Несколько лет назад, когда я работал в одной из редакций радиовещания и вел литературный радиожурнал для детей и юношества, мне довелось, готовя очередной номер нашего невидимого издания, записывать на магнитную пленку выступление одного школьника. Знающие люди, вкусу которых я полностью доверял, рекомендовали мне мальчика как очень искреннего и вдумчи- стр. 187 -------------------------------------------------------------------------------- вого чтеца. Ему, помнится, было тогда лет тринадцать. В радиожурнале нашем шел разговор о Пушкине. Вот мы и решили, что хорошо было бы, если какое-нибудь из самых знаменитых, уже заученных наизусть многими поколениями стихотворений любимейшего из поэтов прозвучал бы в устах представителя наших младших современников. И мы не ошиблись ни в своей затее, ни в выборе исполнителя. Как он читал Пушкина!.. Мы выбрали при участия самого юного чтеца всем известный отрывок из "Полтавы" - тот, где гениальная графика, стремительная живопись и напряженно-клокочущие ритмы пушкинского стиха воссоздают перед нами каждый раз с заново поражающей силой картины Полтавского боя. Уже самое вступление в бой, начало непосредственной схватки, мальчишка наш передал с удивительной экспрессией. В голосе его таилось азартное предвкушение: И с ними царские дружины Сошлись в дыму среди равнины; И грянул бой, Полтавский бой! С беззаветной преданностью стиху, с самозабвенной верой в его правду, паренек как бы сам врубался в ряды строк: Швед, русский - колет, рубит, режет. Бой барабанный, клики, скрежет, Гром пушек, топот, ржанье, стон, И смерть и ад со всех сторон. Он говорил об этом с восторгом и ужасом, с такой достоверностью интонаций, словно сам был если и не участником, то уж конечно, очевидцем полтавской баталии. И в то же время не было ничего обидного в том, - что о знаменитом историческом сражении, он в иные, особо бурные мгновенья повествовал с таким возбуждением, с такой личной заинтересованностью, словно рассказывал своим одноклассникам о рукопашной схватке с неприятелями из соседней школы или об очередном хоккейном матче в Лужниках. Я поинтересовался потом, кто сумел раскрыть перед мальчишеским воображением все уголки и планы полтавской панорамы, кто дал услышать пареньку всю магию пушкинских ритмов. И узнал, что и смысл пушкинского стиха, и прелесть, и повелительную мощь его дал школьнику, почувствовать, понять и радостно вобрать в себя учитель литературы. "Он сам очень уж здорово стихи любит!" - рассказывал нам мальчик. Обо всем этом я, естественно, вспомнил, читая весьма своевременную, требующую безотлагательного решения многих сложных педагогических проблем статью талантливого и опытного учителя С. Гуревича и отклики на его выступление ряда авторитетнейших литераторов и литературоведов. Я не собираюсь открывать какие-то новые истины, но позволю себе повторить, ради их окончательного утверждения, некоторые положения, которые, как мне кажется, должны стать основой для преподавания литературы в школьном классе. Уроки литературы - это, пожалуй, единственное время в школьном расписании, посвященное непосредственно постижению прекрасного. Ну, в какие стр. 188 -------------------------------------------------------------------------------- еще часы школьного дня можно так широко и подробно говорить о понимании истинной красоты, об эстетическом вкусе, о тех радостях и высоких наслаждениях, которые ждут человека, способного постичь все, что таит книга большого мастера!.. И я уверен, что разговор в классе о любом из изучаемых в школе писателей и поэтов должен начинаться с того, что учитель как бы раскрывает дверь в еще один прекрасный мир, сам при этом предвкушая собственные радостные удовольствия и заражая ими своих воспитанников. Пусть прозвучат при этом какие-то любимые, дорогие для самого педагога строфы, отрывки, диалоги, сцены, прочитанные в меру умения, но непременно с искренней внутренней заинтересованностью, с собственным отношением к читаемому. Мне не раз приходилось, например, вести в школах беседы о Маяковском. Бывало часто и так, что слушателями моими были ребята, снискавшие уже определение "трудных", а главное, вообще мало интересовавшиеся поэзией и уж менее всего - Маяковским... Всякий раз я заранее непременно узнав все, что было можно, об аудитории, уясняя себе особые трудности, возникшие именно в данной школе на пути к поэту, старался подыскать начало разговора применительно к этим слушателям. Это было нелегко, и не всегда сразу удавалось заинтересовать слушателей, захватить их внимание. Но потом я пришел к выводу, что вернее всего начинать прямо со стихов Маяковского. Я начинал с "Я сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана", потом читал "Разговор на одесском рейде десантных судов...", фрагменты из "Хорошо!", стараясь раскрыть совершенно различные стороны стиха Маяковского, подчеркнуть его многообразие, лиричность, многотемность, необычность формы, такой удобной и емкой для нового содержания. И после этого уже переходил к биографии поэта, к его характеристике, к истории возникновения его наиболее примечательных произведений. И мне кажется, что тогда ребятам было уже интересней, любопытней узнавать о жизни и работе поэта, стихи которого они только что услышали, невольно пораженные их силой и неповторимо своеобразной красотой. Я никоим образом не пытаюсь навязать кому-нибудь какой-то единый, обязательный "подход", с которого надо начинать урок в классе, посвященный тому или иному писателю. Можно начинать, конечно, и совсем по-другому, например, сразу заинтересовав ребят каким-нибудь особенно им понятным эпизодом из жизни писателя или из исторической эпохи, нашедшей свое отражение в произведениях его или в личной судьбе. Убежден, что можно найти еще десятки всевозможных зачинов. Но, как бы ни начать, надо сразу же подвести школьников как можно ближе к тому истинно прекрасному, неповторимому, что отличает творчество данного писателя от других. Разумеется, раскрывая красоту творений большого писателя, школьный учитель обязан не только приобщить своих учеников к высокой радости постижения истинно прекрасного в единстве с глубоко нравственным, но и дать школьникам возможность узнать, точно понять и накрепко запомнить, как возникали и создавались те или иные образы, какие социальные и исторические черты жизни они вобрали в себя, какое место в общей нашей мировой культуре занимает творчество этого литератора. Важно только, чтобы все это не превращалось в сухой, докучливо звучащий и с натугой заучиваемый перечень тем и социальных категорий, которые данный классик "стремился правдиво стр. 189 -------------------------------------------------------------------------------- отобразить в своих произведениях", как об этом скорописью строчат обычно, получая пятерки, в классных сочинениях... Не надо путать уроки литературы с уроками по истории и географии. Понятно, что, не прививая широких представлений об исторической обстановке, нельзя по-серьезному раскрыть веред ребятами и художественное значение писателя. Но учитель должен говорить в первую очередь о художественной силе изображения человеческих характеров, народных устремлений, исторических судеб, поверяя их высокими требованиями художественной правды, законами прекрасного. Ужасно, если сам воспитатель не чувствует глубокого радостного преклонения перед прекрасным в творчестве писателя... Тогда и воспитанники его остаются равнодушными, стремясь лишь ради хорошей отметки затвердить то, о чем могут спросить в классе на уроке. Не раз уж говорилось и писалось о том, как мало мы занимаемся в школе эстетическим воспитанием. На пионерских сборах, на комсомольских собраниях, на проводимых иной раз читательских конференциях разговор о книге, об искусстве исчерпывается обычно тоже лишь беглым пересказом прочитанного, увиденного или услышанного. И ни вожатые, ни учителя почти не пытаются разъяснить ребятам, в чем красота и художественная сила книги или просмотренного спектакля, в чем творческая ценность данного произведения, где особенно проявился талант автора. Обычно перечисляется подробно все, о чем говорится в книге. И редко когда услышишь вдумчивое, горячее, искреннее слово о том, как, какими изобразительными средствами выразил свои чувства и мысли, выполнил свою задачу автор. И так как обычно все выпускаемые у нас книги и спектакли, в том числе и самые бездарные и неудачные в художественном смысле, все же исполнены добрых авторских намерений и, за редчайшим исключением, возможным лишь по какому-нибудь случайному редакционному недосмотру, не идут вразрез с общественным мнением, то в конце концов можно устроить по каждому из таких спектаклей, по любой из этих книг вполне приличную читательскую или зрительскую конференцию. И на ней разобрать все, что "автор пытался выразить", при этом так и не дав юным читателям и зрителям верных представлений о задачах искусства, об истинно прекрасном, о том, что отличает талант от бездарности, красивое от красивенького, истинное чувство от сантимента. К сожалению, на уроках литературы в школе элементы правильного эстетического воспитания тоже большей частью отсутствуют, заменяемые канцелярской инвентаризацией художественного произведения с прикреплением к героям, образам, событиям соответствующих жестяных номерков вульгарно-социологической номенклатуры... Я как-то присутствовал на литературном вечере в одной школе. В конце этого вечера школьница-семиклассница читала наизусть отрывок из одной моей книжки. Читала она превосходно, с таким проникновенным пониманием авторского замысла, с таким сердечным сочувствием героине книги, что я, признаться, должен был крепко взять себя в руки, чтобы не выдать собственного волнения... А сидел я между двумя учительницами. Одна из них - слева - пожилая, зябко кутавшаяся в пуховый платок, вся подалась вперед, вглядываясь в лицо девочки, слегка прикусив подрагивавшую губу. Другая, сидевшая справа от меня, откинувшись на спинку стула, более молодая, в элегантном джемпере, очень довольная, покачивала головой в такт словам, произносимым юной чтицей, а в особо драматические моменты искоса поглядывала на меня. стр. 190 -------------------------------------------------------------------------------- Девочка кончила читать, и дружные, звонкие аплодисменты школьного зала были ей заслуженной наградой. - Какое сердце! - прошептала учительница слева и схватила меня за руку. - Как прочла! Как все прочувствовала! Вы слышали?.. Какое сердце! - И поразительно, как текст усвоила! Ведь ни разу не запнулась, нигде не сбилась, - восторженно подхватила та, что сидела справа. Прошу читателя простить мне эти примеры из личного опыта, к которому, может быть, я слишком часто прибегаю в этой статье. Но мне кажется, что в приведенной выше оценке сказались два разных, диаметрально противоположных друг другу и внутренне непримиримых подхода к литературе в школе. И речь ведь шла о скромном отрывке современного автора, а не о каком-нибудь классическом произведении, изучение которого обязательно для выполнения школьной программы. Но вот одна учительница, по-видимому любящая искусство, ищущая в нем и в жизни приметы прекрасного, радостно разволновалась, услышав, как ее школьница отозвалась сердцем на то, что дорого и самой учительнице литературы. А сослуживица ее осталась довольна больше всего тем, что ученица затвердила текст и ни разу не оговорилась... Эта небольшая статья, которой я попытался откликнуться на очень меня заинтересовавшее выступление С. Гуревича, и написана в стремлении поддержать ту учительницу, что сидела от меня слева, и с открытой неприязнью напомнить об ее сослуживице, не тая и сегодня тревоги за судьбы школьных уроков но литературе... стр. 191