В 1886 году умер Островский. В 1887 году Чехов написал свою первую пьесу "Иванов". Чехов как бы принял эстафету из рук великого русского драматурга с тем, чтобы передать ее - в начале века - другому классику - Максиму Горькому. Строго говоря, "Иванов" не был драматургическим дебютом молодого писателя. Началом была драма "Безотцовщина", которую Чехов написал еще юношей-гимназистом и к которой возвращался в студенческие годы, когда у него уже было, пусть еще весьма скромное, литературное имя. После "Безотцовщины" последовал драматический этюд "На большой дороге". Но все это были поиски, а "Ивановым" Чехов вышел прямо на сцену. Вышел уверенно и профессионально. Опытный театральный деятель Корш сразу принял пьесу к постановке. До коршевской постановки "Иванов" был показан в провинции - в Саратове и Иркутске. Здесь пьеса тоже вызвала большой интерес зрителей. Через год с небольшим она была поставлена в Петербурге, в Александрийском театре, этот спектакль вызвал еще больший резонанс. Так, казалось бы, счастливо началась сценическая жизнь первой пьесы Чехова. Но шумное начало по сути дела не имело продолжения. Пьеса скоро исчезла из репертуара театра. Московский Художественный театр, сделавший драматургию Чехова своим знаменем, поставил первую пьесу Чехова последней - уже после смерти своего любимого писателя. Трудно сказать, чего больше было в этой постановке - увлечения пьесой или дани уважения ушедшему художнику. стр. 94 -------------------------------------------------------------------------------- Чеховские пьесы заняли прочное место в репертуаре советских театров. И только одна пьеса почти не появляется "а театральной афише. Это - "Иванов". Нет необходимости ставить "Иванова" - произведение весьма несовершенное - в один ряд с такими чеховскими шедеврами, как "Три сестры" или "Вишневый сад". Но при всем своем несовершенстве пьеса эта интересует и волнует сегодняшнего зрителя. В 1955 году М. Кнебель поставила "Иванова" в Московском театре имени А. С. Пушкина. Спектакль вызвал большой интерес, он и сейчас украшает афишу театра. Однако и этот художественный успех по существу ничего не изменил в судьбе пьесы, не сделал ее репертуарной. Об "Иванове" сложилось мнение как о произведении художественно слабом и устаревшем по своим идейно-художественным мотивам. Пожалуй, ни один из классиков драматургии не вызывал столько споров у современников, как Чехов. Чеховские премьеры превращались в горячие и страстные литературные диспуты. Этот спор начался на премьере "Иванова". Чехов писал брату Александру: "Театралы говорят, что никогда они не видели в театре такого брожения, такого всеобщего аплодисменто-шиканья, и никогда в другое время им не приходилось слышать стольких споров, какие видели и слышали они на моей пьесе". "Аплодисменто-шиканье" продолжалось в газетах - похвальные отзывы сменялись уничтожающими, прямой бранью. Однако одним из самых строгих критиков коршевского спектакля оказался сам Чехов. На премьере он выходил раскланиваться, но ушел со спектакля в самом тягостном настроении. Об одной из важнейших сцен спектакля он пишет: "Балаган и кабак, приводящие меня в ужас". "В общем, утомление и чувство досады, - подытоживает он впечатление от спектакля в письме к брату. - Противно, хотя пьеса имела солидный успех..." После "Иванова", которого Чехов замышлял как печальную драму русской действительности, шла пьеса "Салон для стрижки волос". Так полагалось у Корша - публика не должна уходить из театра в минорном настроении. Интересно, что "Иванов" тоже был назван на афише комедией. Неизвестно - было ли это случайной ошибкой или желанием подчеркнуть в пьесе сатирическо-комедийные моменты (недаром Чехов с такой горечью пишет о балагане, о том, что актеры "выделывали коленца" и т. д.). Ни один из критиков "Иванова" не сказал ни одного слова о спектакле - о сценических штампах и актерских отсебятинах, о вульгарной игре на публику и невзыскательных трюках. Все упреки были адресованы Чехову, пьесе. стр. 95 -------------------------------------------------------------------------------- Самым уничтожающим был отзыв П. Кичеева в "Московском листке". Это была, собственно, не столько критика, сколько брань. Кичеев возмущался тем, что "всю эту сумбурщину" Чехов "Обозвал комедией". Так и сказано - обозвал? Драматург был назван в рецензии "бесшабашным клеветником на идеалы "старого времени". Начиналась рецензия так: "Просмотрели мы "новую пьесу и ахнули..." Далее следуют одна за другой уничтожающие оценки и характеристики. Прозаик Чехов не встречал такой резкой и несправедливой критики, и, естественно, она больно его задела. Он пишет об этой рецензии несколько раз и не только родным, но и приятелям. "Моя пьеса нагло-цинична, безнравственна и отвратительна, - пишет Чехов своему приятелю А. С. Киселеву, в подмосковном имении которого (Бабкино) он отдыхал летом и который, вероятно, послужил прообразом Лебедева. Таково мнение Петра Кичеева..." Отзыв Кичеева не был одиноким. В "Русском курьере" о пьесе писалось почти в тех же выражениях: "Циничное лганье на современную жизнь", "невежественное незнание жизни" и т. п. Были и другие отзывы. Критики либерального лагеря ("Московские ведомости", "Новости дня") считали, что от пьесы повеяло свежестью, что она является "лучшим выражением" господствующего настроения. Однако даже самые доброжелательные рецензенты, в частности известный театральный критик С. Васильев, писали о "неясности в изображении основного персонажа пьесы - Иванова. Через две недели после премьеры, когда, казалось бы, улеглось тягостное впечатление от спектакля и от несправедливых рецензий, Чехов пишет брату Михаилу: "Как только вспомню, как коршевские ... пакостили "Иванова", как они его коверкали и ломали, так тошно делается, и начинаешь жалеть публику, к[ото]рая уходила из театра несолоно хлебавши. Жаль и себя, и Давыдова... После коршевской игры ни один человек из публики не понял Иванова..." Даже критики прогрессивные и объективные часто говорили об "Иванове" как о произведении, к которому сам Чехов относился не очень серьезно, "просто не любил. Эта упреки раздавались в момент появления пьесы, и отзвуки их слышатся и сегодня. Если подходить формально, то можно подумать, что Чехов в самом деле относился к своей пьесе легкомысленно. "Пьесу я написал нечаянно..." - пишет он брату Александру. Но ведь Чехов всегда говорил о своих произведениях в шутливом тоне. Вскоре после окончания "Иванова" он пишет И. Щеглову: "...начал пустячок для "Северного вестника"..." Этот "пустячок" - чеховский шедевр "Степь". О "Чайке", новаторском произведении, Чехов пишет так же "легкомысленно" - "вышло не ахти", "пять пудов любви" и т. п. Такие шуточки характеризуют скромность писателя, но их, конечно, не следует понимать буквально. стр. 96 -------------------------------------------------------------------------------- "Иванов" действительно написан очень быстро: менее чем за две недели. Но в эти годы Чехов одержим скорописанием. Он не прочь погордиться тем, что может каждый день писать по рассказу, что "Егерь" написан им в купальне и т. п. Это был человек жадный к жизни, богатство наблюдений и живое воображение не давали ему покоя. Писал он в эту пору легко, работалось ему весело. Болезнь еще не давала себя знать. Репин говорил, что Чехов представлялся ему силачом по своему складу. Силач - казалось бы, такое неподходящее слово для Чехова, но для молодого Чехова оно, вероятно, было точным. Знаменитое письмо Д. В. Григоровича, в котором старый писатель возлагал большие надежды на талант Чехова и просил его прекратить писать наскоро, Чехов получил при начале работы над "Степью". Считая письмо Григоровича весьма знаменательным для своей дальнейшей работы, Чехов тем не менее продолжал работать над "Степью" очень быстро - крупное по объему произведение было написано за месяц. Коршевский спектакль и уничтожающие рецензии, казалось, нанесли тяжелую травму автору, но силач Чехов оправился быстро и продолжил работу над пьесой. Эта работа началась сразу после коршевской премьеры, то есть в ноябре 1887 года, и закончилась после премьеры Александрийского театра в январе 1889 года. Следовательно, не так уж мало работал Чехов над "Ивановым". Никак нельзя согласиться и с тем, что Чехов не любил "Иванова". Ни к одной пьесе Чехов не относился так ревниво, как к своему драматургическому первенцу. Дальнейшая работа над пьесой началась с купюр. Чехов вычеркивал то, что особенно шокировало его в спектакле. На премьере исполнители ролей шаферов паясничали, на следующем спектакле пьеса шла уже без этих действующих лиц. Но основное внимание было направлено на дорисовку образа Иванова - ведь даже доброжелательные критики считали этот характер неясным. Чехов тщательно работает над монологами Иванова, с тем чтобы добиться ясности мировоззрения своего героя. Особенно много работал он над переделкой последнего действия драмы. В первом варианте пьесы, шедшем в театре Корша, оно состояло из двух картин - первая происходила в доме Иванова, вторая - у Лебедевых. Уже на премьере Чехов заметил, что драма эмоционально проигрывает из-за утомительного антракта в середине действия, вызванного примитивной сценической техникой, - это и утомляло и раздражало зрителя. Чехов соединил две картины в одну (в доме Лебедевых), и это придало действию необходимую цельность и драматическую напряженность. Но самое главное изменение - новый финал драмы. В первой редакции пьеса заканчивалась смертью героя от разрыва сердца. Чехов писал, что публика не понимает этой смерти. В этом непонимании Чехов винил не публику, а себя, - он понял, что такой стр. 97 -------------------------------------------------------------------------------- финал является искусственным и пассивным, ибо герой не решает свою судьбу сам. Чехов писал позже о шаблонности концов в современных пьесах - "Герой или женись, или застрелись!" В новой, окончательной редакции "Иванова" Чехов, казалось бы, соединяет сразу оба шаблона - герой и женится и стреляется. Но Чехов менял концовку не для большего сценического эффекта. В прежней концовке у Иванова была скорее пассивная покорность судьбе, во второй редакции Иванов сам меняет, вернее, обрывает свою жизнь. В этом поступке и его решительность, и его бессилие изменить окружающую его действительность. В оценке пьесы резко разошлись не только театральные критики. Диаметрально противоположные отзывы вызвал "Иванов" у таких крупных художников, как Лесков и Короленко. По свидетельству сына писателя А. Н. Лескова, Лесков горячо говорил об "Иванове", побывав на премьере: "Учительная пьеса. И все хорошо: и замысел, и типы, и язык - у всех свой, живой, и самое название обобщающее, самое родовое..." Короленко раньше Григоровича заговорил с Чеховым о том, что нельзя тратить талант на пустяки, о том, что пора переходить от юмористических миниатюр к серьезным повестям. И под его влиянием Чехов начинает писать "Степь" - она была восторженно принята Короленко и напечатана в "Северном вестнике". "Иванов" тоже печатался в "Северном вестнике", но эта вещь не понравилась Короленко. Он писал журналисту А. Дробыш-Дробышевскому: "Я очень люблю Чехова... Но только не "Иванов", нет, не "Иванов"! Это просто плохая вещь, хуже, чем говорит об ней Успенский. Плохая в литературном, в художественном и в общественном смысле. Не знаю, помните ли Вы, что в разговоре с Вами - я называл ее "тенденциозной". И это, по-моему, бесспорно. Только тенденция "выворочена". Лесков считал пьесу "учительной", то есть тенденциозной. Но то, что с его точки зрения было достоинством, по мнению Короленко являлось недостатком. Спор о пьесе продолжался... Петербург принял "Иванова" куда более приветливо, чем Москва. Попав туда через две недели после премьеры у Корша, Чехов пишет брату Михаилу: "От пьесы моей все положительно в восторге, хотя и бранят меня за небрежность". Особенно радуют уверения всех, что "Иванов обрисован достаточно". Постановка "Иванова" "а александрийской сцене имела не только внешний, но и художественный успех. И сам Чехов был удовлетворен спектаклем. Если коршевских актеров он бранил по- стр. 98 -------------------------------------------------------------------------------- следними словами, то после премьеры в Александрийском театре писал Суворину: "После того, как актеры сыграли моего "Иванова", все они представляются мне родственниками". Пьеса сыграна, но спор об "Иванове" не прекратился. Среди восторженных похвал слышались и голоса хулителей. "Сын отечества" писал, что Иванов - это только "клевета на интеллигентного русского человека", "День" считал, что это "нечто чрезмерно бестолковое", "Гражданин" утверждал: "Правды нет в пьесе". Но отзывы реакционных газет уже не были новостью для писателя. Особенно много работал Чехов над пьесой в тот период, когда готовилась постановка ее в Александрийском театре. Здесь ему приходилось выступать не только в роли автора, улучшающего свое произведение, но и в роли его истолкователя. Иванова не понимали не только противники, но и сторонники пьесы. Даже участники спектакля, в частности выдающийся артист В. Н. Давыдов, который горячо принял пьесу в Москве, талантливо сыграл роль Иванова у Корша и сейчас встречался с Ивановым во второй раз. Талантливый артист не принял нового Иванова и написал Чехову взволнованное письмо: "После Вашего ухода я еще несколько раз прочитал роль Иванова в новой редакции и положительно не понимаю его теперь. Тот Иванов был человек добрый, стремящийся к полезной деятельности, преследующий хорошие цели, симпатичный, но слабохарактерный, рано ослабевший, заеденный неудачами жизни и средой, его окружающей, больной, но сохраняющий еще образ человека, которого слово "подлец" могло убить. Иванов в новой редакции полусумасшедший, во многом отталкивающий человек, такой же пустомеля, как Боркин, только прикрывающийся личиной страданий, упреками судьбе и людям, которые будто его не понимали и не понимают, черствый эгоист и кажется, действительно, человеком себе на уме и неловким дельцом, который в минуту неудавшейся спекуляции застреливается". Чехову пришлось разъяснять актеру существо образа Иванова. Давыдов понял основу образа, но это не значило, что он может передать все его нюансы. Чехов пишет об этом Суворину: "Разве Давыдов может быть то мягким, то бешеным?" Чехов опасался, что актер не сумеет раскрыть противоречия Иванова. По письмам Чехова к Суворину можно судить, какое большое значение придает он пьесе и как важно для него правильное ее истолкование. Часто цитируются чеховские слова о молодом человеке, который выдавливает из себя по капле раба и в одно, утро просыпается свободным. Эти слова из письма Чехова Суворину, а письмо это, длинное и обстоятельное, целиком посвящено "Иванову". "Я с большим бы удовольствием, - пишет Чехов, - прочитал в Литературном обществе реферат о том, откуда мне пришла мысль написать "Иванова"... Я лелеял дерзкую мечту суммировать все то, что доселе писалось о ноющих и тоскующих людях, и своим "Ивановым" положить предел этим писаньям". стр. 99 -------------------------------------------------------------------------------- Таким образом, "Иванов" был для Чехова не очередной работой, а программным произведением. Поэтому так упорно добивается он ясности истолкования пьесы. Он пишет Суворину подробное письмо с обстоятельными характеристиками Иванова и основных действующих лиц пьесы. Он серьезно обеспокоен тем, что критик, режиссер и артисты не поняли пьесы и прежде всего характера Иванова: "Режиссер считает "Иванова" лишним человеком в тургеневском вкусе; Савина спрашивает: почему Иванов подлец? Вы пишете: "Иванову необходимо дать что-нибудь такое, из чего видно было бы, почему две женщины на него вешаются и почему он подлец, а доктор - великий человек". Если Вы трое так поняли меня, то это значит, что мой "Иванов" никуда не годится". Письмо заканчивалось так: "Возьмите пьесу назад. Я не хочу проповедывать со сцены ересь. Если публика выйдет из театра с сознанием, что Ивановы - подлецы, а доктора Львовы - великие люди, то мне придется подать в отставку и забросить к черту свое перо". Споры вокруг "Иванова" - при всей их важности и принципиальности - дело давнее, и, казалось бы, стоит ли вспоминать о них сегодня. Но вспоминать старые споры необходимо - потому, что они продолжаются и сегодня. Продолжаются, в частности, в книгах В. Ермилова и Г. Бердникова о драматургии Чехова. Характерно, что книга В. Ермилова "Драматургия Чехова" поначалу открывалась главой о "Чайке". "Иванова" критик выносил за скобки, считая, что эта пьеса не относится к большой чеховской драматургии. Лишь в последнем издании он исправил эту ошибку. Однако при анализе пьесы В. Ермилов останавливается по существу только на ее недостатках. Он считает, что Чехова интересует в пьесе только один образ - Иванова. "Слишком ясно видно, - пишет критик, - что вся пьеса создана, в сущности, только для раскрытия характера Иванова. Остальные характеры... обрисованы довольно небрежно, в самых общих чертах". Это утверждение представляется нам неверным, бездоказательным. В драме все конфликты концентрируются вокруг фигуры Иванова. Но вместе с тем чеховскую пьесу нельзя считать монодрамой. Известно, что Давыдов называл в пьесе пять превосходных ролей; можно предполагать, что он имел в виду такие своеобразные и оригинальные образы, как Львов, Лебедев, Шабельский, Боркин. Недаром эти роли играли такие выдающиеся артисты, как Варламов, Станиславский, Лужский, Москвин, Леонидов. Женские образы пьесы не так оригинальны, но тем не менее ими не гнушались такие крупные актрисы, как Савина, Стрепетова, Мичурина-Самойлова, Книппер. Однако критик не удостаивает эти образы анализа, а некоторые - даже упоминания. В. Ермилов считает появление Шурочки в доме Иванова "явно фальшивым" и утверждает, что оно "нужно автору исключительно для сюжетно-технических целей". Он снисходительно пишет: стр. 100 -------------------------------------------------------------------------------- "Странно встретить столь элементарные художественные ошибки, драматургические просчеты у Чехова". И, наконец, решающий и безжалостный вывод: "Иванов" отличается от классических драматических произведений Чехова отсутствием поэтического подтекста, "подводного течения". Вместо того чтобы анализом "Иванова" определить начало чеховской драматургии, разведку и поиски новой драмы, В. Ермилов фактически снова выводит пьесу за рамки большой чеховской драматургии. "Отсутствие образа объективной действительности, художественная нецельность, наличие фельетонности, известного натурализма, фотографизма, недостаток художественной обогащенности в обрисовке отрицательных персонажей" - такими формулировками критик по существу зачеркивает несовершенную, но интересную пьесу Чехова, вызвавшую большие споры в момент своего появления и сейчас волнующую зрителя. В. Ермилов утверждает, что Чехов не любил "Иванова". Но почему же писатель неоднократно возвращается к работе над этой пьесой, почему он так заботился о верном ее истолковании? Мы знаем, что, готовя собрание сочинений, Чехов внимательно перечитывал свои рукописи и безжалостно отбрасывал не только слабые, вроде незатейливых юморесок или "Драмы на охоте", но подчас и хорошие вещи вроде рассказа "Огни". "Иванова" он включил в свое собрание сочинений без всяких колебаний. Главная ошибка В. Ермилова в том, что он беспощадно обличает Иванова, явно симпатизируя его идейному противнику - доктору Львову. Об ошибочности такого толкования пьесы мне уже приходилось писать в журнале "Октябрь" (1960, N 1). Но к этому вопросу приходится возвращаться, так как В. Ермилов полностью отверг мою критику в своей статье в "Литературной газете" (1960, N 9). Интересно, что главное место в своем ответе В. Ермилов отвел именно "Иванову". Он утверждает, что говорит об Иванове не только плохое, но и доброе, и в доказательство приводит много цитат из своей книги. Но он не приводит главной цитаты, после которой, все остальные становятся уже бессмысленными: "Иванов совершил преступление, подобное преступлению "неизвестного человека", Владимира Иваныча: он убил хорошего, любившего его человека". Если к этому добавить, что, по мнению критика, Иванов превратился в слизняка и мокрицу, то все попытки найти доброе в таком человеке становятся по меньшей мере странными. В. Ермилов пишет о "диалектической противоречивости образа". Но все же, кому интересны добродетели убийцы или достоинства слизняка? Очень странно защищает В. Ермилов Иванова. Он пишет: "Иванов не вызывает у нас полного, окончательного презрения только потому, что он сам презирает себя..." Критик считает, что подлость Иванова нельзя считать сознательной. Но ведь неполного и неокончательного презрения не существует, точно так же, как не стр. 101 -------------------------------------------------------------------------------- существует несознательной подлости. Подлость и презрение не выносят никаких смягчающих эпитетов и определений. Вероятно, после всех уточнений В. Ермилов мог бы сказать об Иванове так: несознательный подлец, заслуживающий неполного презрения! В своем ответе на мою критику В. Ермилов вовсе не распутал путаницу книги. Он занялся трудным, но мало благодарным делом: найти не различие, а сходство между Ивановым и Львовым. В. Ермилов, обычно ссорящий чеховских персонажей, на этот раз решил помирить их! "...Никакой борьбы Иванова со Львовым в пьесе нет", - неожиданно заявляет он в статье. Но ведь борьба Львова с Ивановым начинается на одной из первых страниц пьесы и заканчивается на последней, когда Львов называет Иванова подлецом и вызывает его на дуэль. В 1957 году вышла книга ленинградского литературоведа Г. Бердникова "Чехов-драматург". Г. Бердников анализирует все драматургическое наследие Чехова - не только пять его основных пьес, но и одноактные произведения, и "Безотцовщину", и "Лешего". Он рассматривает чеховских персонажей не однолинейно, а в их сложности и противоречивости. И в этом достоинство его книги. Г. Бердников занимается подробным анализом различных редакций пьес Чехова, отдельных сцен и образов. Однако его обстоятельный анализ страдает односторонностью. Он хочет показать эволюцию роста драматурга от пьесы к пьесе, но берет одну сторону деятельности художника - его идейную направленность. Конечно, идейная сущность, мировоззрение являются основой творчества художника. Но главное - это отнюдь не единственное. Г. Бердников упускает другую важную сторону творчества - рост мастерства. Г. Бердников обстоятельно анализирует, например, пьесу "Леший". Он выгодно отличается от тех исследователей, которые высокомерно проходят мимо несовершенных, даже неудачных, но при этом поучительных драматургических опытов Чехова. Но так как критик интересуется только идейной стороной пьесы, то по его книге нельзя уловить принципиальную разницу между "Дядей Ваней" и "Лешим", который был первым, художественно слабым наброском "Дяди Вани". Недостатки "Иванова" Г. Бердников видит только в идейной незрелости драматурга. "...Иванова нужно было показать в его действительном столкновении с жизнью, - пишет критик - "в его реальной общественной практике. Чехов не сделал этого". "Чем же можно объяснить, - пишет Г. Бердников далее, - что Чехов ограничился лишь описательной характеристикой Иванова и не попытался раскрыть его в общественной практике, в действии? Факты показывают, что Чехов в конце восьмидесятых годов был к этому еще совершенно не подготовлен". стр. 102 -------------------------------------------------------------------------------- Все это не так просто, как кажется исследователю. Никак нельзя согласиться с утверждением Г. Бердникова, что Чехов ограничивается описательной характеристикой Иванова. Иванов показан в столкновении и спорах со Львовым, Саррой, Сашей и другими персонажами пьесы. Г. Бердников признает, правда, борьбу только идейных противников - антагонистов. Есть в пьесе и идейные противники: Иванов и Львов. Однако Иванов спорит не только со своим антагонистом, но и с Сашей, которую он любит. В пьесах Чехова нередко возникают споры, разногласия, конфликты и между "своими". Чехов избегает показывать в общественной практике не только Иванова, но и других своих героев - в этом своеобразие его пьес. В пьесе "Вишневый сад" Чехов, по мнению Г. Бердникова, уже излечился от идейной незрелости, однако и Петя Трофимов не показан в общественной практике. Мы не видим его на сходках, но знаем его прошлое (так же, как знаем историю болезни Иванова) и его будущее. Сила Чехова-художника именно в том, что мы видим небольшой отрезок жизни героя, но знаем всю его жизнь. Принято считать, что признаки идейной зрелости появляются у Чехова только после поездки на Сахалин. Но разве решение о поездке на Сахалин не было уже признаком общественной зрелости писателя, недаром к этой поездке Чехов долго и тщательно готовился. Именно перед поездкой на Сахалин Чехов пишет В. Лаврову взволнованное и гневное письмо, свидетельствующее о гражданской зрелости художника. Чехова больно ударило обвинение в беспринципности, высказанное на страницах редактируемой Лавровым "Русской мысли". "Беспринципным писателем или, что одно и то же, прохвостом я никогда не был", - пишет Чехов Лаврову. В этом письме Чехов объясняет, почему его деятельность прошла бесследно для земства, нового суда и т. п., что именовалось "общественной деятельностью", бесплодность которой Чехов отлично понимал. А все это имеет прямое отношение к пьесе "Иванов". Чехов показывает в своей пьесе людей, связанных с общественными организациями, причем их "общественные должности" оговаривает сразу же - при перечислении действующих лиц. Иванов - непременный член по крестьянским делам присутствия, Лебедев - председатель земской управы, Львов - молодой земский врач. Астров, подобно Львову, был земским врачом, но Чехов не оговаривал его причастность к земству, и это, конечно, не случайно. В "Иванове" Чехов берет большую социальную тему эпохи - тему кризиса либерального народничества, осуждение теории "малых дел". В свое время пьеса эта была остро современной, даже злободневной - ведь в конце 80-х годов народничество было еще очень сильно, марксизм в России делал свои первые шаги. Вот почему сторонники и противники пьесы так резко разделялись на два лагеря и критику пьесы меньше всего можно было считать только эстетической. стр. 103 -------------------------------------------------------------------------------- Земский врач Львов осуждает Иванова за нарушение принятых норм морали, но установленные нормы жизни кажутся ему правильными. И в этом его ограниченность. Председатель земской управы Лебедев давно уже утратил всякие общественные интересы. * Непременный член по крестьянским делам присутствия Иванов, видя, вероятно, в равнодушном, опустившемся Лебедеве свое будущее, тяжело переживает крушение своих идеалов, и это приводит его к трагической развязке. Таким образом, психологическая драма становится одновременно и социальной драмой. Об этом писал В. Боровский в своей статье "Лишние люди". В этой социальной драме есть еще одна тема, которая, к сожалению, обойдена нашими исследователями, но которая звучит лейтмотивом чеховского произведения. Чехов поставил своего героя в сложные драматические обстоятельства - он переживает горькое разочарование в работе, в общественной деятельности, у него тяжелая личная драма. Но есть и еще одна трудность - безденежье, разорение. Эта тема звучит уже в первой сцене и задает тон всей пьесе. Нечем завтра заплатить рабочим - нет восьмидесяти рублей. Боркин говорит, что овес продан на корню, и грозится завтра продать рожь - иного выхода нет. Иванов просит отсрочить продажу до завтра, когда он получит жалованье. Но через два дня нужно платить проценты Лебедеву. Львов говорит, что Анне Петровне немедленно нужно ехать в Крым и Иванов должен сопровождать ее, речь идет о жизни человека. Но поездку осуществить невозможно - нет средств. Иванов попадает в состояние, близкое к отчаянию, не только вследствие вообще "утомленности", но и от очень конкретных обстоятельств - катастрофического безденежья, разорения, нищеты. При этом он еще должен ездить в свое присутствие, в которое он уже не верит, но которое не может бросить, так как получает там жалованье - единственный источник существования, как не может оставить жену, которую давно уже не любит. Саша является последней надеждой Иванова, но она не только не спасает его, но сама жалуется ему: "...если бы ты знал, как ты меня утомил! Как измучил ты мою душу!" Это признание было, вероятно, последней каплей, переполнившей чашу. И трагический конец Иванова, который некоторым представляется искусственным, является естественным, неизбежным. Нет никакой необходимости ставить "Иванова" в один ряд с лучшими чеховскими шедеврами. Недостатков в пьесе немало, Но я не хочу говорить о них и потому, что они очевидны, и потому, что о них говорилось много, так много, что пора уже поговорить о достоинствах пьесы. стр. 104 -------------------------------------------------------------------------------- Даже те критики, которые признают пьесу не устаревшей по своей теме, по мотивам, весьма неодобрительно говорят о стилистике пьесы, считают ее старомодной и шаблонной. В статье "Противоречия Иванова" ("Театр", 1955, N 6) М. Строева, разбирая спектакль Московского драматического театра имени А. С. Пушкина, пишет, что большую долю его успеха определяют внешние причины: мелодраматический сюжет, эффектные ситуации - словом, та "сценичность", которая сразу принесла пьесе шумный успех в театре Корша, а позже в Александрийском театре и против которой сам Чехов восстал своей первой новаторской пьесой "Чайка". После таких слов уважение к театру, поставившему несправедливо забытую чеховскую пьесу, может смениться сожалением к его нетребовательному зрителю, которого можно увлечь внешними эффектами. В "Иванове" есть задатки новой чеховской драмы, точно так же, как в "Чайке" сохранились еще рудименты старой театральной стилистики (от нее уже вполне свободны такие совершенные произведения, как "Три сестры" и "Вишневый сад"). Г. Бердников приводит сцену Анны Петровны и Львова (в первом действии) и справедливо считает, что она написана в ключе зрелой чеховской драматургии. Он говорит, что в пьесе есть и другие сцены, "предвещающие зрелую новаторскую драматургию". Однако он не приводит больше ни одного примера, и это очень жаль, ибо такой анализ был бы весьма плодотворен, он показал бы, что "Чайка" не появилась на голом месте. Характеристика "Иванова" как произведения, состоящего из шаблонных приемов и сценических эффектов, стала уже общим местом. Но интересно, что в момент появления "Иванова" о пьесе говорили как о произведении, резко нарушающем привычные сценические каноны. Весьма доброжелательно относившийся к пьесе Суворин писал: "Драматическая форма, очевидно, еще стесняет автора или не подчиняется ему. Характеры сложились в голове автора не драматически, а беллетристически, а потому движения и действия в пьесе мало". В самом деле, мы все время твердим о сценических шаблонах в "Иванове", а уже само начало пьесы - по своей стилистике - говорит о нарушении сценических канонов. Пьеса начинается сценой Иванова и Боркина, но их разговору - весьма прозаичному и деловому - предшествует ремарка: "При поднятии занавеса слышно, как в доме разучивают дуэт на рояле и виолончели". Разве эта ремарка не является типично чеховской? Ведь никак сюжетно не связанная со сценой Иванова и Боркина, она чем-то уже проясняет атмосферу дома Ивановых. Далее сцена, которой завязывается сюжет, неожиданно прерывается. Прерывается она голосом Шабельского. Не появлением, а голосом! За сценой произносится длинная реплика, затем показывается в окне Анна Петровна. Она так и не выходит на сцену. Возникает разговор, не имеющий никакого отно- стр. 105 -------------------------------------------------------------------------------- шения к предыдущей сцене, мы даже не знаем, кто такая Анна Петровна, не говоря уже о Шабельском. Потом возобновляется разговор Иванова с Боркиным. Разве такое необычное начало возможно в пьесе Островского, не говоря уже о произведениях второстепенных драматургов? Разве это не задатки той симфонической драматургии, которая является едва ли не важнейшим свойством новаторской чеховской драмы? Эти внезапные перебивки сюжетных сцен "необязательными" диалогами, стремление не только развивать сюжет, но и передавать атмосферу действия, - характерны для всей пьесы. Мы привыкли говорить о сценически эффектных уходах в "Иванове". А вот что писал Чехову Лейкин после премьеры в Александрийском театре: "Иванов" имел, несомненный успех. Он очень понравился литературной братии (литературной, а не журналистам), непричастной к сцене. Старые же драматических дел мастера, видя в Вас соперника, ругают "Иванова"... Ругают и актеры. И знаете за что? За то, что Вы будто бы урезали у них эффекты при так называемых уходах. В начале февраля у меня был вечер и собралось несколько актеров, игравших в Вашей пьесе, и вот они, почти все в один голос, жаловались, что нет "уходов" в пьесе, чтобы с хлопками уйти со сцены. Говорили так: литература литературой, а сцена сценой. Тут каждому актеру нужен такой выигрыш, который в "Иванове" подпущен только единожды в сцене вдовы с графом и управляющим". Лейкин явно сокрушается тем, что эффект "подпущен" только единожды и пьеса не имеет из-за этого полного успеха. А Чехов говорит, что он отдал бы половину успеха за то, чтобы ему позволили сделать пьесу "вдвое скучнее". Вскоре после премьеры "Иванова" в театре Корша к Чехову пришел модный в то время драматург Виктор Крылов с предложением помочь исправить пьесу, сделать ее более сценичной. Чехов понимал, что Крылов весьма искусен во всякого рода театральных эффектах, но он отверг услуги опытного ремесленника. Чехов заботился о психологической сложности пьесы, а не об ее внешнем успехе. Чехов берет сценически эффектную ситуацию - героя и двух женщин-соперниц. Но как мало заботится он об использовании этой, казалось бы такой благодарной, выигрышной ситуации. Первое действие "Иванова" заканчивается тем, что Анна Петровна решила поехать вслед за мужем к Лебедевым. По обычным сценическим канонам центральной сценой второго действия была бы встреча Анны Петровны со своей соперницей-Сашей и Ивановым. Но Анна Петровна появляется на сцене в самом конце второго действия. У нее происходит короткий разговор со Льво- стр. 106 -------------------------------------------------------------------------------- вым - причем она говорит о муже только хорошее, а о своем заступнике - добродетельном Львове - только плохое. В самом финале действия она видит мужа, целующегося с Сашей. Но и эта эффектная ситуация не обыгрывается - сцены никакой не возникает, Анна Петровна не произносит ни слова, опускается занавес. Казалось бы, это событие должно сразу же найти отражение в третьем действии, если опять-таки строить пьесу по обычным сценическим законам. Но там происходят совсем другие события, о встрече двух соперниц даже не упоминается! Анна Петровна появляется лишь в финальной сцене действия, но и в ней о поцелуе Иванова с Сашей тоже ничего не говорится. Между третьим и четвертым действием пьесы проходит год. Последнее действие происходит уже после смерти жены Иванова. Таким образом, ситуация Иванов - Анна Петровна - Саша, которая могла бы быть благодарной почвой для всякого рода сценических положений, по сути дела никак не обыгрывается драматургом. Можно не сомневаться, что Виктор Крылов почувствовал эти неиспользованные сценические возможности. Но думается, что все это произошло не по неопытности молодого драматурга. Чехов писал не обычную пьесу, а сценический роман - пожалуй, так лучше всего определить существо его драмы. Отсюда в пьесе пренебрежение к сценически выигрышным положениям и увлечение второстепенными, казалось бы необязательными для театрального произведения деталями. Все это создало атмосферу, настроение, музыку драмы. Элементов новой драмы в "Иванове" еще очень мало - в сценический роман часто врывается театральная мелодрама, сатирические зарисовки. Чехов мечтал написать пьесу "вдвое скучнее", но он не решился - вероятно, прежде всего потому, что не видел театра, который мог бы сыграть новую драму. Но наши режиссеры должны находить в "Иванове" новое. За сценическим чертополохом надо увидеть свежую поросль, ростки нового. А. Кутель писал вскоре после смерти Чехова: "Не с такой тонкостью, как впоследствии, но, может быть, с большей ясностью Чехов в "Иванове" дал прообраз всего, что вылилось в дальнейших его пьесах... Поэзия Чехова витала над "Ивановым". Знакомство зрителя с драматургией Чехова надо начинать не с "Чайки", а с "Иванова"! Надо отклеить от этой пьесы все ярлыки и увидеть в ней чеховское. Эту пьесу мечтал поставить А. Лобанов - его отговорили, посоветовали ему ставить другую, более совершенную пьесу Чехова. Эту пьесу мечтал поставить А. Дикий, у него была уже разработана режиссерская экспозиция, но он умер, не осуществив свой интересный замысел. стр. 107 -------------------------------------------------------------------------------- Советский зритель по существу не знаком с "Ивановым" - пьеса почти не ставилась. В дни празднования чеховского юбилея новую постановку "Иванова" показал Московский Малый театр. Состоявшаяся, наконец, встреча старейшего русского театра с Чеховым дала плодотворные результаты. Но хотелось, чтобы этот интересный спектакль, осуществленный режиссером Б. Бабочкиным, не оставался одиноким, как это случилось в свое время с постановкой Театра имени А. С. Пушкина. "Иванов" наряду с другими пьесами Чехова должен стать репертуарной пьесой. Тут может помочь наша критика, которая, на мой взгляд, во многом виновата в осторожном и недоверчивом подходе театров к "Иванову". Хватит держать интересную пьесу под подозрением! Не нужно относиться к ней высокомерно и снисходительно! Не надо ее стесняться! Пьеса эта слабее других пьес Чехова, но это не должно преграждать ей дорогу на сцену. Ставят же наши театры не только безупречные, но и несовершенные пьесы Островского. Почему же они обходят своим вниманием пьесу Чехова, драматургическое наследие которого к тому же так невелико? Если наши театры ставят "Безотцовщину" и "Лешего", которых Чехов не включал в собрание своих сочинений, то тем обиднее и непонятнее их равнодушие к "Иванову". Надо не отделять "Иванова" от других чеховских пьес, а прочитать его как первую главу чеховской драматургии. стр. 108