(ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ) Когда в начале 1959 года в журнале "Москва" появился роман В. Тевекеляна "За Москвою-рекой" (NN 2, 3, 4), посвященный "некоему" замоскворецкому камвольному комбинату и его главку, то он тотчас привлек настороженное внимание работников Краснохолмского камвольного комбината, коллектив которого широко известен в столице и в стране своими патриотическими делами. Они надеялись найти в нем достоверное изображение важных событий, близких доподлинной "истории замоскворецкой Краснохолмки за те два послевоенных года (с осени 1948 по осень 1950 года), которые затрагивал автор в романе. Им это было интересно уже потому, что недавно у них на комбинате усиленно велась разнообразная собирательская работа по составлению истории комбината и что автор, назвав роман "За Москвою-рекой", знал, что, кроме Краснохолмки, в Замоскворечье других камвольных комбинатов нет. (В романе видны разные частные признаки Краснохолмки, даже названы немцы-фабриканты - дореволюционные ее владельцы.) Краснохолмцам хотелось прочитать в нем о том, как именно на их комбинате еще в августе 1946 года коллектив на основе разумной оценки своих успехов перед лицом всей страны сделал патриотический почин, когда он твердо решил выполнить первую послевоенную пятилетку за четыре года и призвал всех к тому же, а уж в 1948 - 1949 годах достойно выполнил это свое обязательство. Они хотели встретить в романе и то, как за 1948 - 1950 годы у них была проведена основательная реконструкция, установлено большое количество нового современного оборудования, что значительно улучшило технологический процесс, позволило достигнуть слаженной увязки работы цехов, как была повышена производительность труда, увеличен размер производства, существенно изменен ассортимент выпускаемых тканей. Их коллектив являлся тогда инициатором ряда новых форм социалистического соревнования, таких, как многостаночное обслуживание, молодежно-комсомольские бригады, соревнование за вы- стр. 188 -------------------------------------------------------------------------------- пуск отличной продукции, за звание бригад отличного качества. Последнее зародилось в январе 1949 года по инициативе помощника мастера ткацкого производства А. С. Чутких. Тогда же комсомол комбината установил хорошие молодежные контрольные посты. Коллективу в этих делах активно помогали работники городского комитета партии, ЦК профсоюза и министр легкой промышленности А. Н. Косыгин. Из месяца в месяц коллектив перевыполнял планы и тем самым досрочно выполнял принятое на себя обязательство "высвободить из оборотных средств свыше двух миллионов рублей для нужд народного хозяйства". И тогда же комбинат завоевал себе "классное место" среди предприятий, а потом почетное звание "Комбината отличного качества" и неоднократно занимал первенство во Всесоюзном соцсоревновании. Однако В. Тевекелян нигде не упоминает об этом; наоборот, он подчеркивает в шестой главе романа, что будто бы: "Всю войну комбинат работал без ремонта. Вот и дошли До ручки!.." Глава шестая романа вообще начинается словами: "План октября комбинат не выполнил". Тогда как в истории Краснохолмки этот месяц в 1948 году играл очень немаловажную роль и комбинат вовсе не был тогда "прорывным", как пытается сказать автор. В. Тевекелян работал на Краснохолмском камвольном комбинате директором в середине 40-х годов свыше четырех лет. Отсюда он перешел в 1948 году на другую работу. А здесь его сменил новый директор, Федоров, при котором был главным инженером комбината Казинов. Оба они (Федоров и Казинов) вместе и работали в тот период, который взят автором для романа (Федорова сменил Пелевин, затем Павлов). Отбирая для романа материал, создавая образы; сводя их в систему, автор должен был убедиться в том, что ни Федоров, ни Казинов и ни Терехова, бывшая тогда секретарем партийной организации комбината, отнюдь не могли служить прототипами никак не похожих на них Власова, Баранова и Морозовой. В романе нет того лица Краснохолмского камвольного комбината, каким мы знаем его по страницам печати за те годы. В. Тевекелян не мог не знать, в частности, о книге А. Чутких "Бригады отличного качества", изданной Профиздатом в 1949 году, о сборнике материалов о Кировском районе Москвы к 40-летию. Октября, выпущенном в 1957 году. Автор "выдумал" свой особый Краснохолмский комбинат в Замоскворечье и сообщил в своем романе обратное тому, что было у краснохолмцев в действительности. Верен ли такой подход к художественному отражению нашей современности? Он пишет, что Власов, как новый директор комбината, увидев в его работе "штурмовщину" и "отсутствие разумной технической политики", задумывает "сломать укоренившиеся традиция, перевернуть все вверх дном и перестроить работу на новых началах". Он говорит дальше, что "цехи и комбинат в целом словно застыли в своем развитии - никакого новаторства, никаких попыток хоть немного усовершенствовать технологию. А главный инженер? Самодовольный, успокоившийся человек. Десяток фраз, сказанных им, выдавал его с головой". Зачем понадобилось это автору? Сумел же он по-своему изобразить то, что на самом деле в жизни Краснохолмского комбината являлось в те годы досадным тормозом в его непрерывно новаторском коллективном труде. Узким местом здесь было тогда красильно-от- стр. 189 -------------------------------------------------------------------------------- делочное производство, где отсутствовали элементарные условия для выпуска доброкачественных тканей. Тут автор нашел нужным правильно сказать, что в целях облегчения труда и условий работы в 1949 году это производство на комбинате пополнилось новым оборудованием в сушильне и в крашении (установлены барки) с автоматическим регулированием режима работы. И, как художник, он показал это в собственных образах и сюжетных положениях, никак не копируя фактическое положение дел. Можно предположить, что В. Тевекелян все те уродливые взаимоотношения людей в работе, факты застоя, штурмовщины и технической отсталости (которые для романа он по-своему переосмыслил) увидел в жизни московской тонкосуконной фабрики "Освобожденный труд", где сам работал в начале 40-х годов, еще до перехода на Краснохолмку, Таковы, например, догадки сотрудников библиотеки, многотиражной газеты, кой-кого из цеховой молодежи, в частности помощника мастера М. П. Нарского. Но мы знаем, что производственные события тех лет на фабрике "Освобожденный труд" были совсем иными; и сама-то фабрика эта, кстати говоря, расположена близ Измайлова, а не за Москвою-рекой. Просто и ясно судит о романе главный инженер Краснохолмки П. Я. Муханов: - Все персонажа романа - это ни в коем случае не наши люди, не краснохолмцы, и, конечно, все наши взаимоотношения, которые никак не присущи нашему комбинату; автор, как художник слова, был волен изыскать образы и ситуации в жизни разных камвольных предприятий и, может быть, в их числе на фабрике "Освобожденный труд", где сам когда-то работал. Он вправе по-своему обобщить их И тут надо говорить главным образом о том, насколько удачно и своевременно сделал он эти обобщения как писатель, насколько правильно решил в своем произведении поставленные перед собой идейно-художественные задачи. Примерно то же можно было услышать от активных читателей - монинских и кунцевских подмосковных мастеров камвольного дела. Такие читательские соображения прежде всего дают понять автору, насколько сложны и жгучи у нас проблемы того жанра литературы, который он избрал для данного своего произведения, то есть жанра художественно-документального изображения жизни и труда определенного производственного коллектива. Но эти разговоры относятся преимущественно к вопросам фона романа и отбора материала по общей теме труда и быта замоскворецких камвольщиков. На таком фоне автор раскрывает две сюжетные линяй: "должностную", состоящую в показе взаимоотношений между начальником главка и директором комбината, и "любовную", состоящую в изображении отношений сына заместителя министра Бориса к студентке Милочке и любви последней к молодому "мастеру на все руки" Сергею Полетову. Начинается роман с нервозных сцен осенней" загородной семейной вечеринки. На первых же страницах крупным планом представлен начальник главка шерстяной промышленности Толстяков, отчим Милочки, как внутренне опустошенный, ожиревший, разочарованный пессимист; представлена его вторая жена - психостеничка Лариса Михайловна и душевно травмированная ее дочь Милочка, тоскливо сумрачный сын Леонид, избалованный слюнтяй Борис - сын стр. 190 -------------------------------------------------------------------------------- заместителя министра, и его развязные знакомые, двоедушный хитрец и пошляк-пройдоха Никонов, и полуотторгнутый ими фабричный паренек Сергей Полетов. В сценах ничего светлого: глупые капризы, пустота, "стиляжный" угар, ночная сутолока. Читатель недоумевает: такого рода отправной пункт к дальнейшему повествованию, вводящий в общую обстановку действия, уже заставляет его тревожиться за добротность всего произведения, за стройность его системы образов, логику композиции, выразительность языка. Движение сюжета в романе начинается с момента назначения нового директора Власова на камвольный комбинат за Москву-реку и с проявления неприязни к нему со стороны Толстякова - недавнего директора того же комбината, ставшего теперь начальником главка. Затем - более половины текста романа предоставляется пространным и надоедливым описаниям и показу различных форм этой неприязни Толстякова к Власову и тому, как "неуживчивый экспериментатор" Власов, озлобляясь, совершает опрометчивые шаги, а также той "озабоченности" Толстякова, что Власов будто бы может вдруг оказаться претендентом на его место в главке, которая постепенно обращена автором в навязчивую манию подозрительности и затаенного страха. Нам скажут, что, "к сожалению, так иногда бывает". Но типично ли это в идейно-художественном, эстетическом отношении для показа в таком "обобщении" образов руководителей в нашей промышленности? Рассуждения и думы Толстякова чередуются с его бюрократическими действиями в виде бесконечных "предписаний" из главка. Все это противостоит Творческому руководству Власова комбинатом - директора "инициативного и толкового". Неменьшую неприязнь к Власову питает и главный инженер комбината Баранов, мечтавший быть здесь директором. Он тормозит работу комбината исподтишка, "тихой сапой", и Власова за глаза обзывает "маньяком и фанатиком", даже "феноменальным бездельником". Автор нагнетает эту гадливость натуры в Толстякове и Баранове, не жалея мрачных тонов. Наряду с этими "служебными столкновениями и суетней" изображаются "сердечные дела" Сергея Полетова. В скупых эпизодах, посвященных "излияниям чувств", надменный Борис "злит" Милочку. Лариса Михайловна "злит" их обоих; "простоватого фабричного" Сергея она открыто ненавидит. А Леонид и Милочка, ее дети, бегут из дома к тому же Сергею. Но первая сюжетная линия в романе главенствует. Каверзных "вывертов" Толстякова в романе не оберешься. Тут и "зажим реализации" изобретенных Полетовым барок для красильни, и затея с явно негодными станками - "тихоходными черепахами", и самостийные предписания о выпуске на комбинате товара сверх плана, и отработке коллективом одного выходного дня, и назначение комбинату на 1949 год завышенного выпуска продукции, и "поспешный приказ" о месте для установки новых станков. Образ Власова автор наделил обидными для краснохолмцев мыслями о том, что он, как новый директор, считает, что будто бы "главный недуг комбината - потеря коллективом веры в свои силы. Эта болезнь, как известно, затяжная, ее следует лечить только конкретными мерами. А как раз этого пока еще никто не делал". Он вкладывает в уста Власова неправдоподобные выражения: "Что же, давайте ломать старые традиции и перестраивать производство на новых, прогрессивных началах..." стр. 191 -------------------------------------------------------------------------------- Все сведено к единоначалию директора. Коллектив комбината почему-то связан с главком только через директора. С городским и районным партийными комитетами комбинат поддерживает связь редко. Тут автор не усмотрел того, чем особенно был характерен этот период в жизни всех шерстяных и камвольных предприятий Москвы и Подмосковья. Автор не задумывается над тем, почему именно здесь возникло тогда замечательное соревнование за выпуск продукции отличного качества, охватившее затем всю страну. Хорошо, что автор кое-где скупо критикует "неумные шаги" эгоиста и труса Толстякова. Но этого мало. Перед нами опасный тип явного вредителя, с которым в наших условиях могли бы сразу справиться. Партийное руководство показано в романе зачем-то заниженным и заглушённым. Это странно и нереально. Секретарь партийной организации комбината Морозова, "лет сорока женщина" с "круглым равнодушным лицом", выставлена прямо-таки как бы "на посмешище". Морозова ставит вопросы непартийно. Впечатление такое, что Морозова ходит только вокруг да около, а жизнь коллектива идет сама по себе. Причем образ старого мастера-коммуниста Зазроева и образы секретаря райкома партии Сизова и секретаря парторганизации главка Григорьевой явно не дорисованы. И если так представлены в романе партийные руководители, то о комсомоле на комбинате, о его передовой роли среди производственной молодежи не говорится почти ни слова. Автор как бы забывает и о такой важной единице, как фабком. Создается впечатление однобокого" показа действительности. Автор всячески пытается приукрасить бытовыми сценками однообразно изображенную трудовую жизнь замоскворецких камвольщиков. Но получается так, что производство как бы утонуло в этих сценах, а некоторые из них выглядят явно малозначащими. Протокольно рассказано о заседании парткома комбината, на котором было прочитано письмо Толстякова с жалобой на Власова. Бледна сцена последней встречи Власова с заместителем министра и его последней ссоры с Толстяковым: риторична его тирада в адрес Толстякова с глазу на глаз. Чрезмерны успокоительные разговоры Сизова, секретаря райкома, вместо неотложных активных действий в защиту Власова. Несколько карикатурно проходит заседание у заместителя министра Акулова по поводу новых "непригодных" ткацких станков. Противоречивы и скудоумны думы Толстякова о ненужности главка и о том, что он, Толстяков, сидит на "пустом месте". Почти все образы лишены какой-либо эволюции, кроме честняги Власова и наглеца Никонова. В некотором движении дан образ Сергея и Леонида, причем процесс роста Леонида как конструктора баснословно быстр. Однотонным и статичным создан образ Баранова. При всяких положениях он ни в какой степени не может в наши дни представлять собой ведущего представителя технической общественности комбината, выражать ее прогрессивные устремления1. А почему бы не показать его так, что он - хороший специалист, но как человек - никуда не годится. Это было бы гораздо поучительней. Двуличным приспособленцем выведен плановик комбината Шустрицкий. Главный бухгалтер Варочка мог бы быть ярче. Жаль, что только мелькают на -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. об этом хотя бы статью главного инженера комбината П. Муханова "Вторая молодость Краснохолмки", "Московский комсомолец", 12 июля 1960 года. стр. 192 -------------------------------------------------------------------------------- страницах образы ремонтника Ненашева, мастера Анохина, сестры Никитина Наташи. А самого Никитина следовало бы показать во весь рост, как отличного новатора и воспитателя молодых специалистов в живой практике. Неясен тип Сафрдаова - начальника технического отдела главка; зато типичны контролеры из госконтроля. Мастер Степанов похож на Зазроева, мать Сергея Полетова - на мать Власова. Есть отдельные неплохие места в романе. Это страницы, рассказывающие о подготовке и пуске в красильне барок, о паломничестве сюда комбинатских тружеников, сцены посещения комбината Акуловым, сцены, где выражена его поддержка Власова, сцена "мужского" разговора Бориса с отцом о желании жениться на Милочке и некоторые эпизоды ее встреч с Сергеем. Слабо раскрыто содержание свиданий в инвалидном доме с Косаревым его сына и дочки, особенно суть последнего их свидания. Это было бы необходимо для наилучшей разработки в данном произведении подтемы семьи, контурно намеченной в нем как бы третьей сюжетной линии. Не крепка композиция романа. Ощутимо это уже в начальных главах, в примененных приемах построения и развития сюжетных линий и фона, не создавших остроты основных положений и главного конфликта. Особенно скучно и рыхло сделаны три заключительные главы. Они переполнены диалогами о ранее изображенном: все о тех же вывертах, тирадах и окриках Толстякова о "директоре... в роли комбинатора". Развязка наступает с момента снятия Власова с работы! за нарушение финансовой дисциплины, по распоряжению приятеля Толстякова. Сокрушаясь о случившемся, Власов простодушно говорит: "Обвели меня вокруг пальца, как мальчишку. К нему являются по этому случаю сердобольные друзья, а сами бездействуют. Власов идет к Толстякову и раздраженно называет его "изжившим себя человеком, умеющим плести интриги". А тот, бродя после этого по улицам, обдумывает новые наказания для Власова. - Возвратись в главк, он узнает об аресте своих работников Никонова и Голубкова. Он потрясен. От автора говорится, что, "хватая руками воздух, Толстяков побледнел и стал валиться на бок". Но умер ли он или выжил - остается неизвестным. В такие печальные страницы врываются "информационные" строки о "назревающем" браке Власова с Забелиной и Сергея с Милочкой. Роман - заканчивается как-то вдруг, обрывочной записью из дневника Полетова о состоявшемся на комбинате партийном собрании, где был разговор "о деле Власова", истратившего на реконструкцию "почти полмиллиона рублей из оборотных средств", и что бюро райкома, обсудив вопрос о нем, "обратилось к министру с просьбой пересмотреть его дело и оставить... директором комбината..." Имеются в романе и такие неточности: в прошлом в Озерах были фабриканты Моргуновы' и Щербаковы, а не Морозовы (это в биографии Толстякова); в январе 1949 года Министерства текстильной промышленности не было, а было общее Министерство легкой промышленности; в 30-х годах Московский текстильный институт не мог находиться на Донской улице в Москве, а был в другом месте в Москве же. Роман многословен, заполнен длинными биографическими вставками и воспоминаниями, немало в нем скрупулезных, ненужных деталей, отрывки из "заветной" тетради" Полетова не блещут оригинальностью. Пейзаж не играет роли в раскрытии содержания, дан как бы мимоходом. стр. 193 -------------------------------------------------------------------------------- Написан роман однообразным языком. Речь персонажей слабо индивидуализирована. Налицо "крохи" яркой рабочей речи ("пошаливает деталь", "пропесочивают в "молнии"), больше грубоватых выражений ("это тебе не кулачный бой", "змея накапала"). В диалогах почти отсутствуют элементы народно-поэтического творчества - могучего дыхания крылатого слова. Автор часто использует одни и те же эпитеты, необязательные, тусклые выражения, не способствующие движению сюжета и раскрытию характеров. Текст пестрит технико-производственными терминами, словами экономического и финансового значения ("вал", "натура", "товарная продукция", "ассигнования", "вторая подпись" и т. п.), затрудняющими чтение. Разумеется, нетрудно заметить в романе основную идею осуждения искривлений в методах руководства промышленностью, в вопросах родства людей различных социальных прослоек общества. Но выполнено это автором еще не на достаточном уровне мастерства. Роман побуждает к размышлениям, но не "вызывает высоких чувств. Дело тут в некотором грубо схематическом существе обобщения, искажающем действительность, в некоторых очевидных авторских литературно-эстетических срывах, в неверном решении проблемы самого жанра такого рода произведения. Нельзя не отметить смелой попытки автора поднять в художественной форме некоторые темы экономического планирования, производственного учета, рабочего изобретательства. Читая роман, невольно приходит на память повесть О. Черного "Хозяева", написанная по материалам современной истории московской обувной фабрики "Парижская коммуна" и выпущенная Профиздатом в 1948 году. В этой повести, так же как у В. Тевекеляна, некий Корепанов из министерства всячески тормозит работу директора фабрики Шаликова и ее новаторов. Как там, так и тут основные конфликты, по замыслу авторов, может быть, и шире событий одного предприятия, но обобщены неубедительно. Повесть О. Черного гораздо слабее романа В. Тевекеляна. По своему блек-ломыслию и неправдивости она давно забыта. А вот в лице В. Тевекеляна хотелось бы в дальнейшем увидеть вполне опытного летописца - прославителя наших дней, художника-историографа, но без самостийных поползновений и слишком "вольной" фантазии, направленных к непростительному пересмотру подлинной истории передовых предприятий. Ведь почему-то ничего подобного, что сказано выше, нельзя высказать хотя бы по поводу известных книг Н. Ляшко "Сладкая каторга", правдиво написанной по материалам давней истории московской кондитерской фабрики "Красный Октябрь", и В. Ковалевского - "Хозяин Трех гор", о прошлом московского комбината "Трехгорная мануфактура". стр. 194