(Из писем к студентам Литературного института) Б. ГАЙ (г. Одесса) Дорогая Евгения Гай! Вас интересует мое мнение о проблеме языка в современной поэзии. Вопрос этот настолько глубок и так мало разработан, что взять на себя его решение я, честно говоря, не отважусь. Могу только высказать несколько мыслей, которые исходят из моих личных наблюдений и носят, следовательно, чисто субъективный характер. Буду рад, если они хоть в какой-либо мере ответят Вашим запросам. Русский язык - язык глубинной самобытности. Но он никогда не достиг бы совершенства, если б варился в собственном соку. Бурная история России не давала ему застаиваться. Не только торговые и культурные связи с другими народами, но даже и войны, бросавшие в нашу страну татар, шведов, французов, германцев, способствовали необычайному обогащению русского словаря благодаря редкой способности русского населения быстро воспринимать чужеземную речь и по-хозяйски приспособлять ее к своему обиходу. Переработка эта делала иностранное слово до такой степени отечественным, что теперь бывает трудно поверить в его инородное происхождение. Например: немецкие слова "бэр" (медведь) и "лох" (дыра) образовали такое, казалось бы, кондовое русское слово, как "берлога". Этим еще больше подчеркивается самобытная мощь русского языка. стр. 174 -------------------------------------------------------------------------------- Другой процесс - движение народа внутри страны. Давно уже было замечено, что в деревнях женщины говорят своеобразнее мужчин - у них даже своя певучесть (просодия). Объясняется это тем, что мужчины, отбывая срок службы в армии или уходя в отхожий промысел, посещали города многих дальних губерний и привозили оттуда слова и обороты, несвойственные не только их деревне, но и вообще крестьянству. Напротив, своеобразие женской речи было связано с ее областнической неподвижностью. Речь эта оставалась настолько своеобразной, что иные выражения не совсем понятны. Я слышал на Севере поговорку: "ходам водам", в Пензенской области - "поколем да наторам", а в Пермской даже такое: "Я и звиря возьмет рукам". Революция, гражданская война, включение миллионных масс в социалистическое строительство, появление в колхозах городских рабочих и демобилизованных солдат, выдвижение женщин на руководящую работу, внедрение газеты, кино и радио - все это не могло оставить нетронутым язык народа, а изменение языка в свою очередь не могло не затронуть и искусство слова - поэзию, прозу, драму, критику, ораторскую речь, которые сначала широко раскрыли двери навстречу новой лексике с тем, чтобы вскоре забить тревогу по поводу "порчи языка". Здесь необходимо небольшое отступление. Творцом языка является народ. Народ создает слово, народ утверждает его или забывает о нем. Но народ же порой и искажает его. Исправлять искаженное обязана литература. Поэт должен чувствовать в слове чистоту его золотого звона и фальшь слишком грубой лигатуры. Например, на Севере ледяные горы, сгрудившиеся у самого берега, зовутся "стамухами". Название это мучило меня отсутствием смысла. Дело в том, что все слова, оканчивающиеся на "уха", носят внутри себя ясное ядро: стар - старуха, молод - молодуха, голод - голодуха, край - краюха. Но "стамуха" не только лишена корня, но и просто режет слух своим "мушиным" звучанием, столь несвойственным Заполярью. Но однажды мне вдруг открылось, что слово это в свое время имело корень "стан" (сборище) и звучало: "стануха". Осознав это, я в новых изданиях своих стихов всюду исправлял "стамуху" на "стануху". Думаю, что поморы и вообще жители Севера прислушаются к моей догадке. Но бывают случаи, когда ошибка получает такое широкое бытование, что исправить ее уже невозможно: она превратилась в правило. Говорим же мы с вами: "Я достиг того-то благодаря ему", хотя это деепричастие требует после себя не дательного, а винительного падежа (не кому благодарить, а кого). Или уж и вовсе нелепо: "Залпом выпил стакан воды", хотя залп означает пальбу из нескольких орудий одновременно. Такие выражения неисправимы. Но народ - хозяин языка, и если он во всех широтах страны упорно применяет то или другое выражение, значит так тому и быть. Отношение к языку требует исторической точки зрения. стр. 175 -------------------------------------------------------------------------------- Первые поэты Октября, поставившие свое творчество на службу революции, сразу же почувствовали, что приторный язык символизма просто-напросто непонятен рабочим, крестьянам и солдатам. Воспеть пролетарскую революцию на этом надушенном языке немыслимо. Одним из первых осознал это Александр Блок, написавший поэму "Двенадцать" совершенно забытыми в большой литературе красками райка и частушки. Идея "снижения" литературного языка с огромной силой захватила затем Маяковского. Целое поколение поэтов с увлечением стало вводить в поэзию грубые, но могучие слова и выражения социальных слоев, отвергавшихся доселе буржуазным обществом. В те годы это не только казалось, но и было революционным: все ущемленное, униженное, обездоленное заговорило своими голосами, иногда очень звучными или пронзительными. Здесь проявился дух эпохи. В русское искусство наряду с диалектом рабочего класса мощно хлынул словарь политических брошюр, затем украинизмы, жаргон "морячков-жоржиков", арго люмпен-пролетариата и даже "блатная музыка" уголовщины. Если сравнить с поэзией того времени "лунную Селену" декадентов, которая "качала сребролонные немеющие сны", то легко понять, что работа по уничтожению стиля изысканности и утонченности имела несомненный смысл. Здесь была не порча языка, а громадное его обогащение, хотя паводок этот нес с собой немало хлама и сора. Но когда первая стадия борьбы за живую интонационную речь в стихе была закончена и поэзия, даже такая лирическая, как поэзия Есенина, начала обрастать откровенными "цитатами с заборов", прозвучал голос предостережения. Советское общество устами Максима Горького потребовало, чтобы опрощение литературной речи не стало вульгаризацией речи; чтобы язык литературы, не будучи "птичьим языком" сплошной иностранщины, был изящен, гибок и пластичен. Горького энергично поддержала партия. Язык в предвоенный период быстро выровнялся и утвердился настолько прочно, что германский лексикон даже в эпоху Великой Отечественной войны не смог засорить нашу речь германизмами. Поразительный случай: за четыре года сражений, оккупации и принудительных уводов гражданского населения за рубеж в русский словарь на этот раз не вошло ни единого немецкого слова ("фриц" и "эрзац" переосмыслены иронически). Другое дело - период послевоенный. Годы восстановления, связанные с демобилизацией огромной солдатской маосы (которая влилась в армию из деревень, а в дальнейшем из армии пошла в города), затопили нашу речь, в том числе и московскую, говорами самых различных районов нашей необъятной страны. Это "переселение народов" принесло с собой в литературу прекрасное знание сельской жизни и освежило язык не только новыми словами, но и обилием идиоматических выражений. Наряду с этим проникли и такие обороты, как "мне сдается" вместо "мне кажется", "вроде" вместо "будто", "волнительно" вместо "волнующе" и многие стр. 176 -------------------------------------------------------------------------------- другие. Слова эти шокируют культурного читателя, но ничего ужасного я в них не вижу: если новые поколения примут эти слова в свою обиходную речь, то тревожиться не о чем. Но, конечно, сидеть сложа руки и ждать годами, покуда сама жизнь отберет злаки и вырвет плевелы, не приходится. Лингвисты и писатели должны принять в этом жизненном процессе очень серьезное участие. "Улица корчится безъязыкая, - писал в начале революции Маяковский, - ей нечем кричать и разговаривать". В 1917 - 1919 годах это было правдой. Но сегодня, после огромной работы над языком, проведенной тем же Маяковским и его поколением, формула его уже не соответствует действительному положению дела. Улица научилась разговаривать и настолько непосредственно, что опять, как и в дни Максима Горького, приходится думать о берегах, которые могли бы стать руслом для этого разливанного моря. Словарный состав литературной речи должен звучать для всех. Значит, нужны не только "мои" слова или "твои" слова, какой бы яркой звездой в поэзии ты ни был, но прежде всего "наши" слова, слова общенационального дыхания. Еще в 20-х годах раздавались голоса против авторитета литературного языка. Поэт Иван Приблудный с возмущением писал: Если видел корову в Перми, По-московски должен назвать. Это не случайный выпад. Русский крестьянин считал диалект своей деревни идеальным, тех же, кто говорит иначе, укорял в незнании русского языка. Так один довольно известный стихотворец печатно поучал меня, что "голосить" значит плакать по покойнику, тогда как я-де преступно применил это слово в смысле "кричать, орать". Двух значений он принять уже не мог. По той же причине один из моих студентов горячо отстаивал строчку "звоны звонят", так как у них, у поморов, "звонами" называются колокола. Борьба за чистоту и точность языка всегда была и всегда будет, ибо язык находится в вечном развитии. Надо только дать себе отчет: за что борешься - за живость языка или за сохранение его в неподвижности. Русский язык необычайно сложен. Некоторые слова выражают в нем такие понятия, каких не существует ни в Одном другом лексиконе. Например, слово "увей". Означает оно дерево вместе с его тенью. Чем было вызвано возникновение самого этого понятия? Ведь происхождение слова всегда строго целесообразно. Мне кажется, что здесь возникла потребность чисто юридического характера: куда достигает тень дерева, там, очевидно, и граница владения. Вероятно, это связано с нормой "узуфрукта", известной еще из римского права. В наши дни, в эпоху прочно сложившейся коллективности сельского хозяйства, не может быть узкого спора между усадьбами, и слово "увей" исчезло. У меня в балладе "Охота на тигра" была такая фраза: Под нами шорох ручьистых змеек, Над нами шум в древесных увеях. стр. 177 -------------------------------------------------------------------------------- Сейчас это слово уже ничего не означает, и в новом варианте я эти строки снял. Не приходится жалеть и об исчезновении тонкости в произнесении слова "настороже". До революции говорили "будь настороже", когда садишься играть в карты с подозрительным субъектом, но когда стоишь с винтовкой на посту, тут уж будь "настороже". Старые москвичи произносили "настороже". Пушкин же в "Каменном госте" писал по-своему: "настороже"... К чему сейчас весь этот разнобой? В свое время он был, вероятно, нужен, но что нам сегодня в этом непонятном богатстве? То же и с отдельными речениями. Только нечеловеческой мукой старокрестьянского быта можно объяснить удивительное выражение Тверской губернии: "У меня ребят погорше твоего". "Горше" значит "больше". И вообще - для старой России наречие "больно" употреблялось в смысле "очень": "больно стар", "больно хитер", даже "больно весел". Сейчас всенародной боли становится все меньше, и странная эта замена почти стерлась, хотя никто ее не отменял. В ходе истории одна поэтическая культура сменяется другой. Новая сначала может выглядеть упрощенной по сравнению со старой, но затем она приобретает свою собственную сложность и тонкость. Этому процессу нельзя мешать. Современные поэты усиленно вытравляют из своих стихов канцелярские слова и обороты; против этого возражать не приходится - еще Чехов ненавидел бессмысленность выражения "тем не менее", а Горький - "собственно говоря". В еще большей степени вправе их ненавидеть поэты. Но в сатирических стихотворениях они вполне уместны даже в речи от автора. Уберите их у поэта С. Смирнова - и стихи его утратят многое. Мы стараемся также освободиться от архаизмов. Но есть архаизмы обобщающие, метафорические. Мы говорим: "Окинув внутренним оком", но смешно в данном случае заменить славянское "око" русским "глазом": "внутренний глаз" будет уже смахивать на какую-то новую деталь в анатомии. То же относится и к словам иностранным. Но мы помним также знаменитые "мокроступы" Шишкова, которыми почтенный академик пытался вытеснить заграничные галоши. Отвергать то или другое слово только за то, что оно иностранное, - нелепо. Нужно помнить замечательную мысль Н. С. Хрущева: народное - это коммунистическое. Во что бы превратилась пропаганда великих идей Маркса и Ленина без таких слов, как революция, партия, класс, социализм, заменить которые нечем? Разве все эти слова не стали у нас народными? Есть ли в Советском Союзе человек, который не знал бы их значения и не пользовался ими? Правильно ли в таком случае избегать этих слов в поэзии? Правильно ли вообще строить из поэтического языка нечто вроде музея кустарной игрушки? Не вернее ли писать на том языке, на котором говорит наиболее культурный слой общества? Если до революции таким слоем были интеллигенция и аристократия, то сегодня это наиболее образованные люди из интеллигенции, рабочего класса и крестьянства. И здесь первенствующую роль играет радио благодаря своей стр. 178 -------------------------------------------------------------------------------- вездесущности. Еще в детстве своем я слышал в доме отца удивительные слова артиста П. Н. Орленева, которые запали мне в душу: "Самые большие знатоки языка - это актеры, и именно провинциальные актеры. Они изучают язык не по словарю, а как Аркашка Счастливцев, пешкам исходив Россию из конца в конец. Чего только они не наслышались!" Действительно, культура речи в русском театре всегда была высока. Я вспоминаю горячие споры в среде актеров даже по вопросу о том, как надо произносить: "петля" или "петля"? (По Далю, можно говорить и так и этак, но Даль для русского актера не считался авторитетом.) В наши дни актер не является такой лексической силой, которая воспитывала бы речь народа: виной этому - ограниченность масштаба театрального воздействия. Сейчас такой силой является диктор. Его лексика проникает в самые отдаленные углы нашей родины, и дети учатся произносить слова именно с его голоса. Голос диктора - это и есть речь наиболее культурного слоя народа. Во всяком случае, должен ею быть. И все же поэзия - особый мир языка. Мысль, выраженная славами, это еще не поэтическая речь. Она, эта речь, обладает своей звуковой прогрунтовкой, своей аллитеративной музыкальностью: слову в стихе далеко не безразлично, кто его сосед справа и слева. Тяжело приходится здесь и самой грамматике: она вынуждена иногда отступать перед неологизмами, ибо то, что естественно для прозы, бывает очень неудобно для стиха - отсюда целая серия "поэтических вольностей", существующих в литературе любого народа. Это не значит, что грамматикой можно пренебрегать, примеры чего мы видим даже у Лермонтова ("из пламя и света рожденное слово") или у Маяковского ("ко мне... раскинув луч-шаги, шагает солнце в поле"). Но там, где грамматика несовершенна, неологизмы вправе с ней не считаться. Почему мы говорим, например, "осчастливить", но, не смея сказать, "онесчастить", вынуждены произносить по-французски: "делать неочастными" ("faire malheureux")? Беллетристика не видит необходимости в такой замене, но поэзия учитывает не только каждое слово - она вынуждена бороться буквально за каждый слог. Любопытна в этом отношении и жизнь ударений. До революции слово "древко" имело ударение на первом слоге и тянуло за собой такие несерьезные по смыслу рифмы, как "девка", "запевка". После Октября, когда символы, связанные со знаменем, получили огромное хождение в массе, "древко" пошло в ход и, изменив ударение в поэзии, стало рифмоваться в родительном падеже ("древкà") с такими словами, как "векà", "большевикà". Здесь ударение было принесено в жертву большому стилю эпохи. Так в лирике. В эпосе и особенно в драме игра ударений давала возможность характеризовать действующее лицо в чисто географическом акценте (северянин скажет "нà пять рублей", южанин - "на пять") и в социальном (интеллигент говорит - "в случае", мещанин - "в случàе"). стр. 179 -------------------------------------------------------------------------------- Язык в стихе отличается как возвышенностью, так и низменностью регистра. История литературы доказала жизненность обеих лексических манер: вспомним таких резко различных поэтов, как Омар Хайям и Румн, Навалис и Гейне, Верлен и Вийон, Эдгар По и Уитмен, Берне и Шелли, Блок и Маяковский. И все же основным в искусстве стиха должен быть не говор, не диалект, не жаргон, не салон, а та благородная стихия речи, которая возвышает нас, не отрывая от народа, и снижает, не "плюхая" в бытовщину. Это благородство возникает не из выспренности тех или других словес. Само по себе слово не является для стиха ни дурным, ни хорошим: самое лучшее слово то, которое стоит на своем месте. Благородство речи - это прежде всего благородное отношение к теме. Восходит оно к общему для всех нас коммунистическому мироощущению. Волей истории мы сейчас вынуждены проделать в новых условиях ту самую работу, какую проделала пушкинская плеяда над языком XVIII века. Тревожиться о судьбах новой лексики незачем - надо работать. В. КУМАКШЕВУ (г. Горький) Уважаемый тов. Кумакшев! Ваши стихи о Венгрии привлекают внимание прежде всего значительностью темы. Написанные с душой, обладающие несомненным огоньком, они не посрамили труднейший из жанров поэзии - жанр публицистический, на котором многие стихотворцы сломали себе ногу. Однако художник сказал бы, что в этих стихах "мало живописи". Действительно, у Вас формула нередко замещает образ: Где началась ты, родина моя? Вот аттестат о зрелости. Дорога Впервые не по карте, а всерьез, И самые отважные мечтанья. Где началась ты, родина моя? Стрелковый полк. Венгерская граница. Тревога боевая. И поход. И Будапешт горящий перед нами. Здесь начиналась родина моя. Венгерский коммунист, седой майор, Рассказывал мне о ночном дежурстве, О жертвах мятежа. И о мальчишках Из Ракоци училища... И так далее. Я выбрал наименее удачное из Вашего цикла, но на этих стихах особенно видно, что мыслить формулами, хотя бы и загнанными в ритм, еще не значит создавать поэзию, (Конечно, не сле- стр. 180 -------------------------------------------------------------------------------- дует впадать в другую крайность, как это делали имажинисты, утверждавшие, будто "поэзия - это каталог метафор".) Впрочем, в стихотворении "Первый снег" Вы и сами это поняли. Не удивительно: стихи о природе всегда тянут за собой краски, недаром самый захудалый деревенский поэт всегда пишет красиво. Однако нужно научиться применять палитру и в публицистической лирике, иначе лирика эта будет риторичной. -Что касается стихов о любви, то здесь я увидел досадное повторение пошлых псевдопсихологических "откровений" кой-кого из наших модных стихотворцев ("целую одну, думаю о другой"). Я имею в виду главным образом Ваше стихотворение "Когда целовал я ей руки...". О любви написано столько, что уж если берешься за эту тему, сумей прибавить к уже созданному хотя бы один подлинный вздох. У Вас этого нет. Читая Ваш любовный цикл, кажется, будто все это много раз читано у других авторов. Не порадовал меня и сонет. Сонет - форма строгая, имеющая, кроме внешней структуры, еще и внутреннюю. Язык сонета величав и звучен - ведь самое слово "сонет" связано с понятием звона. У Вас же читаю такие словечки, как "шибко", "хлипкий", "хаять", придающие речи какой-то вульгарный пошиб. Слово в поэзии стремится к своей точке опоры. Здесь иногда ничтожная ошибка может уничтожить Целое сооружение. В одной из пьес о Ленине Владимир Ильич по воле драматурга произносит про себя такую фразу: "Хают! Супрягу... хают!" Эта фраза по своей фальши совершенно убивает представление об Ильиче, хотя автор хотел показать этим как бы народный стиль ленинского языка. Между тем язык Ленина необычайно сложен и состоит из нескольких компонентов. Во-первых, это язык русского интеллигента, воспитанного на литературе революционных демократов, и прежде всего на публицистике Герцена. Во-вторых, это язык, окрашенный говором приволжского Симбирска, где прошла юность Ульянова. Далее. Владимир Ильич, долго живший за границей в эмиграции, не только любил употреблять иностранные пословицы и цитаты из Гёте и Гейне, но иногда строил фразу чуть-чуть "по-европейски". Он говорил, например, вместо "представляет собой" - "представляет из себя" ("von sich"). Наконец, был в семье Ульяновых свой домашний жаргон, в котором возникали такие шуточные словечки, как "чепухляндия", "неподвиги", "большое мерси", "потеряшка". Весь этот сплав и входит в сущность ленинской речи в быту. Поэтому сводить мысли Ленина к крестьянской лексике - это верх фальши при самых благих намерениях авторов. Я для того так подробно остановился на примере из пьесы о Ленине, чтобы показать, какие сложные течения в языке надо иногда иметь в виду, если хочешь правильно поставить слова даже в небольшой фразе. стр. 181 -------------------------------------------------------------------------------- Т. Н. ПЕТРЕНКО (г, Киев) Уважаемый Тарас Назарович! Новые Ваши стихи показались мне значительно ниже старых. Они какие-то вымученные, недотянутые. Стихотворение "Снова ухожу" вообще написано с каким-то шифром, который, может быть, вполне понятен только той женщине, о которой говорится в стихотворении. А "между тем необходимо думать и о читателе. Разница между дилетантом и мастером в том-то и заключается, что первый стремится только к тому, чтобы выразить в стихе свои чувства, тогда как второй заботится и о том, как дойдут эти чувства до чувств его читателей. "Песня озеленителей" не столько песня, сколько текст для музыки из категории тех шаблонных зарифмовок, имя которым - легион. Правда, вначале Вы вполне оригинальны, но, к сожалению, дебют не обладает ясностью, а это для песни недопустимо: Да будет лес, Да будет сад! Да не смолкает смех веселый. В поля идут Друзья ребят, Выпускники зеленой школы. Не всякому понятно, что "выпускники зеленой школы" это.., саженцы, хотя образ сам по себе не плох. В стихотворении "У ручья" есть видимость мысли, но не сама мысль: Пусть в общем хоре Песня не слышна - Нет ничего судьбы ее чудесней: Где песни заглушает лишь весна, Там никогда Не умирают песни. Хотя эта фраза стоит на цыпочках, но поза у нее неестественная и относится к числу так называемых "поэтизмов", которых в подлинной поэзии следует избегать. Далее, обратите внимание на мелочь: словечко "еще", как правило, не должно стоять на рифме: Но что с того?.. Он никогда еще Не пел с таким восторгом и уменьем. У Вас это слово срифмовано со словом "хорошо", но в итоге получается плохо, так как слово на рифме всегда звучит ударно, а стр. 182 -------------------------------------------------------------------------------- между тем это речение должно как бы пролететь вскользь - такова его участь в русской речи. Правда, возможны исключения, например: Мешок взвалили на плечо, А он басит: "Еще! Еще!" Здесь слово "еще" обладает самостоятельностью: оно несет на себе основной смысл двустишия, поэтому с полным правом стоит на рифме. Такого права в Вашем стихотворении у него не было. Лучше других "Новогодняя елка" и по мысли и по форме. Уберите только неряшливость в синтаксисе: Давно уже игрушки спят на полке. У них в коробке тихо и темно... Хоть у нее еще свежи иголки. У кого? У коробки? Нет, оказывается, у елочки. Сделайте отсюда вывод. Извините, дорогой Тарас Назарович, мою суровую оценку; на определенном уровне развития поэту нужна беспощадность в выявлении недостатков его музы. Впрочем, к моим студенткам я отношусь мягче: они и без того часто плачут от моей критики. Но Вы - мужчина, лесник, природопоклонник, - Вы, надеюсь, выдержите любую правду. Не так ли? стр. 183