Начиная с лета 1958 года примерно в течение года я работал над книгой о войне в Алжире. Я упоминаю здесь об этом, чтобы объяснить, почему сегодня, когда война эта вступает в свой восьмой год, становясь самой долгой из войн, какие знал XX век, я испытываю потребность вернуться к этой теме. Мне не пришлось пересекать Средиземное море, но это сделали другие. Три недели потратил я на то, чтобы прочитать их книги, по большей части вышедшие в свет после моей. Еще недавно таких книг было немного, но теперь не проходит и недели, чтобы не появилась еще одна: это лишний раз подтверждает, что события в Алжире находятся в центре французской политической жизни. Всего, что появилось, я прочитать не смог: написано слишком много. Пришлось оставить в стороне художественные произведения. Я взял наудачу книг тридцать, не выбирая. Среди авторов - и алжирцы, и французы, и военные, и штатские. Иные казались мне поверхностными, плохо осведомленными, наивными, порой даже смешными, но бесчестных - ни одного; для этого нужно было бы полистать официальные бюллетени. Мои же свидетели, быть может, ошибались в интерпретации фактов, но они всегда исходили из добрых побуждений и ничего не сочиняли. От книги к книге непрерывно раздвигается горизонт, углубляется понимание событий. Во время военных действий собаки молчали при продвижении алжирцев и заливались лаем, заслыша приближение французских патрулей; в день референдума возле пунктов голосования военные давали каждому мусульманину избирательный бюллетень и конвертик, который надо было опустить в урну; в одной алжирской школе детям предложили написать, что бы они сделали, если бы стали невидимками, и они все без исключения написали: "Я бы убивал парашютистов"; и в том же Алжире, каждое утро перед тюрьмой Барберуссы женщины, окутанные в белое, старики, юноши и дети теснились молча, -------------------------------------------------------------------------------- В то время как набиралась эта статья, газеты сообщили о покушении фашистов из ОАС на Владимира Познера. Советская общественность выразила свое возмущение этим варварским актом, которое разделяет и наша редакция. стр. 117 -------------------------------------------------------------------------------- с тревогой, стараясь прочесть или услышать имена тех, кто был убит на заре. Первое свидетельство почерпнуто у офицера запаса1, второе у одного "ультра" 2, третье у буржуазного либерала3, последнее - у молодой алжиржи, осужденной на двадцать лет и заточенной как раз в барберусскую тюрьму4. Страна, о которой они говорят, - одна и та же страна, и война - та же война. Немного знала история войн (если вообще такие когда-нибудь были), столь дискредитированных даже теми, благодаря кому она длится. Так уже повелось, что главы правительств обычно говорят о войнах в благородных тонах, а особенно как раз о тех, которые дают мало оснований для гордости. Ничего подобного в Алжире - Ги Молле называет войну "нелепой я бесцельной", а де Голль говорит об "абсурдном и бесполезном" конфликте. Еще сейчас главы военных трибуналов запрещают обвиняемым и адвокатам употреблять слово "война" применительно - как бы нам тут выразиться? - к полицейским мерам? к умиротворению? - ну да, к умиротворению Алжира. В сентябре 1960 года, на суде над Полем Тейтгеном, когда бывший генеральный секретарь алжирской префектуры стал объяснять, как ежедневные пытки вынудили его подать в отставку, председатель крикнул ему: "Я вам запрещаю произносить слово Алжирская война"5. Вообразите себе Мильерана или Пуанкаре, говорящих о нелепой и бесцельной войне 1914 года! А коль скоро политические мужи нашего времени произносят эти слова, рискуя таким образом повредить морали гражданского населения и армии, коль скоро офицеры, готовые в любой момент пуститься в маневры и военные операции, затыкают себе уши, слыша слова, являющиеся оправданием всего их существования, - значит, надо полагать, об этой войне ничего похвального и не скажешь. Так, во всяком случае, считают воюющие в Алжире французы. Потому что сами алжирцы говорят о войне без всякого стеснения и с той смесью боли " душевного подъема, какие отличают многие прощальные письма героев французского Сопротивления, расстрелянных нацистами6. Но я забегаю вперед. Вернемся к умиротворению. "В течение года я наблюдал эту войну, жестокую и неумолимую, - пишет в своей брошюре офицер запаса, которого я уже цитировал, подписавшийся Жак-Мишель Дарбуаз, - войну примитивную, с засадами, резней, покушениями пытками и массовыми казнями - но также и современную войну с артиллерийскими обстрелами и напалмовыми бомбами". Его свидетельство, без сомнения, позволяет лучше понять досаду политиков и стыдливость военных судей. -------------------------------------------------------------------------------- 1 J. -M. Darboise, M. Heynaud, J. Martel, Officiers en Algerle, Maspero, 1960. 2 Rene Reygasse, Temoignage d'un "ultra" sur le drame algerien, Temoignage Chretien, 1960. 3 Louis Martin-Chaufiier, L'examen des consciences, Iulliard, 1961. 4 Zohra Drif, La mort de mes freres, Maspero, 1960. 5 "Le droit a l'insoumission", Maspero, 1961. 6 Например, слова младшего лейтенанта алжирской армии Билаля, павшего в бою: "Мы, борющиеся за ФЛН (Фронт Национального Освобождения. - Ред.), избираем смерть потому, что любим жизнь" ("La revolution algerienne par les textes", Documents preeentes par Andre Mandouze, Maspero, 1961). стр. 118 -------------------------------------------------------------------------------- Стоит ли останавливаться на этом аспекте - существенном, но и без тог" достаточно освещенном, - на этом свойстве Алжирской войны, столь много способствовавшем обесчещенью Франции в глазах всего мира? Все последующие свидетельства сходятся с Анри Аллегом, первым свидетелем1. В одной из боевых алжирских пьес разговаривают двое мусульман. Бакалейщик говорит: "Пытка у врага стала искусством". А почтовый чиновник ему отвечает: "Так ведь это же их профессия"2. Может быть, они преувеличивают? Возможно, А вот слова Ж. -М. Дарбуаза, офицера, цитированного выше: "Продолжается ликвидация подозрительных, партизан, а в статистике моего сектора была введена рубрика "уничтоженные беглецы", покрывавшая и подозрительных и "невозвращенцев". Жюль Руа, алжирский француз, внук колониста, полковник в отставке, писатель, еще более точен в своих определениях. "Организация нашей армии, - пишет он, - название которой у всех на устах, хоть его и запрещено произносить, прибегает к помощи электродов, чтобы вынудить показания у повстанцев..." 3 А Луи Мартен-Шофье, член комиссии расследований, подтверждает: "Тысячи жертв прошли и проходят через особые помещения, где свирепствуют сотни палачей. Тысячи лучших мужчин и женщин, совсем еще юных, исчезли таким образом". Быть может, эти французы "либеральны" и их свидетельства пристрастны? Но что же тогда сказать о сведениях, поставленных сержантом Клодом Копенолем? Речь идет о письме, которое этот молодой воин послал 20 мая 1960 года другу, оставшемуся во Франции, о письме, вовсе не предназначавшемся для печати. Потрясенный допросами "подозрительных", Копеноль начинает с описания некоторых методов извлечения признаний у допрашиваемых и добавляет: "Иногда нам приходится убивать феллахов. А что, по-твоему, еще делать с ними после допросов? Ночью мы выводим их в поля. Там специально вырыта большая яма. Феллахов подводят к краю этой ямы, держа у их затылков пистолеты... Вначале, когда убиваешь еще самого первого, самому себе кажешься убийцей. А потом к этому привыкаешь, как и ко всему на свете. Ну что? После этого ты, чего доброго, будешь считать меня гангстером?.." 4 Нет, ничто не изменилось с тех пор, кроме того разве, что, во-первых, Андре Мальро сказал, - чтобы лучше спать по ночам, так я по крайней мере полагаю, - что в Алжире нет больше пыток, а во-вторых, лейтенант Шарбонье, пытавший и убивший молодого математика и коммуниста Мориса Одена, получил чин капитана и орден Почетного легиона от М. Мессмера, теперешнего главы армии. И все приведенные свидетельства подтверждают друг друга, не противоречат друг другу, хотя одни считают, что таковы уж методы современной войны, а другие - что все это исключения, "шероховатости". Есть и такие, кто видит в пытках и жестокости пагубную ошибку и полагает войну в Алжире вообще следствием печального недоразумения, недомыслия, даже злоупотребления, которого, однако, можно было бы избежать. Они говорят -------------------------------------------------------------------------------- 1 Henri Alleg, La question, Editions de Minuit. 2 Hocine Bouhazer, Des voix dans la casbah, Maspero, 1960. 3 Jules Roy, La guerre d'Algerie, Julliard, 1960. 4 A. Benabdallah, M. Oussedik, J. Verges, Nuremberg pour l'Algerie, Maspero, 1961. стр. 119 -------------------------------------------------------------------------------- о "вредных крайностях" колониализма, как будто история знала хоть один пример колониальной политики без вредных крайностей, как будто бы эти крайности не являются неотъемлемой чертой колониализма. И они осуждают вредные крайности войны в Алжире, как, например, бывший мэр Алжира Жак Шевалье, который утверждает, что "с ноября 1954 года преследование виновных " невиновных без разбора причинило нам неизмеримое зло"1. Но только вот ведь какое дело: как отличить "виновных" от "невинных", - ведь помимо конкретных поступков, которые им инкриминируются, те, кто их действительно совершил, особенно "повинны" в желании свободы, независимости, - но ведь того же хотят и невинные! Отсюда следует, что "невинны" они просто случайно, может быть, из-за недостатка смелости, может быть, просто случая не представилось, и чем больше мы станем углубляться, тем больше будет стираться разница между "невинными" и "виновными". А на какой-то глубине она совершенно исчезнет: каждый "невинный" - потенциальный "виновный", " каждый парашютист, убивающий всех без разбора, лишь подчиняется логике той войны, в которой он участвует, и мог бы опровергнуть господина Шевалье. Но в одном господин Шевалье прав - это когда он говорит о неизмеримом зле, которое казни в Алжире причинили Франции, но не ему "справлять это зло. Как резюмирует Луи Мартен-Шофье: "Кто мусульманин - тот подозрительный, кто подозрительный - виновен, кто виновен, подвергается пыткам и казни". Не может быть честной колониальной войны, как не может быть чистой атомной бомбы. Кому нужна бомба - тому нужны и жертвы. Приведу примеры. Вот рассказ Арески, двадцатичетырехлетнего партизана, который приводит миссионер, отец Давезье, в своей замечательной книге: "Расскажу тебе о деревнях. Если французская армия сталкивается с партизанами и несет большие потери, то можешь считать, что деревни, расположенной поблизости от этого места, уже нет на свете. Потому что, если сегодня она еще стоит, то самое позднее завтра эскадрилья самолетов пролетит над нею и будет бомбить, пока от нее камня на камне не останется..." 2 А после бомбежки кто разберет - где виновные, где невинные? Где найти их, когда в поселок приходят черные береты, выстраивают всех мужчин, выбирают каждого седьмого, пытают " убивают? Детали я опускаю из чувства гуманности. Мальчик, присутствовавший при одной такой сиене и рассказавший ее отцу Давезье, добавляет: "- Жены убитых плакали и кричали: "Баттель! Йа Рабби, баттель!" - А что это значит? - Это вроде песни, это значит: "Какая несправедливость! Господи, какая несправедливость!" Слово "несправедливость" стало лейтмотивом, рефреном алжирских отбытий, но разве она была бы меньше, если бы парашютисты пытали до смерти только борцов ФЛН, если бы самолеты бомбили только дома, где укрылись партизаны? Подобно справедливости, несправедливость неделима; в Алжире она царит не с 1954, а с 1830 года, с года завоевания. Теперь о "неизмеримом зле", о котором говорит бывший мэр Алжира. Конечно, как пишет "Алжирское сопротивление", "война не потому достойна осуждения, что французская армия покрывает себя бесчестьем и солдаты про- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Jacques Chevallier, Nous, Algeriens, Caiman-Levy, 1958. 2 Robert Davezies, Le Front, Editions de Minuit, 1959. стр. 120 -------------------------------------------------------------------------------- ходят школу фашизма. Алжирская война это не позор Франции и это не провал французской партии социалистов. Война в Алжире прежде всего - несчастье алжирского народа" (это место воспроизведено в "Алжирской революции", откуда я цитировал и выше). Верно, что прежде всего это несчастье алжирского народа. Но кроме того - это позор Франции, причем не только в области чувств или морали, но прежде всего в области политики. Кровавая грязь, которую вот уже семь лет месит французская армия, не могла не обрызгать Францию и ее союзников. Удивительно, до какой степени алжирцы в курсе всего происходящего в мире я умеют отличать своих друзей от врагов. Да и как им их не различать? Тот же партизан, Арески, рассказывает: "Если вы войдете в разбитые деревни, вы найдете там тонны меди в виде гильз, пулеметных гильз. Все знают, что Франция бьет нас американским оружием. Весь мир об этом говорит. И гильзы - тому свидетельство". Другой алжирский солдат поведал отцу Давезье: "Борцы Национальной Освободительной Армии давно уже видят перед собой французских солдат в американских касках и мундирах, с американскими ружьями, пулеметами и пушками. Они все сильнее чувствуют, что это Америка ведет с ними войну, только через подставное лицо". Автор же алжирской пьесы говорит об "атлантических пулях". Иными словами, "по мере того как народы сбрасывают с себя иго европейского колониализма, Америке, его истинной наследнице, все чаще приходится сбрасывать маску антиколониализма, за которой она любит скрываться, и скоро ей придется показать обманываемым ею народам свое настоящее лицо!" (Это суждение взято из документа ФЛН - "Африка, идущая к единству"1.) Итак, те, кто находит среди щебня разбитых деревень американские гильзы, обращают свои взоры к востоку. Ответственное лицо ФЛН, которого отец Давезье встретил в Марокко, объясняет: "Мы союзники Китая, но не мы, руководители, так решили - этого потребовал народ". А солдат Национальной Освободительной Армии, тот самый, который говорил, что это Америка воюет с Алжиром через подставное лицо, замечает: "Любовь к Советскому Союзу среди алжирских патриотов растет из месяца в месяц". А пока что не кто иной, как Франция, вершит войну в Алжире, и это о ней говорят так, будто она не страна, не нация, а лицо. Абдель Хамид, четырнадцатилетний сын крестьянина, рассказал отцу Давезье: "Один военный услыхал, что мой отец сказал сержанту. И рассказал все Франции. Пришли военные... Один его позвал, отец обернулся, тогда другой застрелил его, и они ушли". Вот что говорит шестнадцатилетняя девушка Фатима: "Я видела, как Франция пытала моего отца и других алжирцев, и я не могла этого выносить. Из-за этих пыток я и примкнула к борцам за освобождение". То же говорит и вдова феллаха Бен Слама Тарху Али: "Я могла бы вам рассказать обо всем, что мне сделала Франция. Я была возле мужа, когда он ответил: "Здесь". Они убили его в семистах метрах от меня. Он хотел встретить пулю в лицо, это ему позволяли. У меня осталось пятеро детей"2. -------------------------------------------------------------------------------- 1 "La revolution algeriernne par les textes", Maspero, 1961 2 Robert Davezies, Le Front, 1959. стр. 121 -------------------------------------------------------------------------------- Наконец, старик, бежавший в Тунис, рассказывал Жюлю Руа: "Если меня позовут в ФЛН - я пойду, совсем подыхать буду, а пойду. После того, что нам сделала Франция, - я пойду". Мы далеко от той Франции, которая дала нам "Декларацию Прав Человека", от Франции - колыбели Свободы, от Франции - классической страны революций. Для алжирского народа Фракция - это просто имя, и та, что его носит, обута в сапоги парашютиста. Такие вещи не очень приятно читать, и я пишу все это не с легким сердцем. Как всякий человек, я предпочел бы, чтобы меня любили, и могу найти тысячи оснований полагать, что достоин любви. Нет чувства, которое труднее было бы побороть, чем национализм, - и не в других, а в самом себе. Вот отчего так часто весьма туманны суждения французов о войне в Алжире. Что касается меня, то всякий раз, когда я ловлю себя на том, что критикую какое-то действие алжирцев в их борьбе против Франции, я заставляю себя мысленно вернуться на двадцать лет в прошлое и пересмотреть вопрос, подставляя на место алжирцев - французов, а "а место французов - нацистов. Это сопоставление, которое, недавно шокировало стольких людей, даже обладающих вполне широкими взглядами, и которое еще и сейчас многие из бывших участников Сопротивления с негодованием отвергают ( - Это же не одно и то же: мы несем арабам свою цивилизацию. - А нацисты похвалялись, что принесут нам свою. - Кто их просил? - А французов сейчас кто просит?), - так вот это сопоставление встречает все больше сочувствия и понимания у французов. Так Пьер Будо, несущий службу в Алжире, написал: "Мне очень стыдно. Все - соучастники преступления. И я. И Франция. Я начинаю понимать, что такое коллективная ответственность"1 . Та же мысль, только в обратном виде, преследует тех из алжирцев, кто больше всех любил Францию. В тюрьме Санте заключенные поют песни алжирских партизан, и вот Мезиан Нуреддин, недавно арестованный, пишет: "Это глубоко волнует! Я чувствую то же, что пережил, когда в первый раз услышал "Ты слышишь, товарищ" - во французском Сопротивлении"2. Я повторяю про себя слова этой партизанской песни: среди них нет ни одного, которое борцы за свободу Алжира не могли бы отнести на свой счет, " я спрашиваю, на какие мысли это должно наводить француза, какие чувства в нем вызывать - гордость или стыд? Быть может, и то и другое? Мезиан Нуреддин - чиновник, служивший в Алжире и бывший на исключительно хорошем счету. "Десять лет, - говорит он, - я принуждал себя честно исполнять свои обязанности, проводить волю" вышестоящих и способствовать утверждению французского идеала, так как я неизменно верил в него. Когда началось восстание, я служил Франции..." И когда на местность, где он жил, напали партизаны, он успокаивал европейцев и свою судьбу связывал с их судьбой: "Бояться нам абсолютно нечего, - говорил я им, - город целиком занят военными. Повстанцы бежали в горы". И вот этот лояльный сотрудник, этот "невинный", которого ни один парашютист не принял бы за "виновного", становится борцом ФЛН, как Фатима, пришедшая к партизанам из-за того, что "Франция пытала ее отца". Причины, толкающие алжирца в -------------------------------------------------------------------------------- 1 Pierre Boudot, L'Algerie mal enchatnee, Gallirnard, 1961. 2 Meziane Noureddine, Un Algerien raconte..., Editions du Seull, 1960. стр. 122 -------------------------------------------------------------------------------- ряды ФЛН, заставляющие его восстать, - разнообразны, их много, и они восходят к старым, как мир, побуждениям человека. С этим-то согласятся все, начиная с борца Армии Национального Освобождения до "ультра". Факты говорят сами за себя, и даже объяснения мало варьируются. Расхождения, если они и есть, зависят от предубеждений, опасений и надежд. Но, начиная с книги "Рассказывает алжирец" и кончая "Свидетельством "ультра", все наблюдения совпадают. "Ужасна нищета Алжира, она причиняет боль", - пишет Жак Мартель, офицер запаса. "Всю свою жизнь, - пишет автор алжирской пьесы, - алжирец подыхает с голоду. И это в стране алжирского зерна, зерна, из которого делают суп для детей, для детей иностранцев". Веркор, попавший в Алжир за несколько месяцев до восстания, рассказывает: "Впечатления, вынесенные мною оттуда, надо признаться, - ужасны. Мне было мучительно стыдно видеть то состояние убожества не только материального, но и нравственного, в какое повергнуто мусульманское население"'. Один рабочий-синдикалист поведал отцу Давезье: "Я не помню, чтобы хоть раз в жизни мне пришлось наесться досыта. Даже когда я ел единственный раз в сутки, и то всегда, вставая из-за стола, чувствовал, что не наелся". Другой рабочий рассказывает тому же Давезье: "Приходишь домой, а сын говорит: "Папа, хлебца". Ждет ведь, просит хлеба. Надо ему дать, вот ведь, какое дело. А ты приходишь домой с пустыми карманами". О том же свидетельствует и офицер Жак Мартель: "О, маленькие дети Д'Обервиля (рабочее предместье Парижа), названные в песне детьми нищеты, - вы сказочные богачи в глазах арабов, а ваша еда, какой бы скудной ни была она, для них - праздничное пиршество; ваши полуразвалившиеся жилища им показались бы дворцами. Жалованье 200 франков в день в 1954 году в Алжире было в порядке вещей, и достаточно было любой причины, чтобы вовсе ничего не платить рабочим". В свою очередь Жюль Руа сообщает: "Старые работники-туземцы зарабатывают после сорока лет работы на фермах по 595 франков в день. И никаких выходных дней. Старая туземка, доящая шесть коров у европейцев по утрам и вечерам, зарабатывает этим 50 франков..." Синдикалист продолжает: "Когда видишь, как люди работают по четырнадцать - шестнадцать часов за нищенское жалованье в 150 франков, когда видишь, как целые семьи живут в покрытых брезентом рвах, - не нужно глубоко разбираться в политической идеологии и не обязательно быть марксистом, чтобы предсказать, что рано или поздно эти работники восстанут..." А офицер заключает: "Когда нищета доведена до такой степени и за сто двадцать пять лет ровно ничего не сделано для улучшения условий - революция неотвратима". Нищета, нищета, и, кроме того, - ложь, лживые обещания, которые никто и не собирается исполнять, права, существующие только на бумаге, и достаточно глупо сфабрикованные выборы. Вот, например, система Томазини, бывшего супрефекта, теперь депутата от ЮНР, о которой пишет в своей книге Рене Рейгасс, сам бывший чиновник гражданской службы в Алжире: "За пятнадцать дней до выборов господин Томазини совершил объезд своих владений, заранее определив для каждого пункта, какое кому из кандидатов предназначается число голосов". -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Le droit a l'insoumission", Maspero, 1961. стр. 123 -------------------------------------------------------------------------------- "Накануне 13 мая 1958 года, - отмечает бывший мэр Алжира, - ложь достигла апогея: ложь о муниципализации, ложь об аграрных реформах, претенциозно именуемых аграрной революцией, ложь о департаментализации, об умиротворении, всеобщая ложь везде и во всем"1. А после 13 мая прибавилась еще и ложь о братском равенстве, самая ужасная из всех, так как она затрагивает самую глубокую рану, какую колонизаторы когда-либо наносили порабощенным народам. "В интернате, где я жила семь лет, - рассказывает Зора Дриф, - ничто не могло сблизить нас, "мусульман", - таков был наш неотъемлемый титул, - с остальными. При помощи расизма и колониализма европейцы создали свой особый мир, а мы существовали вовне его. Все было заведено таким образом, "будто они по-прежнему живут во Франции, даже лучше, чем во Франции, а что касается нас - мы оставались в Алжире..." А Жюль Руа, сам уроженец Алжира, как бы отвечает на это: "Я знал очень хорошо, так как мне это беспрестанно твердили, что они принадлежат к иной расе, что они ниже, хуже меня". И дальше он развивает свою мысль: "Вот как думают все без исключения европейцы в Алжире: "Арабы - грязная раса, и наша ошибка была, что мы так долго обращались с ними чересчур гуманно. Они ни на что не годны, им нельзя доверять, они противятся всякому общественному прогрессу, и образование, которое мы им стараемся дать, нужно им лишь для того, чтобы вы над нами же насмехаться". Бедняга Мезиан Нуреддин, вступив на новый пост, от всей души надеялся, как он сам говорит, "вопреки всем своим разбитым иллюзиям, что европейцы этой области согласятся сломать тот барьер, который они воздвигли между собою и нами". А через двадцать четыре месяца он возвратился обратно, побывав за это время лишь в двух французских семьях. "Ничто по существу не изменилось, и хуже всего обстоит дело с человеческими отношениями, - констатирует Ж. М. Дарбуаз, - пока европеец - шофер такси или просто сутенер - смотрит на адвоката или врача как на низшее существо, на том основании, что они мусульмане, - между европейцами и алжирцами будет зиять пропасть". Или, как говорит Рене Рейгасс, - "огромное большинство "ультра" вовсе не расисты, просто для них Алжир может быть только французским". И разве удивительно, что одно из тех слов, какие чаще всего повторяются в рассказах об Алжире - и когда речь идет о причинах восстания, и когда речь идет о смысле борьбы, - это слово "достоинство"? Разве не "виновен" весь целиком несчастный народ, обманутый и униженный, в том, что жаждет конца унижению, бедствиям и лжи? Не все взялись за оружие? А многие ли взялись за него во Франции в годы оккупации? И можно ли на том основании, что число борцов кажется довольно ограниченным по сравнению со всей массой населения, делать заключение о пассивности последнего? И можно ли утверждать, что французский народ не мог бы сделать своего выбора между "двумя крайностями", между коллаборационистами и борцами за независимость? Вот мы снова на том перекрестке, куда сходятся все свидетельства. "Война в Алжире - это прежде всего партизанская война; те, кто знал маки -------------------------------------------------------------------------------- 1 Jacques Chevallier, Nous, Algeriens, Caiman-Levy, 1958. стр. 124 -------------------------------------------------------------------------------- 44 - 45 годов, поймут, что это значит. Армия сталкивается лицом к лицу не с другой армией, а со всем народом, вот уже семь лет проливающим кровь своих сыновей, чтобы освободиться от чуждого владычества". Так выражает свои мысли офицер Морис Хейно, а его товарищ Ж. -М Дарбуаз уточняет: "Именно в этом заключается самое существенное: восстание длится потому, что его поддерживает, ему сочувствует население. Национальная Освободительная Армия непоборима потому, что пользуется помощью и доверием огромной массы мусульман. Тот, кто отказывается признать этот очевидный факт, никогда ничего не поймет в происходящем". То же находим у Робера Давезье: "Я непосредственно убедился в том, что, в сущности, знал уже раньше, - война в Алжире - это борьба всего народа за освобождение от иностранного владычества". А. Жюль Руа в новой, только что опубликованной книге подтверждает: "Я убежден, что 80 процентов мусульманского населения, будь то открыто, идя на риск, или в глубине души, считают, что ФЛН является единственным органом власти мусульман, который может вести алжирский народ к его истинной судьбе..."1 Даже "ультра" Рене Рейгасс подтверждает то же на свой манер, когда пишет: "Кроме ФЛН, воплощения революционного движения, опирающегося на партизан, у мусульман нет никакой политической формации". И еще: "Идея восстания вдохновляет сердца и умы большинства населения". И, наконец, последнее свидетельство. В документе от 18 ноября 1960 года Коммунистической партии Алжира мы находим следующие слова: "Почему Национальная Освободительная Армия оказывается непобедимой? Главным образом потому, что она ведет войну справедливую, потому что она отстаивает глубочайшие интересы алжирского народа... Это народная армия, и ее поддерживают широкие массы"2. Отсюда следует, что "военная победа невозможна" (Дарбуаз), что "возможность военного разрешения конфликта совершенно исключена" (Рейгасс) Я, следовательно, "единственное средство остановить войну - это переговоры" (Жюль Руа). Но с кем же должны вестись эти переговоры, если не с алжирским народом, с "виновными" и "невиновными", которых нельзя уже отличить друг от друга, особенно со времени манифестаций декабря 1960 года, когда всех их объединяли знамена ФЛН? Все это было еще не так ясно два года назад, когда я кончал свою книгу. То, что тогда казалось исключением, стало твердым правилом. История идет поспешным шагом. Большая часть прочитанных мною книг уже успела устареть. Впрочем, нет, я не то сказал: устарели те, где авторы подчеркивают так называемые колебания алжирского народа и принимают молчание масс за безразличие. Те же авторы, кто, напротив, имеет наивность верить, несмотря на официальные сообщения, на броские газетные заголовки, на президентские речи, что народ предпочитает независимость рабству, достоинство - унижению, благосостояние - нищете, - те правы, ибо в конечном счете всегда оказываются правы люди, верящие в людей. Перевод Е. Суриц г. Париж -------------------------------------------------------------------------------- 1 Jules Roy, Autour du drame, Julliard, 1961. 2 Parti communiste algerien, "Notre peuple vaincra", 1960. стр. 125