"КАК МЫ ПИШЕМ" Редакция журнала "Вопросы литературы" поставила передо мной несколько вопросов, связанных с моей работой над романом "Живые и мертвые". Я сейчас начал писать еще одну книгу о войне и, естественно, перед этим сделал для себя некоторые выводы из предыдущей работы. Предлагаемые заметки на эту тему кажутся мне наиболее удобной формой ответа на вопросы редакции. 1. О ПОИСКАХ И ПРОСЧЕТАХ На одной читательской конференции в студенческой аудитории мне послали записку: "Вы много пишете о войне. Как вы относитесь к такой постоянной теме в творчестве? Не узко ли это?" Разумеется, это узко для литературы в целом. Но не думаю, чтобы это могло быть узко для одного писателя. Писатель должен писать прежде всего о том, что он лучше всего знает. И до тех пор, пока я буду чувствовать, что глубже всего знаю войну, что темы, связанные с нею, мне ближе всех других и что именно об этом я, очевидно, могу написать лучше, чем о чем-либо другом, - я буду писать на темы, связанные с войной. Это не значит, что я только этим и ограничиваюсь. Наоборот. Как раз те два года, когда я заканчивал роман, я много ездил как разъездной корреспондент "Правды" по республикам Средней Азии и выпустил две небольшие книги очерков. И это не только не помешало мне закончить роман, а напротив - помогло. Я увидел за эти годы много интересного - крупные строительства, крупные поисковые и разведывательные стр. 161 -------------------------------------------------------------------------------- работы, связанные с развитием энергетики и газодобычи, узнал много интересных для меня людей. Атмосфера, в которой я жил во время этих поездок, прерывая работу над романом, помогла мне дописать его. В атмосфере большого строительства, большой работы, большой и трудной борьбы за будущее как-то душевно легче писать обо всем том трагическом, что мы пережили в годы войны; легче потому, что реально ощущаешь - во имя чего все-таки было пережито это трагическое. Работа над книгой о 1941 годе была для меня давним и глубоко выношенным замыслом. Мне казалось, что я очень хорошо знаю все то, о чем собираюсь писать, и внутренне вполне готов исполнить эту работу. Однако на деле все оказалось куда сложнее. Писатель не судья себе, но мне думается, что процесс работы над книгой "Живые и мертвые" был связан с целой цепью поисков и просчетов, поучительных не только для меня, но, быть может, и для тех, кто читает в журнале материалы, помещаемые под рубрикой "Литературная учеба". Первой ошибкой, которую я совершил, был первоначальный план книги. Поначалу я вздумал писать ее как прямое продолжение моего предыдущего романа "Товарищи по оружию". В том романе у меня было четыре главных действующих лица: Артемьев, Климович, Полынин и Синцов. И сначала мой замысел свелся к тому, чтобы и в новом романе поставить их всех четырех поочередно, то одного, то другого, в центре повествования о событиях 1941 года. Артемьева я отправил командовать стрелковым полком в Одессу, Полынина - авиационным полком в Мурманск, Синцов и Климович должны были принимать участие в боях на Западном фронте. Кроме того, по моему замыслу начало боев в Крыму, на Перекопе и Чонгаре должно было пройти через восприятие одного из второстепенных персонажей романа "Товарищи по оружию" - писателя Лопатина. Я предполагал, что через новый роман пройдут и некоторые другие второстепенные персонажи из "Товарищей по оружию". Таким образом, я заранее связал пути своего нового романа со старыми героями, то есть совершил механическую расстановку сил, не ответив себе на очень важный вопрос: а может быть, тему 1941 года было бы лучше раскрыть через судьбы совсем других людей? Так выглядела моя первая ошибка. Вторая ошибка вытекала из слишком широко задуманной географии романа: Мурманск, Белоруссия, Крым, Одесса. География эта родилась из, казалось бы, верного побуждения - как можно шире воспользоваться собственными впечатлениями и собственными дневниками, которые я вел в начале войны. Мои герои должны были действовать именно в тех местах, где был я сам, но на поверку оказалось, что я, следуя этому плану, написал в романе по крайней мере целых три начала, повторяющих, но не углубляющих стр. 162 -------------------------------------------------------------------------------- друг друга. Места действия были разные, а проблемы, связанные с первым годом войны, оставались всюду теми же самыми. Говоря военным языком, я не наращивал удар на главном для романа о 1941 годе направлении, а бросал свои силы по частям в разные места и нигде не добивался решающего успеха. С этим же была связана и третья ошибка. Я в начале войны довольно много видел и многое записал, но когда я построил первоначальный план романа только на личном материале, то этот материал оказался все же слишком бедным для повествования о таком громадном героическом и трагическом событии, как 1941 год. Я проявил тут, уже на предварительном этапе работы, известную самоуверенность, не проверив и не подкрепив свои разнообразные, но при этом порой все же беглые воспоминания военного журналиста воспоминаниями других, более непосредственных участников войны. В итоге этих трех главных просчетов, которые я почувствовал далеко не сразу и не в полной мере, я написал шестьдесят листов очень разбросанного повествования, где, казалось, было все, но не чувствовалось самого главного - настоящего хребта войны. Я по ходу войны свел, и порой весьма искусственно, своих героев, передавая эстафету повествования от одного к другому. Но за всеми их многочисленными встречами отсутствовало подлинное напряжение. Роман напоминал собою очередь из стоявших в затылок друг другу более или менее драматических и трагических эпизодов. Тем не менее, все еще не поняв, что роман у меня не вышел, я переписал начисто первую его половину и решился отдать ее на суд товарищам. Как раз это, пожалуй, не было ошибкой. Во время обсуждения романа в редакции журнала "Знамя" несколько прочитавших его писателей и критиков сошлись в двух главных суждениях: в романе есть атмосфера 1941 года - и это хорошо. В романе есть три начала и нет дальнейшего развития действия - и это плохо. Самым очевидно верным для меня в тот момент было замечание о трех началах. По зрелому размышлению я наедине с собой согласился, что начал у меня действительно три. Однако дело осложнялось тем, что все эти три начала сами по себе мне нравились. Я засел за роман и, отрубив от него первые два начала, начал прямо с третьего. Первые два "начала" составляли примерно двенадцать листов. В этом материале были вещи дорогие для меня как для писателя и очевидца войны. Я внутренне никак не мот с ними распрощаться и в мыслях все снова и снова возвращался к ним, обдумывая, куда бы все-таки вставить в книгу то, что мне особенно дорого. В то же время голос здравого смысла говорил мне, что вставлять все это некуда. Тогда, чтобы отрезать себе все пути к отступлению, я отложил роман и на материале этих двенадцати хирургически удаленных листов написал две маленькие повести. И не только написал, а и напечатал. стр. 163 -------------------------------------------------------------------------------- Одна из этих повестей - "Пантелеев", думаю, удалась мне, как вполне самостоятельная вещь. Вторая повесть - "Еще один день" - вопреки моим намерениям сохранила в себе некоторую фрагментарность, незаконченность. Это я понял, к сожалению, слишком поздно, и в композиционном отношении мне, видимо, еще придется возвращаться к работе над этой вещью, когда я буду издавать свои повести отдельной книгой. Расставшись, таким образом, через создание этих двух повестей с дорогим для меня материалом, с которым я иначе и не хотел и не мог расстаться, я снова засел за роман, за его "третье" начало, - повествование о судьбе политрука Синцова, которое и стало впоследствии первыми шестью главами романа "Живые и мертвые". Дальше роман пока сохранялся в первозданном виде - действие перебрасывалось на Карельский фронт, и шел целый ряд глав, связанных с летчиком Полыниным. Потом повествование возвращалось в Москву, на сцене появлялся главный герой романа "Товарищи по оружию" - Артемьев, потом снова появлялся Синцов, потом шел ряд глав, повествовавших о судьбе жены Синцова - Маши в смоленском подполье, и, наконец, в финале действие стремительно перебрасывалось от одного героя к другому в течение новогодней ночи с 1941 на 1942 год. Я уже чувствовал, что тут что-то не то, но расстаться с большинством кое-как сметанных друг с другом эпизодов был еще не в состоянии. Я уже видел, что это не так, но еще не знал, как сделать иначе? А для решимости начисто расстаться по крайней мере еще с двадцатью пятью листами нужна была полная ясность: во имя чего я принимаю это нелегкое решение. Тогда, не трогая остального, я написал две новых главы, связанных с судьбой Синцова: главу его, прихода в райком и главу боя на кирпичном заводе. Обе эти главы, впоследствии вошедшие в роман "Живые и мертвые", укрепили линию Синцова как главную линию романа, но решение всецело сосредоточиться на этой линии у меня все еще не созрело. Больше того, кроме глав о Синцове, я написал еще одну главу об Артемьеве, который по моему замыслу должен был участвовать в Ельницкой операции. Написал и остановился. Роман не получался, и я отложил его почти на полтора года. Только через полтора года у меня, наконец, родилась решимость ограничить место действия романа Западным фронтом, а основную линию его сюжета - судьбою Синцова и тех людей, с которыми его свела война. И как только я принял это - думаю, верное - решение, что именно через Синцова с его судьбой я смогу более цельно и глубоко показать ту трагическую эпоху, - весь новый план романа, до самого конца, сложился у меня довольно быстро. Правда, я здесь я совершил еще одну ошибку - главы повествования о Синцове в моем плане все еще перемежались с главами, рассказывавшими о судьбе Маши в немецком тылу. Эти главы стр. 164 -------------------------------------------------------------------------------- впоследствии оказались и не вполне удачными, и, что главное, - ненужными, но я еще не скоро дошел до сознания, что это так, а пока что к уже существовавшим раньше главам о Маше приписал еще две новые. Однако, в общем, я был уже на верном пути, хотя сразу же, как встал на него, столкнулся с очень существенным препятствием. Когда все повествование сосредоточилось у меня в одном направлении, я остро почувствовал недостаток материала. Для более развернутого рассказа о событиях под Москвой осенью и зимой 1941 года моих личных воспоминаний и дневников оказалось недостаточно. И вот тут-то мне я оказали огромную помощь люди, которых я впоследствии, заканчивая роман, поблагодарил на его последней странице. На протяжении нескольких месяцев я день за днем встречался с участниками боев под Москвой, воевавшими тогда - в 1941 году - на самых разных должностях, в разных родах войск и на разных участках Западного фронта. Все они прекрасно знали - я предупреждал их об этом, - что я не собираюсь писать ни очерков, ни документальной прозы, что в моей книге не будет ни их имен, ни даже ссылок на их рассказы, но это предупреждение не расхолодило ни одного из моих собеседников. Они от всей души делились своими воспоминаниями, выискивая в памяти все новые и новые подробности. 1941 год, с его героическими трагедиями, с его горечью, с его бесчисленными могилами, необыкновенно сильно врезался в души людей. Это я чувствовал почти при каждом разговоре. И еще одно очень важное ощущение: люди, пережившие 1941 год и оставшиеся живыми, страстно хотели, чтобы об этой эпохе было написано. Не об их собственных подвигах и страданиях, а именно об этом времени, обо всем, что тогда происходило. Они не воспринимали как личное дело ни своих рассказов, ни моей работы над книгой. Они считали, что они должны рассказать, а писатель (в данном случае - я) обязан написать обо всем этом. И чувство, которое я испытывал, слушая эти страстные рассказы, было одновременно и счастливым, потому что я получал драгоценный для меня материал, и тревожным, потому что я все ясней понимал меру своей собственной ответственности за то, как я поступлю с этим материалом. Значение для меня всех этих бесед трудно переоценить. Только в ходе их я до конца понял, какая большая доза самоуверенности присутствовала в моем первоначальном замысле написать роман, опираясь лишь на свои собственные воспоминания. После многочисленных встреч с участниками войны я снова сел за работу и сравнительно быстро довел ее до конца. Так выглядит история целой цепи ошибок, сначала сделанных мною, а потом исправленных по ходу работы над романом "Живые и мертвые". стр. 165 -------------------------------------------------------------------------------- Разумеется, я не хочу сказать этим, что роман сейчас, в его окончательном виде, свободен от промахов. Наверно, "хвостики" некоторых из этих ошибок все же остались в книге. Вероятно, в ней есть также и другие художественные просчеты, которых я сам так и не увидел, а значит, и не исправил. 2. НЕСКОЛЬКО ВЫПИСОК Редакция "Вопросов литературы" задала мне вопрос: "Как переплавлялись в те или иные образы и сцены романа конкретные документальные записи из дневников (приведите несколько примеров)?" Несколько примеров отняли бы слишком много места. Приведу один. Фигура комбрига Серпилина сложилась у меня из воспоминаний двоякого рода: во-первых, у меня в памяти осталось несколько встреч в разные годы войны с людьми, превосходно воевавшими и имевшими за спиной ту же самую нелегкую биографию, которой я впоследствии наделил своего героя. Во-вторых, мне врезались в память некоторые эпизоды обороны Могилева в июле 1941 года и облик командира одного из полков, где я был в те дни, - полковника Кутепова, человека, не желавшего отступать. И внешний и внутренний облик этого человека лег в первооснову образа Серпилина. Для очевидности приведу несколько выписок: "...Четырнадцатичасовой бой начал стихать. Но наши гаубицы еще били по лесу, где должны были проходить отступающие немецкие машины. С наблюдательного пункта полка было хорошо видно все поле боя... Примяв рожь, группами лежали мертвые немецкие солдаты. Повсюду маячили остовы танков. Красноармейцы принесли брошенные немцами во ржи железные кресты и медали. Разведчики подвозили к штабу захваченные мотоциклы и самокаты. Росла груда трофеев. Полковник Кутепов, батальонный комиссар Зобкин и начальник штаба капитан Плотников подводили итоги дня: 39 разбитых вражеских танков, до двух рот уничтоженной пехоты, два грузовика, штабная машина. День был горячий, но и результаты боя оказались отличными". Это выписка из моей первой фронтовой корреспонденции, напечатанной в самом конце июля 1941 года в "Известиях" под заголовком "Горячий день". "...Всех нас троих под конвоем доставили к штабу. Из окопа поднялся очень высокий человек и спросил, кто мы такие. Мы сказали, что мы корреспонденты. В абсолютной темноте разглядеть лица было невозможно. стр. 166 -------------------------------------------------------------------------------- - Какие корреспонденты, - закричал он, - какие корреспонденты могут быть в два часа ночи? Кто ездит ко мне в два часа ночи? Кто вас послал? Вот я сейчас положу вас на землю и будете лежать до рассвета... Я не знаю вашей личности. Мы объяснили, что нас послал комиссар дивизии. - А вот я вас положу до рассвета, - упрямо сказал незнакомец, - и утром доложу комиссару, чтобы он по ночам не посылал незнакомых людей в расположение полка. Тут оробевший было наш провожатый подал голос: - Товарищ полковник, это я, Миронов, из штаба дивизии. Вы же меня знаете. - Да, я вас знаю, - оказал полковник, - знаю. Только поэтому я их и не положил до рассвета. Вы сами посудите, - обратился он к нам, видимо, смягчившись, - сами посудите, товарищи корреспонденты. Знаете, какое положение. Приходится строгим быть, мне уже надоело, что все кругом диверсанты и диверсанты. Я не желаю, чтобы у меня в расположении полка даже слух был о диверсантах. Не признаю я их. Если служба охранения несется исправно, никаких диверсантов не может быть. Вот пожалуйте в землянку, там ваши документы проверят, а потом мы поговорим... - Вот, - говорил он, - танки, танки, а мы их бьем. Да. И будем бить. Вы утром посмотрите: у меня тут двадцать километров окопов и ходов сообщения нарыто. Если пехота закопалась и решила не уходить, то никакие танки ничего с нею не смогут сделать. Это точно, можете мне поверить. Вот завтра немцы, наверное, то же самое повторят... Смотрите... - и он показал на какое-то темное пятно невдалеке от командного пункта. - Вот там их танк стоит. Куда дошел, а все-таки ничего не вышло. ...При свете первых солнечных лучей мы, наконец, разглядели нашего ночного знакомца - полковника. Это был высокий и худой человек с очень некрасивым, милым, усталым лицом, с ласковыми, не то серыми, не то голубыми глазами и доброй детской улыбкой. ...Мы сказали полковнику, что проезжали через мост и на нем нет ни одного зенитного пулемета и его не охраняет ни одна зенитка. Полковник улыбнулся: - Во-первых, если бы вы видели пулеметы и зенитки, проезжая через мост, то, значит, они были бы плохо поставлены. А во-вторых, - тон, которым было сказано это "во-вторых", я запомнил, должно быть, на всю жизнь, - во-вторых, - сказал он, - они действительно там не стоят. Зачем мне этот мост? - Как зачем? Но если придется через него отступать? - Не придется, - сказал Кутепов. - Нам не придется. Мы вот тут стоим около Могилева и будем стоять, пока живы. Вы сейчас походите, посмотрите, сколько накопано, какие окопы, блиндажи какие. Разве их можно оставить? Не для того роют солдаты укрепления, чтобы оставлять их. Истина это простая, старая, а вот иногда забывают ее у нас..." стр. 167 -------------------------------------------------------------------------------- Это выписка из моих дневников 1941 года, впоследствии, в 1945 году, частично опубликованных в "Знамени". "В 1941 году в Вашей газете была корреспонденция тов. Симонова об отбитии танковых атак и уничтожении 40 танков полковником Кутеповым. Полковник Кутепов Семен Федорович, год рождения 1896-й, родился в деревне Калмыки Болоховского района Тульской области. К началу войны он командовал полком в Ефремове, Белеве и других городах Московского военного округа. С первых недель Отечественной войны семья полковника Кутепова никаких известий от него не имеет. Очень прошу Вас и тов. Симонова прислать копию корреспонденции по адресу..." Это выписка из письма родственников Кутепова, пришедшего в редакцию осенью 1942 года. Так я узнал, что Кутепов пропал без вести, очевидно, оставшись в окружении. И только несколькими годами позже, уже после войны, Я получил письмо от командира батальона кутеповского полка - капитана Гаврюшина. К сожалению, у меня сейчас нет под руками этого письма, чтобы процитировать его. Гаврюшин писал, что, оказывается, Кутепов все-таки вывел остатки полка из окружения, но во время прорыва был ранен в обе ноги и, вынесенный бойцами, умер от потери крови. Это письмо капитана Гаврюшина задним числом дополнило в моих глазах облик Кутепова и нашло отзвук на некоторых посвященных Серпилину страницах романа. 3. О композиции Среди упреков, которые высказывают читатели в адрес книги, чаще всего встречаешься с упреком в незаконченности. Это относится и непосредственно к финалу, и к целому ряду незавершенных людских судеб. Начну со второго. Когда я писал свою книгу, мне казалось очень важным написать войну, с одной стороны, дав о "ей реальное представление людям, которые ее никогда не видели, и с другой стороны, не вызвав упреков в неправдоподобии изображенного у людей, хорошо знающих, чем была эта война. Оборванность людских судеб - одна из трагических особенностей войны. О скольких людях, чью дальнейшую судьбу нам непременно хотелось знать, мы так ничего я не узнали до сегодняшнего дня! Сколько в этой войне так и осталось пропавших без вести! Сколько было людей, так и не нашедших друг друга! Сколько могил, так и оставшихся безымянными! Как можно писать о такой войне, для собственного удовольствия и удовольствия читателей устраивая встречи, которые не стр. 168 -------------------------------------------------------------------------------- могли состояться, придумывая свидания, которым нет места на войне, или при помощи авторского произвола узнавая о людях то, что было невозможно узнать! Да, у меня многие эпизодические и даже не эпизодические лица прошли через роман и исчезли, и лишь потом где-то проскользнул далекий отзвук их судьбы, а иногда и отзвука не осталось. Я оборвал эта судьбы сознательно. Я считал, что в романе о такой войне не стоит щепетильно следовать каноническим требованиям сюжетности и постоянно сплетать, расплетать и снова заплетать в детские косички так называемого "стройного сюжета" линии всех действующих лиц. Мне казалось, что чем ловчее будет сплетен в этом смысле сюжет книги, тем в итоге она будет дальше от жизни. И там, где я все-таки не обошелся без этой "ловкости", - я недоволен собой. Мне хотелось в меру своих сил пойти за правдой жизни. Пусть люди теряются, уходят, исчезают, пусть иногда встречаются - это тоже бывает на войне, но чаще не встречаются... Не встречаются, хотя бы уже по одному тому, что на войне, за исключением гвардейских частей (и то далеко не всегда), раненые не возвращались в свои части после госпиталей и в девяноста случаях из ста уже никогда больше не видели людей, рядом с которыми воевали до своего ранения. Я привел всего один пример оборванности судеб, связанной с реальной обстановкой войны. Я не говорю уже о смерти, обрывающей эти судьбы каждый день и каждый час. С этой точки зрения именно такой, а не другой конец романа имел для меня принципиальное значение. По моему представлению я не мог написать иного конца, если хотел идти вслед за правдой войны. И в самом деле, какие сюжетные точки можно было поставить, заканчивая роман началом декабря 1941 года, первыми днями нашего контрнаступления под Москвой? Малинина ранили, и его везут полумертвого на санях в тыл. Кто может знать в этот день - умрет он или выживет? А Синцов с остатками своего взвода подходит к следующей, еще не взятой деревне. Может быть, немцы отойдут, а может быть, будут защищать ее, и тогда - бой, и при этом кто-то погибнет, кто-то будет ранен, а кто-то останется жив... Это не известно ни Синцову, ни его товарищам. Это им так же неизвестно, как миллионам других людей на войне неизвестно, каким будет их завтрашний день и будет ли он вообще. Да, в романе написано "конец", а Синцов так ничего и не знает ни о своей дочери, ни о матери своей жены, оставшихся в Гродно. А спрашивается, что он мог знать о них тогда, в декабре 1941 года? Или что он мог знать о своей жене, заброшенной в тыл к немцам? А многие ли из десятков миллионов людей что-нибудь знали о десятках миллионов других людей, оставшихся в тылу у немцев тогда, в сорок первом году? Ничего не знали, не могли знать и не узнали до тех пор, пока не были освобождены оккупированные территории, до 1942, 1943, стр. 169 -------------------------------------------------------------------------------- 1944 годов. А что-то вдруг случайно узнать удавалось единицам из миллионов - счастливчикам! Но я не собирался писать роман о счастливчиках. Мне хотелось дать почувствовать, что такое война, какое бывает ощущение жизни в годы войны, когда люди не знают собственного будущего, не знают, что с их близкими, и даже не знают, когда им хоть что-нибудь удастся узнать об этом. Как раз в этой неизвестности и состоит одна из главных драм войны, одна из самых главных ее тягот, ложащихся на души людей. И именно таким, а не иным концом романа я и хотел это подчеркнуть. Я, так же как когда-то в своей написанной в разгар войны повести "Дни и ночи", хотел заставить читателя в какой-то мере разделить ощущение неизвестности с героями книги: да, мы верим, что победа в конце концов будет за нами, но доживем ли до нее мы сами и люди, которые нам дороги, - не знает и не может знать никто на свете. 4. О СОВРЕМЕННОМ РОМАНЕ То, о чем я хочу сказать дальше, уже не стоит в прямой связи с работой над "Живыми и мертвыми", но все же мысли эти сложились у меня, пока я писал свою книгу. И, пожалуй, сказать о них будет уместно именно здесь. Очевидно, мои мысли многим покажутся опорными, но я вовсе и не претендую на их обязательность для кого бы то ни было. Мне лично кажется, что старый "семейный роман", хотя и с некоторыми рецидивами, все-таки начинает умирать у нас тихой естественной смертью. Во всяком случае, попытки продлить его существование в каноническом виде мне все чаще кажутся неудачными. Наибольшие удачи (оговариваю - на мой взгляд, и прошу дальше повсюду держать в памяти эту оговорку) получаются там, где в самой жизни семья, как маленький коллектив, входит в большой коллектив, занятый тем или иным общим делом. Но там, где семьи - братья и сестры, отцы и дети, близкие и дальние родственники, как это чаще всего, особенно в городе, бывает в самой жизни, заняты разными делами, да и вдобавок в разных местах, - искусственные попытки непременно соединить их всех в романе приводят ко многим несуразностям, к натяжкам, к преувеличению реальной силы родственных связей, существующих в нашем обществе. Порой доходит до смешного: герои беспрерывно ездят друг к другу то в отпуска, то в командировки, а то просто-напросто их там и сям, как говорилось в старинных романах, "сводит всемогущая рука провидения". А между тем совершенно естественно, что когда общественный труд, строительство нового общества заняли такое громадное место в жизни большинства людей, какое они заняли у нас сейчас, то сила связей и отношений определенным участием в общем деле стр. 170 -------------------------------------------------------------------------------- оказывается в большинстве случаев сильнее родственных связей не только дальних, но и ближних. Разумеется, я говорю об основной тенденции, в частности, связанной и с тем, что в нашем обществе очень ослабились, по сравнению с обществом буржуазным, такие формы семейных связей, как связи имущественные, наследственные и т. д. И хотя это только основная тенденция, из которой есть много исключений, но все же нам - романистам - не грех бы лучше чувствовать эту тенденцию в развитии нашего общества и больше считаться с нею в своих романах, чем мы порой считаемся. А ведь у нас в литературе встречаются попытки решать в семейном кругу чуть ли не все вопросы нашего бытия. Причем семья выступает иногда как решающее звено передового социального самосознания, как судья всех дел и вершитель судеб своих членов. Конечно, нельзя заведомо исключить возможность писательских удач и на этом пути, но как принципиальная тенденция такой подход к нашей современной жизни мне кажется не самым плодотворным. Коллективное самосознание вырабатывается и проверяется у нас гораздо больше в коллективе, объединенном по признаку общего дела, чем в семье, объединенной по признаку родства. Правда, бывает в жизни и так, что целая семья объединена своим участием в одном общественном деле - и здесь семейный "суд" приобретает новые, небывалые в старом обществе черты. Но все же судит добрые дела и проступки человека в нашей жизни куда чаще коллектив, чем семья, - куда чаще и, добавлю, в общем, куда справедливее. Оговорюсь, что, ведя речь о "семейном" романе, я имею в виду не отношения муж - жена во всем их духовном и житейском комплексе, а попытки некоторых из нас решать чуть ли не все проблемы нашего времени в недрах семейных коллективов, таких мощных по своему составу, что порой они начинают напоминать учреждения с сильно раздутыми штатами. А в общем, я хочу сказать, что мне кажется не больно-то естественным механическое перенесение принципов эстетического построения "Саги о Форсайтах" на почву нашего современного общества. Цемент родственных связей существует и у нас. В какой-то мере все еще существует и цемент имущественной зависимости. Но все-таки общество наше во всех его ячейках скреплено прежде всего другим цементом - цементом общего дела, и этого обстоятельства мы не должны недооценивать, изображая современность. Я говорю о некоторых архаических, но все еще сильных тенденциях построения романа. Основной же лоток нашей литературы все заметнее идет по другому пути. Действие романов сосредоточивается вокруг какого-то большего или меньшего общего дела, вокруг борьбы за победу этого дела, и для иллюстрации этого положения в нашей литературе нет недостатка в примерах, начиная с "Поднятой целины" Шолохова и кончая "Битвой в пути" Николаевой. стр. 171 -------------------------------------------------------------------------------- Второй вопрос, на котором я хотел остановиться, связан с первым. В нашей литературе в последнее время более бурно развивается роман "события", чем роман "судьбы". Это, по-моему, естественно в обществе, где общественное дело заняло такое громадное место в жизни человека, как у нас. Естественно желание многих писателей вместо того, чтобы длинным лучом света проследить всю судьбу человека от рождения до смерти, бросить этот свет широкой полосой на главное событие в жизни своих героев, причем это главное событие чаще всего в то же время и важное событие в жизни страны. Я опять-таки говорю, конечно, только о тенденции. Есть и будут у нас и прекрасные "романы-судьбы". Но "романы-события", как мне кажется, приобретают все большую почву в самой жизни, Прожектор упирается своим пятном в главное свершение в жизни человека, а его предыстория очень часто дается только пунктиром. Надо сказать, что это создает и свои трудности в обрисовке характеров, порой писателя тут подкарауливает опасность однобокости в изображении людей, - короче говоря, это требует своего мастерства, и мастерства в чем-то нового, которое не извлечешь в готовом виде даже из полных собраний сочинений самым любовным образом прочитанных классиков. Третий вопрос: с чего мы начинаем и чем кончаем свои романы? В началах я не вижу особенной разницы с тем, как начинали романы в XIX веке. "В жаркий июльский день 186... года у въезда в город Н. остановились дрожки с двумя запыленными седоками..." Точно так же, в сущности, мы часто начинаем и сейчас. Другое дело - с концами романов. На наших глазах умирает эпилог. Когда-то он был почти неотъемлемой принадлежностью всякого романа. Даже сокрушивший столько литературных канонов, величайший из великих Лев Толстой закончил "Войну и мир" эпилогом. (Хотя, если вдуматься, этот эпилог, пожалуй, больше похож на первую главу нового, так и ненаписанного романа о крушении иллюзий 12-го года.) Во всяком случае, традиция, делавшая необходимым завершение судеб героев на глазах у читателя, была одной из самых мощных литературных традиции. Завершение всех линий, развязывание всех завязанных в повествовании узлов почти во всяком сколько-нибудь объемистом повествовании так долго было нормативом в литературе, что читатель зачастую требует этого и сейчас и не на шутку сердится на нарушителей. А между тем, когда я говорю о тенденции к преобладанию романа-события "ад романом-судьбой, преобладанию все более явному в нашей литературе, то с этим связан и вопрос о наличии или отсутствии эпилогов (называются ли они так впрямую или, что теперь гораздо чаще, даются в этом качестве без такого названия). С этим же связана и Проблема законченности сюжетных линий и распутывания затянутых в ходе повествования узлов. Еще очень часто мы в своих современных романах, построенных по принципу стр. 172 -------------------------------------------------------------------------------- романа-события, стремимся все же не так, так эдак развязать все узлы и закончить все линии, хотя на самом-то деле в бурной жизни, которую мы изображаем, узлы остаются неразвязанными, дела незаконченными, на старый узел навязывается новый, на старое дело нагромождается новое и еще более интересное. В жизни не ставится точек, и это вполне закономерно для жизни. А в литературе мы все еще робеем и побаиваемся этого, хотя жизнь дает нам все права и основания поспорить и с устоявшимися нормативными требованиями читателей, и с собственными литературными нормами. Все, что написано выше, имеет прямое отношение и к моим мыслям о собственной работе как романиста. Мне кажется, например, что в "Живых и мертвых" я напрасно отдал дань мнимой обязательности для романа наличия в нем семейных линий. И как раз это оказалась самым слабым в моей книге. А с другой стороны, как уже говорилось, я, в общем, доволен тем, что кончил книгу на полуслове, там, где мне продиктовала этот конец сама война, о которой я писал. Из-за того, что высказанные здесь мысли как-то соприкасаются с собственной да вдобавок только недавно законченной работой, в них, возможно, присутствует известная горячность и субъективность. Но само название "Вопросы литературы" говорит мне, что спорность, очевидно, не беда для материалов, печатающихся на страницах журнала. Ведь, в сущности, "вопросы" (если только они не риторические) есть не что иное, как поиски ответов. И я рассматривал свои "заметки" как посильный вклад в эти наши коллективные поиски. стр. 173