутся нити к развязке на Этне, как истолковал ее Гёльдерлин трагедии, - философия самого Эмпедокла здесь не может что-либо пояснить. Символика Этны через философию Гераклита раскрывается не в пример вернее - через учение Гераклита об огне как о начале всех вещей, о мировых пожарах, несущих обновление всей жизни в космосе, о единстве жизни и смерти. Гераклитовский огонь - вечный, всесильный огонь - вырывается из Этны Эмпедокла. Эмпедокл зажигает гераклитовский "пожар", преобразующий вселенную. Нечто близкое к "палингенезису" и по Гёльдерлину и во Гердеру передает нам Плутарх, цитирующий Гераклита: "То же самое и одно: живущее и мертвое, и бодрствующее и спящее, и юное и старое: ибо это есть выпавшее то, - и то опять выпавшее это". Точнее всего было бы сказать: Эмпедокл у Гёльдерлина начинает своей собственной философией, механистической по направлению, содержащей в себе мертвые элементы, отчуждающие эту философию от живой природы. Кончает же он диалектикой Гераклита, цельной, поэтической и мужественной. Гегель в качестве историка философии представил Эмпедокла и Гераклита исторически связанными: Эмпедоклу не удался тот философский синтез, который прежде того удался Гераклиту. По законам художественного образа у Гёльдерлина отношения между Гераклитом и Эмпедоклом изменяются. Смена мировоззрений, которая совершалась от лица к лицу и так, что лица эти были разделены временем и местом, у Гёльдерлина превращается в единую драму, происходящую в пределах единого сознания, в философскую драму одного Эмпедокла. Хронология такова: сперва ученье Гераклита, а потом появляется ученье Эмпедокла. У Гёльдерлина порядок меняется, как того требует художественная логика: он начинает с эмпедокловского в Эмпедокле - с более слабого, и кончает более сильным - гераклитовским в Эмпедокле же. Трагедия Гёльдерлина лишена живописности вопреки тому, что подсказывает исторический материал ее. Сама фигура Эмпедокла, как она представлена в трагедии, живописна, зрительно ярка и памятна. Источники говорят о его пурпуровой мантии, о золотой повязке, о медных сандалиях, о широте его жестов, о претензиях на божественность. Гёльдерлин все это опустил не только потому, что подробности эти придавали Эмпедоклу облик шарлатана, хотя и величественного, хотя и великолепного. Гёльдерлин не дорожил зрительными подробностями, так как художественный метод у него был иной. Он строил образ, не расписывая его с лицевой стороны, ко Пользуясь закулисными средствами. Решающее значение у Гёльдерлина имеют тайные ассоциации и аналогии. стр. 154 -------------------------------------------------------------------------------- В своих размышлениях по поводу "Эмпедокла" он говорил о том, как важны аналогии для поэта, как важно для него уменье переносить свой собственный опыт на материал хотя и чуждый, но аналогический. Аналогии у Гёльдерлина многообразны, они приходят с разных сторон. Густота аналогий придает колорит образу, он окрашивается изнутри, как вода, не имевшая цвета, окрашивается йодистыми веществами. Одна из аналогий к Эмпедоклу - доктор Фауст, Можно бы назвать Эмпедокла античным Фаустом. Как Фауст, он философ и маг, философ и практик; как Фауст, он мученик от неполноты познания. Сходство простирается вплоть до того, что Гёльдерлин точно так же освободил Эмпедокла от шарлатанских черт, как сделал это Гёте с Фаустом, пришедшим к нему из немецкого фольклора с репутацией человека далеко не безукоризненного. Любопытно, что Диоген Лаэрций, которого Гёльдерлин читал, порочил даже смерть Эмпедокла: по Диогену, Эмпедокл бросается в Этну из тщеславия, чтобы подтвердить толки о своей божественности. Есть и другая аналогия, тут же переходящая и в полемику. Очистительная смерть в Этне приравнивалась для Гёльдерлина к крестной смерти, Этна - к горе Голгофе. Эмпедокл - целитель и спаситель Пантеи. Он окружен женщинами и учениками, как Христос; молодой Павсаний - апостол Эмпедокла, подобный апостолу Иоанну. Полемика же Гёльдерлина с христианством в том, что герой Гёльдерлина - земной Мессия, ради земных людей и ради лучшей земной жизни совершающий свой подвиг. Вопреки христианству у Гёльдерлина выход дается не по ту сторону, а по эту. Еще в ранние годы Гёльдерлин объединился с Гегелем, тоже юным тогда, в лозунге: царство божие на земле. Понятия и образы христианства вошли в этот лозунг ради полемики с христианством на собственной его почве. Так и в трагедии Гёльдерлина. Трагедия "Смерть Эмпедокла" - языческая интерпретация христианства, возвращение от христианства к античности, к ее богам и героям. У Бетховена в десятой симфонии должны были сочетаться Вакх и Христос. Гёльдерлин поступает более решительно: он отождествляет Христа с Вакхом, мир посюсторонний признает единственно реальным миром, а смерть и воскресение Христа, вернее Диониса, по Гёльдерлину, - это земная жизнь во всей буре ее развития, со всеми спадами и усилениями его, со всеми столкновениями в нем мертвого и живого. На самом повороте к новому, XIX столетию, в первые годы его Гёльдерлин был весьма производителен, и это в последний раз: безумие подчиняло его себе. Он трудился по-прежнему над древними: в 1804 году появились в его переводе "Царь Эдип" и "Антигона" Софокла, с великим рвением он занимался переводами из Пиндара, - и Софокл и Пиндар в интерпретации Гёльдерлина явились событием в истории немецкого стиха и немецкого поэтического языка, оцененным только много позднее. Последний период поэтической деятельности Гёльдерлина хорошо освещается некоторыми письмами его, относящимися еще к концу 90-х годов. По письмам видно, как строго Гёльдерлин пересматривал свою поэзию в это время, как крепко задумывался над тем, что же ему дальше делать в поэзии, откуда уходить и куда идти. Он недоволен философичностью своей поэзии. В ней слишком много действительности, созданной интеллектом, и слишком мало действительности как она есть. В письме к Нейфферу от 12 ноября стр. 155 -------------------------------------------------------------------------------- 1790 года он пишет о том, как нужна поэзии "жизненность", Философию он именует госпиталем, где спасаются поэты-неудачники. Нельзя обходить в поэзии обыденное и низменное, - без этого нельзя в ней передать и высокое, В письме от 24 декабря того же года к Синклеру он пишет, как важно иметь перед собой весь контекст жизни, всю историческую среду, даже если изучаешь историю философской мысли, - он штудировал тогда Диогена Лаэрция для "Смерти Эмпедокла". Весьма замечательно письмо его к брату того же года, без даты месяца и дня. Он пишет о немцах и о немецкой философии. В этом письме содержится первое предчувствие оценок, сделанных много позже Генрихом Гейне в его сочинениях, посвященных истории немецкой мысли, Гёльдерлин рассматривает немецкую философию как явление, историческая роль которого идет к концу. Поэтому он, будучи к ней холодев, хочет, однако, соблюдать полную справедливость. Как считает Гёльдерлин, философский идеализм не имел и не имеет национальной почвы в Германии: немцы - народ, погрязший в частном быте, в домашних интересах, они привыкли служить собственному чреву, и та всеобщность, из которой исходит и к которой идет философский идеализм, очень далека от них. Как говорит Гёльдерлин, немцы бегут от всеобщего, либо же, - я это другое проявление непривычности их " эдему, их далекости от него, - они относятся к всеобщему с религиозным трепетом. Идеализм до поры до времени являлся в немецкой среде полезной односторонностью, - он помог немцам преодолеть самих себя. Поэтому Гёльдерлин называет Канта "Моисеем немецкой нации", - Кант увел немцев из их обывательского Египта, от их египетских горшков с мясом и от золотого тельца. По всей очевидности, Гёльдерлин полагает, что идеализм сделал свое дело - он возбудил в немцах высокие общественные интересы, и наступает пора, когда нужно по-новому вернуться к простым реальностям жизни, от которых немцев отвлекла немецкая философия. Нетрудно понять, откуда приходят к Гёльдерлину эти новые мысли. Они внушены буржуазными итогами французской революций, ясностью исторического положения, которая сменила прежнюю неясность и прежние высокие надежды. Доказана была власть фактов, простых материальных сил и отношений, с которой должны были посчитаться мечтатели, даже самые дерзкие и несговорчивые из них. Но Гёльдерлин, как это было в пору "Гипериона", так и до самого конца, учась у событий, ничуть не намерен был склониться перед ними. Идеал свободного человечества оставался для него во всегдашней силе; идеал отодвигался во времени, но зато и становился более точным, а пути к нему - хотя более трудными, зато более реальными. Гёльдерлин признал силу новых обстоятельств, с тем чтобы найти иную силу, большую, которая могла бы им противодействовать. В письме к матери от 16 ноября 1799 года он говорит с неодобрением о наступившей поре, когда люди стали страшиться всего незнакомого, и отрицать всякое стремление к лучшему, - популярными словами он предостерегает тать против политической реакции во всех видах ее и формах, одолевающую Европу после термидора. Стремление к лучшему - "к более совершенному", если переводить точнее, - как всегда, составляет сердцевину поэзии Гёльдерлина, он был и есть романтик; как можно судить по его письмам, он хочет, однако, вооружить свой романтизм средствами реалистического искусства, он хочет трезвости в отношении ближайших обстоятельств, всех сил, больших и стр. 156 -------------------------------------------------------------------------------- малых, оказывающих сопротивление романтизму. У него вырабатывается формула: "священно-трезвенный", она присутствует в его поздних стихах. Можно бы утверждать, что такова его новая поэтическая программа; не терять, как он любил выражаться, "огня с неба", высокой направленности романтизма, но действовать с полным вниманием к тому, что окружает нас. Поэзия Гёльдерлина в новом веке отличается и новым богатством, художественным, философским, у нее новая зрелость и мудрость, быть может, наивысшая, сравнительно с тем, что было ему доступно когда-либо. Но в этой поздней поэзии весьма приметны и резкие следы распада сознания. Поздняя поэзия Гёльдерлина - явление единственное: это высший рост поэта и одновременно это мрачный и грозный упадок человеческой личности, это гениальные усилия устоять на достигнутой высоте, поэтической и философской, и это же податливость безумию, постоянная опасность 'утонуть в расстроенных речах обыкновенного душевнобольного. Сама духовная катастрофа Гёльдерлина связана была с его духовными достижениями, с превосходством его над современниками и с одиночеством, которое неотделимо было от превосходства. В трагедии об Эмпедокле сам Гёльдерлин хорошо разъяснил, что такое горе от ума. В собственной своей биографии он ушел дальше и пришел к безумию. Уже во Франкфурте-на-Майне сам Гёльдерлин писал об изменении в своей поэзии, о кругозорах, которые стали, наконец, ему доступны. Так, в стихотворении "Прежде и теперь" он пишет: В юности было мне весело утром, Вечером плакал я. Ныне, когда постарел, День начинаю в сомненье. Однако Радостно свят мне его конец. (Перевод Елиз. Полонской) Тенденцию, которая отличает поздние лирико-философские поэмы Гёльдерлина, можно бы определить так: от логического взгляда на вещи он переходит к взгляду историческому. Он более прежнего уделяет внимание тому, как сложились и складываются вещи, которыми он занят. Для него важна не только чистая логика развития, но и вся реальная картина его, со всеми задерживающими это развитие, уклоняющими его в сторону обстоятельствами. В поле зрения Гёльдерлина входят тормозящие силы. Он не думает, как это бывало прежде, что прекрасное будущее можно извлечь одним приемом из глубин общества, - он знает теперь, что оно добывается долгим и тяжким трудом. Как сообщает Аэций, Эмпедокл говорил: "Космос (то есть мир как упорядоченное целое) один, однако космос не составляет <всей> вселенной, но <образует> лишь некоторую небольшую часть вселенной, остальная же <часть ее> представляет собой необработанную материю". Именно "необработанная материя" вселенной становится новой проблемой Гёльдерлина. Не сами законы Кеплера, как это было вначале, важны сейчас для Гёльдерлина, - важно, как естественные законы пробиваются сквозь жизнь самого естественного мира. Ко всему, что осложняет прямое плавное движение, у Гёльдерлина даже вырабатывается особый вкус, очень восприимчивый и чуткий. Он все более ценит развитие и совершенствование, когда они трудны и даются не сразу. Еще в стихотворении 1798 года "Природа и Искусство - Сатурн и Юпитер" проповедуется, каким должно быть поведение поэта. Нельзя, чтобы поэт знал одно лишь царство Юпитера - цивилизованное царство, область "искусства". Нужно стр. 157 -------------------------------------------------------------------------------- углубиться в давние времена, когда царствовали Сатурн я вместе с ним "природа". Поэт должен разбудить для себя дикое, естественное состояние, предшествующее цивилизации, он должен прочувствовать его сквозь стройный мир, которым управляет Юпитер. Ведь царство Юпитера не всегда существовало, оно возникло когда-то, вышло из "священных сумерек", дело поэта - разрушать догматизм, разрушать восприятие вещей в их готовом виде и возвращать вещам их историю, текучесть и относительность. Поэма "У истоков Дуная" открывается двойным описанием: звуков органа, в утренний час заполняющих церковь - волна за волною, и самого утра, свет которого все растет и ширится. С новообретенным пристрастием останавливается Гёльдерлин в поздних поэмах на картинах становления, которое он передает во всей его многолинейности, с паузами его, шероховатостями, зигзагами. Поэма "Архипелаг" (1800) по-новому трактует античность, цивилизацию, человеческое общество. Описана современная Эллада, вся в руинах, вся в воспоминаниях о былом. В этой поэме сказывается широта взгляда на человека и его историю, завоеванная Гёльдерлином. Цивилизация в этой поэме включена в жизнь природы, причем цивилизации оставлена ее характерность, она не растворяется в природе, она возвышается над нею, хотя и пребывает в ней Гёльдерлин описывает греческий пейзаж с останками древних городов, с развалинами храмов. В его описании как бы самому пейзажу недостает всех этих исчезнувших зданий и строений, они - живая часть его, они из него вынуты. С великой осмысленностью Гёльдерлин говорит о том, что древняя архитектура "увенчивала" греческий ландшафт. По Гёльдерлину, человеческая культура действительно подобна венку на челе природы; люди, их история, их культура довершают природу, неполную без них. Писатели натуралистического направления включали человека в природу с тем, чтобы природа снова втянула его в свои темные недра, доказала призрачность всех его отличий. У Гёльдерлина обратное: он показывает человека вместе с природой, внутри ее царства так, что видна становится область, одухотворенная человеком, я так, что все полно ожидания дальнейших расширений этой области. Гёльдерлин как бы предугадывает точку зрения современной науки, в частности Вернадского, - его учение о "ноосфере", о культуре, о человеческом разуме как о силах, входящих в жизнь космоса, лежащих внутри этой жизни. Любимые идеи Гёльдерлина о "воспитании природы" через человека, об изменении природы через культуру тоже очень близки к концепциям Вернадского, теоретика биосферы в более ранний период, а потом еще и ноосферы под конец ученой своей и философской деятельности. В поэме "Архипелаг" описана борьба греков с персидским нашествием. Как можно вывести из Письма к брату от 6 августа 1796 года, война революционной Франции с европейской монархической коалицией издавна связывалась в сознании Гёльдерлина с историей греко-персидских войн. Эти аналогии присутствуют в поэме "Архипелаг", они здесь плодотворны, они придают горячность рассказу о далеких исторических событиях, но содержание поэмы ими одними не исчерпывается. По мысли Гёльдерлина, в греко-персидских войнах Греция стала самой собой, пришла к самосознанию. В этих войнах греки отделились от других древних народов, еще полуцивилизованных. Гёльдерлин описывает персов, вторгнувшихся в Грецию, как если бы это было нашествие самой природы, косной и тяжелой. Особый нажим в описании сделан на все стр. 158 -------------------------------------------------------------------------------- массивное, весовое и количественное, - отмечено, какое грузное вооружение было у персов, какими полчищами они двинулись на Грецию. В битве при Саламине персы тонут, не выдержав тяжести собственных доспехов, персы слабы под своими латами. По Гёльдерлину, греки победили, потому что они - свободный народ, персы разбиты и отброшены, потому что они - рабы и варвары. Греки у Саламина отстояли самый принцип своего существования, а принцип этот - свободное, демократическое государство. Персы представлены как нечто входившее до поры до времени и в греческую жизнь. Греки, побеждая персов, побеждают и в самих себе темную, варварскую стихию, духовно неподатливую, связывающую человека чересчур тесно с бесчувственным натуральным миром, с его беспорядком и произволом. В войне с персами греки духовно очищаются от грубых шлаков, которыми еще полна была их собственная жизнь. Культура возникает из природы, но развивается в борьбе с природой, через просветление темных естественных сил - просветление этическое, гражданское, политическое, художественное. Человек переделывает природу - "воспитывает" ее, как предпочитает выражаться Гёльдерлин. Делались попытки приписать позднему Гёльдерлину отказ от Эллады, возвращение к христианству, а заодно с этим воинствующий немецкий национализм. Попытки эти особенно участились, начиная с литературы 30-х годов. За отказ от Эллады выдавали некоторую перестройку античной темы, подобную той, что предпринята в поэме "Архипелаг". Между тем в поэме этой, где показано, чего самим грекам стоила греческая культура, престиж и греков, и всего сотворенного ими чрезвычайно высок. Гёльдерлин действительно коснулся тем христианства в поздних своих поэмах. Это было время, когда иенские романтики, разочарованные в граде земном, который строила и не достроила буржуазная революция, сами стали возводить град божий - искать с помощью религии чисто духовного разрешения задач, не решенных вовсе или не решенных до конца через практику борьбы политической и социальной. В 1799 году появилась книга Шлейермахера "Речи о религии", 15 ноября того же года Доротея Шлегель пишет автору "Речей" об его успехе в кругу романтиков Иены: "Христианство здесь поставлено на повестку дня..." У Гёльдерлина есть свой ответ на опыты возродить религию. Он намечен был еще в "Смерти Эмпедокла". Для Гёльдерлина важнейшее в христианстве - его происхождение из мира античности. Гёльдерлин задолго до того, как пришла к тому же историческая наука, настаивал на внутренних связях христианства с античным язычеством. Он часто возвращается к тому, что идея богочеловека взята яз античной мифологии. В поэме "Единственный" (1801) Христос назван сыном Зевса, братом Геракла и Диониса. Гёльдерлин укоряет себя, что Христос ему ближе, - очевидно, через быт и воспитание. Античные боги" по-прежнему стоят выше для его мыслящего сознания, - они сходили к людям радостно, они рождали на земле героев, земля не являлась для них юдолью. Гёльдерлин писал в примечаниях к переводу "Антигоны", что Зевс стремился не из этого мира в тот, но из того в этот. В поэме "Хлеб и вино" (1801) высказаны мысли о христианстве более чем еретического характера. Гёльдерлин стремится углядеть в христианстве такие стороны, которые вели бы вновь к языческому миру. Христианство для Гёльдерлина - это язычество в свернутом его образе, он хочет снова развернуть его. Христос - один из античных богов, и в новом мире он вестник того, что другие древние боги вернутся в этот мир, только на время стр. 159 -------------------------------------------------------------------------------- ими оставленный. Хлеб и вино христианского причастия - символы возвращения к богам древности. Хлеб-дитя земли, воспитанное светом, отцом Эфиром, вино - дар древнего Диониса. Античная чувственность дремлет в символах христианского таинства. Гёльдерлин ее будит. Он хочет сделать религию поводом для выработки безрелигиозного миропонимания. Вопреки смятению романтиков он по-старому стоит, за град земной, явленный ему как античная республика, как идеологический мир ее" с богами, которые весело, многообразно воплощают идею безбожия и превосходства посюсторонней жизни надо всякой иной, чувственно недоступной. Бехер говорит: "Царство поэзии не отделено у Гёльдерлина от жизни, оно не тридевятое государство неведомо где, неведомо когда, оно не по ту сторону, ничье и никакое. Нет, оно... от мира сего и только от мира сего"1. Многое из написанного Гёльдерлином в поздние годы обращено к немецкому народу, к вопросам его призвания и его будущего. Здесь нет перелома от универсальности к национализму, как об этом возвещалось в статьях и в книгах о Гёльдерлине последних трех десятилетий, начиная с Альфреда Боймлера, с Курта Гильдебравдта и пр. и пр. Мы находим у Гёльдерлина совсем иное - дальнейшее развитие тех же идеалов всемирного, общечеловеческого братства, за которые стоял Гёльдерлин с самого начала. Разница в том, что он больше уделяет внимания отдельным голосам в общем хоре - своеобразию, которое отличает каждую нацию, участвующую в общем развитии человечества. В частности, он ждет особого вклада немцев во всемирное освободительное дело. Он не рассчитывает, как недавно, на освобождение силами извне - на освобождение через Францию. Он надеется "а полную активность немцев в этом деле, общем для всех народов, - в выработке новых форм жизни. Гёльдерлин оставил немцам национальную программу, исполненную высокого благородства, - программу поэта и философа, интернационалиста и патриота, республиканка и демократа. Фашисты делали немало усилий, чтобы приспособить к собственным целям немецкую классическую литературу. Как Шиллера, так не пощадили они и Гёльдерлина. Разумеется, им не удалось запятнать ни того, ни другого. Гёльдерлин - одно из доказательств, что в немецком народе есть силы, противодействующие тенденциям национальной исключительности, насилия над другими народами, мрака и рабства в собственной стране, распространяемых на чужие страны. У позднего Гёльдерлина окрепли некоторые тенденции его стиля, и прежде того в нем приметные. Беттина фон Арним, очень рано открывшая для себя неизвестную тогда поэзию Гёльдерлина, писала в книге и Гюндероде, как изумили ее язык и ритм у этого поэта. Она нашла и в языке и в ритме Гёльдерлина некоторую самостоятельную силу выражения, и ей показалось, что Гёльдерлин только слуга покорный, который выполняет, что велит ему речь как таковая. Беттина по-разному старается передать свое впечатление, ив конце концов оно сводится к тому, что у Гёльдерлина движение стиха уже само по себе есть некий смысл, некое содержание духовной, жизни, "законы духа метричны", пишет она по этому поводу. Один из более поздних исследователей Гёльдерлина Вильгельм Дильтей отмечал характерную для стиля его тенден- -------------------------------------------------------------------------------- 1 J. Becher, Verteidigung der Poesie, S. 426. стр. 160 -------------------------------------------------------------------------------- цию обособлять друг от друга слова в фразе, усиливать значение каждого из них, а следовательно, всей фразы в целом. Молодой филолог и поэт Норберт фон Геллияграт, погибший в Первой мировой войне, успевший много сделать для изучения и пропаганды наследия Гёльдерлина, развил далее наблюдения своих предшественников. Он подчеркивал трудный, по временам труднейший, как в переводах из Пиндара, синтаксис Гёльдерлина и настаивал, что это не бессилие больного поэта, теряющего власть над языком и стихом, но особый поэтический стиль, изнутри оправданный. У позднего Гёльдерлина связь отдельных элементов стиля постигается не сразу, - к ней нужно пробиться, нужны усилия, чтобы найти ее. Этот стиль, "жесткий", если пользоваться терминологией Геллинграта, более всего ощутим в вольных стихах, которые писал Гёльдерлин в позднюю пору. Обильные синтаксические разрывы - синтаксические переносы (enjambement) из - одной стиховой строки в другую, трудное построение фразы, внедрение в одну фразу другой, появившейся попутно, связь от слова к слову то рассыпающаяся, то снова находимая, - все это более всего характерно именно для вольных стихов Гёльдерлина, для таких поэм, как "Рейн", "У истоков Дуная", "Германия", "Единственный", "Патмос". Длинная фраза вьется из стиха в стих, синтаксические деления не совпадают с ритмическими, стих обрывает движение фразы и обратно - фраза обрывает стих. Медленно и трудно приводятся в порядок синтаксис, смысл, изобразительный материал. Незначительные слова выдвигаются стихом на ритмически ответственные места, и тогда на время они кажутся более чем осмысленными. Их смысл отяжеляется, весомость их становится почти фантастической, когда они стоят на концах стихотворных строк, когда на них приходится синтаксический разрыв и когда главные слова, от которых они зависят, появляются не скоро в строках, следующих далее. Слова, богатые зрительным, чувственным содержанием, обособляются в стихе - тоже на время, и чувственный их колорит становится чрезвычайно интенсивным. Потом он несколько сникает, - когда слова эти вступают в более явственную логическую связь с другими словами, образующими фразу, период. В вольных стихах разыгрывается коллизия частного и общего, куски фраз, отдельные слова имеют иной вес, иной цвет, чем они же, вправленные, наконец, в смысловое, изобразительное, синтаксическое целое. В последнюю минуту, с точки зрения целого, которое сложилось наконец, отдельные части получают иную меру, иную оценку, чем до того им присвоенные. Постоянно происходят колебания в ту или в другую сторону, - незаметное становится заметным, незначительное значительным, слуги становятся господами, с тем чтобы позднее отступить перед настоящими хозяевами положения. Эта манера "выделенных слов, как бы выведенных из строя фразы, особенно заметна у Гёльдерлина на контрастном фоне. Он не только прибегает к речевым дроблениям, он поступает и противоположным способом: сплошь, одно за другим, следуют у него в стихах составные слова, в которых сжаты в одно разные понятия и смыслы, как, например, уже в первом фрагменте недавно найденной его поэмы "Праздник мира" (1801). В одних случаях Гёльдерлин заставляет нас самих собирать фразу в целое, в других - разбивать ее на отдельные смысловые и описательные куски. Поучительны замечания о поэтическом синтаксисе, которые сделал Гёльдерлин в Гомбурге в 1798 - 1799 годах: "Существуют инверсии слов внутри периода. Более сильна инверсия, когда сами периоды становятся материалом для стр. 161 -------------------------------------------------------------------------------- нее. Логический распорядок, когда за основанием следует развитие, за развитием цель, когда придаточные предложения сзади привешиваются к главным, к которым они относятся, - этот распорядок лишь в редчайших случаях может оказаться пригодным для поэта". Гёльдерлин отвергает такое построение фразы, когда мысль в целом и в отдельных звеньях своих уже готова, известна заранее. От поэзии Гёльдерлин требует иного - воссоздания мысли и той жизни, которая породила мысль, в их движении, в их неспокойствии, даже в их капризах. Инверсия - это пути, которых действительно держится живое. Когда у Гёльдерлина какая-то группа слов в стихе как будто бы уже замкнулась, когда смысл как будто бы уже исчерпан ею, то добавочно появляются все новые слова, относящиеся к тому же; мысленно уже была поставлена точка, и фраза все же не кончилась, она все пополняется и пополняется - словами после точки. Этому немало примеров в переводах из Пиндара. Можно бы сравнить фразы, так построенные, с рисунком, где линии контура еще не даны окончательно, и возле них художник на пробу провел вторые и третьи, придав первоначальному контуру мохнатость, растрепанность. Гёльдерлин превращает уже законченную фразу снова в эскиз фразы, он желает и в законченном произведения искусства сохранить следы эскизности, поисков последнего слова. Беттина верно угадала художественные замыслы позднего Гёльдерлина, Для него язык и стих предельно приближены к самой действительности, материальной и духовной, почти сливаются с нею. Для Гёльдерлина человек, природа, слово, стих - единая жизнь. Поздний стих Гёльдерлина - это жизнь, какой она представляется умудренному взгляду: трудно идущая через пороги, через заграждения, делающая свое дело без полной грации и свободы и поэтому вернее, быть может. Гёльдерлину очень не хватало предметного содержания, материала наблюдения и фактов, чтобы осуществить в искусстве зрелое свое миропонимание. Оно выражалось не через рассказ о событиях, о времени, о людях, даже не через описании, - оно превратилось в некую драму слов, в коллизию между отдельными отрезками синтаксических и ритмических целых. Поэзия Гёльдерлина напоминает работы Пиранези, архитектора, гравера, рисовальщика. Нищая Италия XVIII лека не давала простора Пиранези как строителю. Чем строить дворцы и дома на площадях, он строил их на бумаге, архитектурные свои идеи он осуществил не в архитектуре, но в графике. Отсталая я тоже нищая Германия не могла питать Гёльдерлина тем реальным историческим опытом, который нужен был ему. Он больше предчувствовал этот опыт, чем владел им, и умопостигаемую схему его он с великой силой и страстью передавая в своих поздних поемах движением слов и ритма. Поздний Гёльдерлин стремился в разных направлениях пополнить свою картину мира, философскую и художественную. Он расстался с односторонностью, неизбежной прежде по условиям исторической минуты. Он больше стал прислушиваться к человеческой индивидуальности, для которой в ранний свой период он желал по преимуществу одного; чтобы границы ее расширялись бесконечно, чтобы она я меру возможного уходила от самой себя. Позднее он научился взирать на человеческую личность с достаточным доверием и более не смешивать ее с грубым буржуазным двойником ее -о частной собственно- стр. 162 -------------------------------------------------------------------------------- стью. В "Смерти Эмпедокла" он достиг точки зрения, с которой частная собственность более не являлась необходимым элементом человека. Оказалось, что можно быть личностью, ничем не владея, материально не обособляясь от остального человечества. В поэме "Рейн" (1801) Гёльдерлин предается раздумьям о месте и о призвании человека в природе. Он судит смело и своеобразно. Примечательно, что он оправдывает индивидуальность, не делая никаких уступок буржуазно-анархическому ее пониманию. Ценность и значение человеческой личности он выводит не из нее самой, отдельно взятой и понятой, но из мировой жизни в ее целом. Человек нужен миру, нужен природе, через человека они приходят к самосознанию. "Так как блаженные боги, - говорится в этой поэме, - ничего не чувствуют сами, то должен чувствовать кто-то другой во имя богов, и они пользуются услугами этого другого". Природа есть целое, человек есть частное, природа есть большее, человек есть меньшее, но именно поэтому их отношения плодотворны. Сознание возникает там, где существует разность. Общее не может осознать себя в общем, оно нуждается в частном, на языке мифа и поэзии Гёльдерлин это выражает так: боги нуждаются в человеке, иначе блаженные боги остались бы навсегда не раскрытыми для самих себя, только через человека боги восходят на высшую ступень существования. Против широты природы должна стоять узость - должна стоять личность, имеющая свой предел, чтобы широта изнутри осветилась. Субъект нужен объекту, субъект создан ради потребностей объекта. Природа как бы читает самое себя через человека, или, если угодно, измеряет себя человеком. Именно таков ход мысли Гёльдерлина в поэме "Рейн". Он так настаивает на оправдании личности со стороны всеобщего - со стороны "богов", что готов считать мятежом и дерзостью всякое посягательство человека на универсальность. Человеку мало быть индивидуальностью, он хочет быть всем, но это его желание имеет лишь тот смысл, что все-весь мир, все вещи мира - действительно может входить в его восприятие. Очевидно, мысль Гёльдерлина та, что "универсум", мир в его целом, пользуется универсальными устремлениями человека, чтобы через них, как по мосту, проникнуть в теснины его личности. В поздних поэмах у Гёльдерлина усилена живописность. Старые приемы разрабатываются теперь зачастую с перевесом в сторону большей осязаемости и наглядности. Гёльдерлин и прежде в описаниях совмещал географическую карту с хорошо расцвеченными ландшафтами: карта открывала мир в целом, ландшафты - частности его. Теперь он старается наглядным способом передать и мир как целое - в поэмах о великих реках, о Рейне, о Дунае; сами эти реки, за течением которых он следит, соединяют места с местами, связывают в один наглядный образ огромные пространства. Старые перечни имен и названий получают в поэме "Архипелаг" знаменательные восполнения, Гёльдерлин называет в первых фрагментах "Архипелага" Саламия, Тенос, Хиос, Мэандер, Нил. В дальнейшем появляются имена: Кипр, Колхида, Египет, и тут же оказано о богатствах, которыми обменивался древний мир: пурпуровые ткани, вино, пшеница, шерсть. Названия богатств придают материальный блеск географическим именам, как бы золотят их для читателя. Поздний Гёльдерлин не всегда скуп на описания праздников и счастья. У него есть мысленная оговорка, однако: праздники и счастье неполны еще, людям нужно много потрудиться, чтобы дать настоящий повод к ним. В пре- стр. 163 -------------------------------------------------------------------------------- красной поэме "Штутгарт" (1800) описан праздник урожая у немецких крестьян. Но это праздник, предполагающий рабские будни. Менее опытной рукой Гёльдерлин описывал когда-то швейцарских крестьян, там были зато свободные люди. Гёльдерлин живописует счастье не столько из собственной потребности в нем, сколько ради духовного укрепления других. И ему и другим еще предстоят труды и дни героев, картины счастья - это отдых в пути. В стихотворении "Моя собственность" (1800) рассказано о золотом осеннем дне, довольстве сельском, крестьянском, которое наблюдает мимо идущий поэт. У людей есть дом, у людей есть сад, у людей есть оседлость. Дом и сад поэта - его песня, а вместо оседлости у него дорога. Маленькое стихотворение из двух семистиший под названием "Половина жизни" датируют 1804 годом, - оно написано на пороге полного безумия. У Гёльдерлина нет ничего прекраснее и совершеннее, чем эти строки, - он как будто, бы прощался здесь с самим собой, со своей поэзией и в последний раз собрался со своими лучшими силами. Говорится об озере, о желтых грушах, о диких розах, которые отражаются в нем, о лебедях, опьяневших от лобзаний и окунающих свою голову в священно трезвую воду. Гёльдерлин щедр на цвет, на зрительный образ, на зримую красоту, как никогда. Но здесь присутствует и обычное его искусство усиливать образ закулисными путями, через привходящие значения. Озеро с розами и лебедями - это предчувствие зимы и холодов, это и первая лучшая половина жизни. Во втором полустишии в пейзаж врастает еще и архитектура, появляются каменные стены - "бессловесные и холодные". Поэт вопрошает, что он станет делать, когда наступит зима; в ответ ему на ветру трещат флюгера, - стены, мы скажем, отвечают вместе с ними. Зрительные образы перевиты ассоциациями времени года, человеческих возрастов, судеб. Каждой своей подробностью стихотворение обращено сразу к близкому для нас и к дальнему, к тому, что видим, и к тому, что только представляем, к нашим ощущениям и к нашим моральным чувствам, Опытность художника позволила Гёльдерлину в четырнадцати строках дать весь мир если не вширь, то вглубь. "Половина жизни", - говорит Гёльдерлин. Мы знаем, вторую половину Гёльдерлин провел без памяти о первой, без разума, без сознания. Из стихотворения этого видно, в каком прекрасном мире жил Гёльдерлин, покамест разум и вдохновение не покидали его. Наш долг перед Гёльдерлином - обнаружить прекрасные основы его поэзии, героично-демократической, враждебной злым садам немецкой истории, войне " фашизму, злым силам истории вообще, - духу рабства и эксплуататорству. Современные немецкие демократы ищут подлинного Гёльдерлина и умеют его находить вопреки стараниям и произволу лжеистолкователей. Мы поддерживаем их поиски и присоединяемся к ним. Особая ваша цель - дать Гёльдерлина русскому читателю в подобающих переводах. Об этом писал уже А. В. Луначарский, напутствовавший первый опыт перевода, сделанный тогда, в начале 30-х годов1. Конечно, нужен опыт не одного поколения переводчиков для того, чтобы в полной своей красе и силе воссоздана была на русском языке поэзия Гёльдерлина, - чем глубже связь ее духом и строем немецкой речи, тем труднее передача ее на чужие языки. -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. указ. статью А. В. Луначарского, стр. 14. стр. 164