Один из последних романов Грэма Грина "Тихий американец", познакомивший советского читателя с творчеством художника очень одаренного, острого и беспокойного, пока остается самым значительным его произведением. Многое из того, что давно тревожило писателя - вопросы о моральном долге, о внутренней свободе, о "нейтрализме" и "вмешательстве", которые ставились в его лучших романах, но по существу оставались без убедительных ответов, - в какой-то мере разрешается здесь. Грин - писатель сложных и противоречивых настроений, склонный к парадоксам и иногда ставящий в тупик своеобразными поворотами тонкой и изощренной мысли. Но гуманистически разрешенная моральная проблематика этого романа и его прогрессивная политическая окраска, которая при поверхностном суждении Может показаться неожиданной, подготовлены восприятием мира, Отраженным в ранее созданных произведениях писателя. Религиозно-католические мотивы, звучащие в некоторых романах Грина, затемняют подлинный смысл их проблематики и делают творческий облик писателя, на первый взгляд, еще более усложненным. Но сам Грин просил не соединять при оценке его творчества понятия католик и писатель, "Это не то же самое, что католический писатель", - предупреждает он своих критиков и читателей. Высказываясь в 1948 году по вопросам художественного творчества (в дискуссии с писателями Боуэн и Притчеттом на тему "Художник и общество" и "Почему я пишу", организованной по радио), Грин недвусмысленно заявляет, что он не хотел бы, чтобы католическая церковь покровительствовала ему как писателю, чтобы католическая доктрина была мерой при оценке его творчества. стр. 149 -------------------------------------------------------------------------------- В этой же дискуссии Грин защищал право художника на "нелояльность" вообще и в вопросах религии в частности. Но что же лежит в основе католицизма Грина, лауреата американской премии для католических писателей, автора "Католических эссе", изданных в 1953 году на французском языке? Грина никогда не покидало ощущение относительности и зыбкости общепринятых устоев и норм, охраняемых английским традиционализмом; дисгармоничность и несовершенство жизни он всегда очень остро воспринимал. Но идея "первородного греха", его "искупления в вечной жизни", то "абсолютное", что он находил в религии, освобождало его от поисков реальных путей преодоления зла и создания гармонической жизни полноценных людей. Однако в художественном творчестве писателя всегда звучит социальный подтекст "зла земной жизни", а моральные проблемы, иной раз предстающие в религиозном обличий, неизменно связаны с реальной судьбой людей несовершенного общества. В одном из своих выступлений Грин, стараясь оправдать свою приверженность католицизму, сделал нелепое сопоставление, не нуждающееся в комментариях: по его мнению, папские энциклики наносили капитализму не менее чувствительные удары, чем... Коммунистический манифест! Нас может только порадовать, что Грина, по-видимому, не устраивает репутация реакционера и что "удар по капитализму" оказался в данном случае тем критерием, которым он измеряет "достоинства" католицизма. Гуманист ли Грин? Кровно ли он заинтересован в судьбах человеческой личности, верит ли он в ее положительное творческое начало или считает, что человечество, погрязшее в пороках, обречено на жалкое прозябание, бессилие, моральный тупик? Тогда, когда Грин пытается утвердиться на позициях скептического наблюдения, нейтрализма, невмешательства и когда эта позиция кажется ему гарантией его внутренней свободы, - его критика буржуазной действительности остается в рамках холодной констатации ее несовершенства. И тогда мы, читатели, не ощущаем ту подлинную тревогу за человека и ту степень горечи по поводу его неосуществленных возможностей, дисгармоничности, которые неотделимы от гуманистического мировоззрения. Душевная холодность автора оставила свой след на многих ранних его произведениях; с ней связаны и увлеченность Грина "техникой" сюжета за счет психологической наполненности образов, и отсутствие подлинного драматизма в изображении острых и по существу трагических конфликтов. И все же ряд ранних романов Грина содержит в себе отрицание очень важных явлений буржуазной действительности; она представляется ему действительностью "вообще", но в художественном воплощении наделяется писателем реальными социальными приметами. В этих романах отражены и постоянные сомнения Грина в "абсолютности" социальных, моральных норм общества, в котором живут его герои. Но релятивизм, которым он, как ему каза- стр. 150 -------------------------------------------------------------------------------- лось, спасал свою интеллектуальную духовную свободу от "догматизма" любого последовательного убеждения, закрывал ему путь к положительным гуманистическим ценностям. Судя по последним романам Грина, его широкий релятивизм дал трещину; это позволило писателю поставить вопрос об активной человечности и выразить, быть может, и не до конца осознанную мысль о возможности изменения судьбы человека, живущего в мире враждебных ему отношений. То, что придавало своеобразие всему творческому облику Грина, осталось при нем и тогда, когда он создавал свои более поздние произведения, - скептический ум, парадоксальность, лаконизм, внешняя сдержанность и суховатость хемингуэевской школы. Но дилеммы, которыми писатель заставил терзаться своих героев из "Силы и славы", "Сути вещей", "Тихого американца", "Ценою потери", его собственные сомнения в возможности сохранить позицию невмешательства, все, что по-настоящему волновало его самого, наполнило более глубоким содержанием эти романы. В них ощущается подлинная горечь и душевная тревога писателя, проявилось то чувство художественной меры, то соответствие жанра содержанию романа, которых, как мы увидим, не хватало иной раз его ранним вещам. Вряд ли, оставаясь в мире своей иллюзорной внутренней свободы, Грин смог бы стать одним из выдающихся авторов современной литературы за рубежом. Какой же облик приняли в многочисленных романах Грина Искания, которые привели его к гуманистической прогрессивной позиции в некоторых важных вопросах наших дней? И какой характер носят все те иллюзорные представления, которые усложняли и продолжают во многом усложнять творческий путь умного и талантливого писателя? * * * Долгое время Грин слыл прежде всего мастером "триллера" (thriller) - сенсационного романа с детективными мотивами. "Психологического триллера", - уточняли критики. Это определение относится к его многочисленным романам, идущим с подзаголовком entertainment - "развлекательная история"; сам Грин отделяет их от своих novels - романов, которые должны отличаться более серьезным и психологически насыщенным содержанием. Когда стали появляться novels Грина и обнаружились его гораздо большие возможности писателя-психолога, многих удивила эта склонность к жанру "развлекательных историй". Грин в рецензии на один из романов-триллеров Эмблера подчеркивает серьезность задач, которые могут стоять перед мастером подобного жанра. "Эмблер в своих триллерах анализирует чувство опасности, поведение человека в условиях скрытой опасности так же глубоко стр. 151 -------------------------------------------------------------------------------- и серьезно, как другие могут анализировать чувство вины или любви". Лучшие из написанных Грином "развлекательных историй" обнаружили сюжетное мастерство писателя, с необычайной легкостью и убедительностью распутывающего сложнейшие ситуации и заставляющего верить в возможность самых поразительных совпадений. Сложные хитросплетения, игра воображения, в основе которого - острая и очень логичная мысль, органически слиты в них со всей тканью произведения. Но в более слабых вещах этого жанра "сюжетная игра" существует как будто бы сама по себе; тогда произведение, лишенное той внутренней направленности, которая выводит за пределы чистой развлекательности, могло бы быть написано рядовым ремесленником развлекательного жанра. В ранних "развлекательных историях" Грина возникает очень мрачная картина жизни, человеческих отношений: убийства, предательства, страх и прежде всего охота людей друг за другом. Преступник преследует жертву; возмездие, или - более прозаически - полиция, преследует преступника; вокруг людей плетутся темные заговоры; человек теряет моральные критерии, убийство становится чем-то обыденным в его жизни. Атмосфера жестокости, в которой живут и действуют персонажи большинства "развлекательных историй" Грина, лишена какой бы то ни было романтической окраски. Прозаичность и какая-то обыденность "зла", подчеркнутая сдержанность автора, который как будто ничему не удивляется, неизбежно вызывают грустные размышления на тему "такова жизнь". "Мир сегодняшнего дня кажется особенно расположенным ко всякой жестокости", - пишет Грин. Он спрашивает: в какой же момент нашего развития мы сбились с пути и пришли к страшной опасности вырождения?.. Обнаженный мир жестокости, аморализма, преступлений, мир изуродованных душ возникает в первой книге Грина, создавшей ему литературное имя, - в романе "Брайтонская скала" (1938). К этому времени он уже был автором множества произведений: сборника стихов, романов "Поле сражения", "Меня сделала Англия", путевых очерков "Путешествие без карты", развлекательной истории "Стамбульский поезд" и др. И все же именно "Брайтонская скала", которую зарубежная критика любит называть "первым католическим романом" Грина, привлекла внимание читателей и критиков. Сам Грин не очень ценил этот роман и через некоторое время "разжаловал" его в "развлекательные истории". "Брайтонская скала" более всего подходит к определению "психологический триллер", и этим книга и выделилась из огромного количества детективных историй, которые выходят в английских издательствах. Пинки - герой этой истории - семнадцатилетний бандит, убийца, главарь шайки, орудующей в курортном городке Брайтоне. стр. 152 -------------------------------------------------------------------------------- Только потому, что он католик (так же, как и его жена), близорукие критики считают, что основная проблема романа полностью отвечает католической догме "спасения" и "проклятия". Но убийца Пинки никак не убеждает читателя в том, что человеческая натура, зараженная "первородным грехом", преступна. Этот образ убеждает нас в болезненном уродстве отношений, складывающихся в буржуазном обществе, в господстве предельного аморализма, питающегося в большой мере сущностью "денежного интереса" и тех средств, которыми с легкой душой пользуются люди буржуазной морали для достижения власти и богатства. Наконец, образ Пинки раскрывает нам трагизм таких жизненных ситуаций, когда сила воли, способности, воображение тратятся на совершенную технику убийства. Психология Пинки, его какой-то органический и непосредственный цинизм, твердая убежденность, что все можно купить за деньги, его душевная опустошенность, чудовищный эгоизм, его отделенность от всех и одиночество - это обостренное и обнаженное выражение глубинных основ существования в буржуазном мире. Отличие книги Грина от стандартных детективов - в психологической содержательности образа Пинки; это отличие и в приглушенности тона, с которой здесь рассказываются истории убийств, вымогательств, обдуманных планов уничтожения людей (не эти "атрибуты" детектива привлекают внимание читателя). И когда в развязке как будто бы "торжествует закон" и преследуемый полицией Пинки погибает, это менее всего похоже на "хороший конец" детективного романа или торжество справедливости. Загнанность Пинки, его судорожные попытки любой ценой сохранить себе жизнь, давно задуманное, но не удавшееся ему убийство молодой жены, почти девочки, - все это вызывает горечь, ощущение трагичности, изломанности человеческих судеб. В романе есть и носительница возмездия, человечности и справедливости, право на которые Грин отобрал у "защитников закона", - полиции и Скотланд-ярда. Женщина неопределенной профессии и не слишком строгих правил становится добровольным сыщиком в деле об убийстве человека, которого она узнала за несколько часов до его гибели (шайка Пинки разоблачается с ее помощью). Но образ этот получился малоубедительным. По-видимому, весь этот мир аморализма, необычайной эгоистической ограниченности, мир мелких и крупных воров и убийц, опустившихся адвокатов, находящихся на содержании у бандитов, - все это видит автор гораздо более острым зрением, чем то, что можно ему противопоставить. Не католические ли надежды на спасение грешной души? Нет, те католические мотивы, которые звучат здесь, похожи скорее на скептическое обыгрывание католических догм смертного греха, проклятия, спасения. Так, например, когда Пинки погибает, а его отчаявшаяся жена признается в исповедальне, что готова быть проклятой, как и он, лишь бы соединиться с его душой, - священник успокаивает ее надеждами на то, что ее будущий ре- стр. 153 -------------------------------------------------------------------------------- бенок, если наследует ее благочестие и... достойные качества отца, сможет успешно молиться за его бессмертную душу. Парадоксальные ситуации, парадоксальные образы - результат той "нелояльности", право на которую Грин рьяно защищал. Это выражение неверия в общепринятые и традиционные оценки явлений, а иной раз и стремление показать их изнанку. Роман "Брайтонская скала" заставляет думать об его авторе как о человеке, который видит неблагополучие окружающей его жизни, исковерканные души людей, их изуродованные судьбы. Однако "развлекательные истории" раннего Грина (за исключением, пожалуй, книги о Пинки) по самой сущности этого жанра не могли вместить в себя серьезную проблематику и психологически насыщенные образы. Попытки Грина коснуться больших вопросов именно в этом жанре обычно кончались "художественными неувязками", которые, бесспорно, были вызваны его холодным, скептическим отношением к этим же вопросам. И все же в одном из детективов Грина до нас доносятся отзвуки революционной борьбы народа, к которой он относится, в общем, сочувственно. И хотя книгу "Тайный агент" (1939) нельзя счесть очень большим художественным достижением, в ней получили отражение если не идеи, то настроения писателя, подготовившие его прогрессивные позиции. "Герой этого детектива - некий Д., тайный агент ни разу не названной страны. Из некоторых эпизодов, намеков становится ясным, что эта страна - Испания, охваченная пожаром гражданской войны. Д. приехал в Англию, чтобы закупить у одного из английских акционерных обществ уголь: родина Д. остро нуждается в топливе. Д. попадает в обстановку заговора не только против его миссии, но и против его жизни, обстановку, подготовленную врагами демократического правительства его страны. "Охота" за Д.; коварные замыслы (отчасти осуществленные) его многочисленных врагов; столикая враждебная агентура, до поры до времени остающаяся нераскрытой и для самого Д., и для читателя; убийство, оказавшееся не убийством; убийство под видом самоубийства; десятки моментов смертельной опасности, которую удается избежать благодаря вмешательству самых неожиданных обстоятельств, людей - словом, все, что составляет специфику детективного приключенческого романа или фильма, присутствует в "Тайном агенте". И противоречие между обликом главного героя и жанром детективного романа рождает ощущение художественной неправды. Кажется, что Д. случайно, заблудившись, попал в "шпионский триллер". Это не слишком четко политически мыслящий интеллигент, крупный специалист по средневековой литературе, обнаруживший неизвестный манускрипт "Песни о Роланде". Он гуманист и народолюбец, понимающий антинародный характер движения мятежников и героически-добросовестно стремящийся выполнить возложенную на него миссию. Но серьезная и в 1939 году стр. 154 -------------------------------------------------------------------------------- еще очень "кровоточащая" тема борьбы испанского народа, героическое упорство и чувство высокой ответственности честного интеллигента, который предан родине, борющейся за демократию, - все это становится неорганичным в романе, где техника детективного жанра вызывающе оголена. И все же герой, так мало подходящий для всех тех приключений, через которые ему пришлось волею автора пройти, явно вызывает сочувствие. Грин даже придумал столь редкий в своем творчестве "счастливый конец" - Д. уезжает на родину с полюбившей его дочерью угольного магната... Дж. Аткинс, автор большой книги о Грине (Лондон, 1957), изобилующей весьма спорными, а часто и реакционными рассуждениями, признавался в том, что долго не мог себе представить, как Грин выйдет из противоречия между чувством социальной справедливости, ему присущим, и католицизмом, который должен был бы обратить сочувствие писателя к Франко. Роман "Тайный агент" показывает, что Грин вышел из этого противоречия; и это очень важно для понимания его дальнейшего пути: интеллигент, патриот и гуманист, не оставшийся нейтральным в момент острой борьбы народных и антинародных сил, - понятен и симпатичен писателю. * * * Многие критики за рубежом, в частности Аткинс, считают разделение книг Грина на "развлекательные истории" и романы - разделение, которое писатель сам ввел, - неправомерным. Так, Аткинс очень высоко оценивает "Брайтонскую скалу" - развлекательную историю, и считает ее гораздо более содержательной и психологически, богатой, чем роман "Тихий американец". Но все же основания для подобного разделения существуют: это соотношение детективно-приключенческих элементов произведения и его серьезной философской и психологической проблематики. Романы Грина в большинстве своем действительно проблемны, и психологический мир героев анализируется обычно очень детально. Но далеко не во всех романах писателю удается глубоко проникнуть в душевный мир героев, не всегда он делает их живыми и психологически наполненными. В вышедшем в 1935 году романе "Меня сделала Англия" (позднее он издавался под заглавием "Потерпевшие кораблекрушение") социальная критика Грина раскрыта в конкретной, не мистифицированной форме. Это произведение является в какой-то мере откликом на предшествующие годы тяжелейшей безработицы и обострения внутриполитического положения страны. В центре романа - очень примелькавшийся в литературе образ могущественного шведского финансиста Крота, парадоксально робкого в ряде "чисто человече- стр. 155 -------------------------------------------------------------------------------- ских" вопросов и властного, безжалостного "финансового короля", когда он снабжает деньгами множество государств Европы, коварного демагога, когда он пытается обвести вокруг пальца рабочих своих предприятий. Эрик Крог лишен того своеобразия, которое бы помогло нам увидеть в нем живого человека. Зато его телохранитель англичанин Энтони Феррент - бесспорно, один из интересных и острых образов Грина. Беспринципный прожектер, для которого не существуют никакие безотносительные ценности, космополит - не "идейный", конечно, а просто человек без корней, которые бы держали его в какой-либо почве, в данном случае национальной. Его патологическая несобранность, безволие мешают ему в достижении своих - весьма расплывчатых - жизненных целей. Но по сути дела им движет все то, что в законченном виде составляет существо буржуазного индивидуума, - авантюризм, карьеризм, "денежный интерес". Парадоксальность положения, в котором очутился Энтони Феррент, заключается в том, что даже он оказался недостаточно подлым, чтобы участвовать в делах "уважаемого" шведского дельца Эрика Крога. Роман заканчивается картиной торжественных и благопристойных похорон уничтоженного Энтони, ставшего хоть и маленькой, но все же помехой на пути "великого Крога". Роман "Меня сделала Англия" (пожалуй, более выразительное заглавие, чем "Потерпевшие кораблекрушение") содержит одно очень важное положение: независимо от личных качеств и особенностей "капитана промышленности" или "короля финансов" атмосфера деморализации неотделима от самой сути его деятельности. То, что Грину удалось художественно доказать это, объясняет многое в его более позднем творчестве и в его позиции по ряду вопросов, волнующих честных людей мира. Интересно отметить, что первая и пока последняя попытка автора воспользоваться техникой "потока сознания" здесь, в этом романе, терпит неудачу. Несколько страниц "потока" выглядят вставками и не слиты органически с романом в целом. * * * Мы уже говорили о душевной холодности автора, которая в какой-то мере "замораживает" многие из его ранних романов. Несмотря на всю увлекательность, опасность приключений его героев, несмотря на наличие элементов авантюрного жанра, нас редко охватывало волнение при чтении этих книг. Впервые мы очень отчетливо ощущаем глубокие душевные движения самого автора, пусть и скрытые за обычной его внешней сдержанностью, и собственную нашу взволнованность, когда читаем его роман "Сила и слава" (1940). С первого взгляда трудно определить, что захватывает нас в произведении, которое принято считать "самой католической" стр. 156 -------------------------------------------------------------------------------- книгой Грина. (Между прочим, заглавие ее - это заключительные слова молитвы "Отче наш"). К тому же она написана отчасти в результате впечатлений от поездки автора в Мексику, которую он совершил в 1938 году со специальным поручением собрать материал о религиозных преследованиях. Свои очень тенденциозно подобранные наблюдения Грин опубликовал в книге "Дороги беззакония" (1939), где, однако, есть ряд материалов о людях, природе, стране, - материалов, которые помогли придать "местный колорит" роману "Сила и слава". Роман Грина вызвал настороженно-недоброжелательное отношение католических кругов, шокированных героем книги - католическим священником, пьяницей, погрязшим к тому же в "смертном грехе". Те критики, которые всегда рассматривали творчество автора с точки зрения его "католической идеологии", считали, что в нем решается вопрос: являются ли хлеб и вино лишь символом тела и крови Христовых или они действительно его тело и кровь? Или: причастие, полученное "из грязных рук", остается ли причастием и очищает ли оно человеческие души? Греховен ли разрыв между плотью и духом? Но, к счастью, проблематика этой талантливой книги несравненно более глубока. В романе ставится прежде всего вопрос о моральном долге человека по отношению к другим людям, о сущности гуманизма и о разном гуманизме, - о том, за который борются с оружием в руках, и о том, который печется только о внутреннем, душевном "преображении" человека. Нельзя с уверенностью сказать, что Грин знает ответы на эти вопросы. Здесь много противоречивого, много незавершенного. Священник, который не назван по имени, преследуется властями одного из антиклерикальных штатов Мексики 20-х годов. Это простой человек, близкий народу, политически не искушенный. Вряд ли он четко представляет себе, какую роль играет агрессивно-реакционное католическое духовенство в политической революционной борьбе мексиканского народа. Быть может, Грин намеренно подчеркнул, что священник далек от всякой политики, чтобы он выглядел как жертва "бессмысленной жестокости", рожденной "политическим догматизмом" революционных властей, "догматизмом", которым Грин всегда склонен называть всякое последовательное убеждение? И тогда преследование "последнего священника" в антиклерикальном штате выглядит не как борьба против клерикальной контрреволюции, что соответствовало бы исторической действительности, а как борьба против религии вообще. Весь облик священника заставляет воспринимать то, что он совершает, в плане моральном, а не политическом. Этот пьяница, приживший ребенка от любовницы, к тому же и трус, но добряк, руководствуется не столько религиозными отвлеченными идеями и догмами, сколько глубокой жалостью к людям, крестьянам ни- стр. 157 -------------------------------------------------------------------------------- щих деревенек, темным, забитым, все еще возлагающим надежды на небесное милосердие. Она боятся, что, не соблюдая религиозных законов, лишенные священников и церковных служб, и там, наверху, не найдут желанного счастья и покоя. Священник, преодолевая свою трусость, измученный необходимостью беспрерывно скрываться, пробирается по ночам в маленькую деревеньку, чтобы крестить некрещеных детей, исповедовать и т. д. Причем в своих проповедях и беседах с темными крестьянами он не приукрашивает их горестного существования, бесчеловечной эксплуатации, которой они подвергаются. Это "утешитель", не уверенный в том, что земная жизнь может стать для них когда-нибудь счастливее, и обещающий им лишь небеса, где "нет полицейских, несправедливых законов, налогов, солдат и голода... Ваши дети на небе не умирают..." Священник - один из самых живых образов Грина. Весь земной, человечный, любящий жизнь, обремененный "пороками", несовместимыми с чином священнослужителя, - он менее всего ощущает свою деятельность, грозящую ему смертью, как подвиг. Его смирение, представление о долге, который он не может не выполнить, источником своим имеет прежде всего доброту и жалость к людям. То, что он делает, - привычная для него форма помощи людям - так, как он ее понимает. Уверен ли Грин, что гуманизм священника и есть подлинный гуманизм? Кажется, не слишком. Лейтенант-социалист, который ищет и в конце концов арестовывает священника, не вызывает у священника никакой ненависти. Он даже называет его хорошим человеком, а Грин и рисует его таким. И недаром автор вводит два чем-то похожих эпизода: в одном из них философствует священник, в другом - лейтенант. Глядя на свою дочь, "свой грех", которую он видит случайно и очень редко, священник говорит о том, что вот этот ребенок "важнее целого континента"; нужно думать прежде всего о нем, а не "о государстве или республике". И лейтенант, играя с детьми, рассуждает сам с собой на ту же тему. И оказывается, что и он думает о конкретных судьбах человека, ребенка, о судьбах, которые заботят его не менее, чем священника: "Он бы хотел выбросить из их детства все, что делало его несчастным: бедность, суеверие... Что им нужно прежде всего? Правду, свободную вселенную, спокойный мир, право быть счастливым..." Лейтенант относится к священнику с человечностью и гибкостью, менее всего присущими слепому догматику. И поэтому санкционированный лейтенантом расстрел священника, уставшего скрываться, потерявшего волю к сопротивлению и по существу сдавшегося властям, выглядит все же тенденциозно: нарисовав представителя революционной власти человечным, добрым, честным, Грин не решился оставить его в сознании читателя носителем гуманистических идеалов. Гибель священника в такой ситуации стр. 158 -------------------------------------------------------------------------------- становится следствием якобы слишком догматически отвлеченных и потому "антигуманистических" идей революционной борьбы, идей, которые чужды Грину. Великолепно нарисованы печальные пейзажи мексиканских деревень, сумрачные портреты крестьян. Книга полна внутреннего драматизма и написана с большим человечным чувством, как всегда запрятанным и приглушенным. Вопросы, поставленные в романе, по-настоящему волнуют Грина, и кажется, еще больше его волнует то, что они остались неразрешенными. В книге "Сила и слава" появилось нечто качественно новое: чувство неподдельной боли, с которой автор пишет о нелепых жестокостях жизни, ее тяжких сложностях, о заблуждениях людей. Не приближает ли писателя эта его взволнованность к отказу от скептического нейтрализма и от мысли о "праве" на невмешательство? Проблема активной человечности оказывается неслучайной в творчестве Грина. Для следующей из его наиболее талантливых и глубоких книг она становится определяющей. Это роман "Суть вещей" (1948), действие которого происходит в английской колонии Западной Африки. Местный колорит его так же, как и в "Силе и славе", - это результат жизненных впечатлений автора: с 1940 по 1945 год Грин работал в министерстве иностранных дел и в связи с этой работой в 1942 - 1943 годах жил в Фритауне (Африка). Роман "Суть вещей" - так называемый "третий католический роман" Грина - как раз в католических кругах вызвал всяческие нарекания. "Оказывается, адюльтер может превратить человека в святого", - пишут католические критики, - "книга Грина - безумное богохульство", и т. п. Даже те критики, которые считают, что католическая проблематика играет второстепенную роль в романах Грина (например, Трэси из "Нью рипаблик"), замечают по поводу "Сути вещей", что роман захватывает читателя религиозными дилеммами Скоби (главного героя). Правда, Трэси тут же прибавляет, что читателя больше интересует изображенная в романе "серость колониальной Жизни", вся атмосфера "империи в упадке", жизненные сложности Скоби, чем вопрос о том, "обрек ли он проклятию свою бессмертную душу"... В одном из интервью с сотрудником "Таймса" Грин с раздражением отвечал своим католическим оппонентам, обвинявшим его, В частности, в том, что "Суть вещей" - "слишком протестантское" произведение: "Я написал о человеке, который попадает в ад (Пинки), о том, кому уготовлен рай (священник), и о Скоби, который будет в чистилище. Почему же поднялась такая суета?!" Религиозная проблема, которая, как это подчеркивает сам Грин, поставлена им в "Сути вещей", бесспорно, является формой стр. 159 -------------------------------------------------------------------------------- большой моральной проблемы, которая давно тревожит писателя и присутствует в мистифицированном виде в "Силе и славе". В "Тихом американце" она получит и политическую окраску. Это вопрос об активной человечности, о чувстве ответственности за судьбу, счастье людей, о праве на вмешательство в их жизнь и о том, что же гуманнее - религиозное смирение или человеческое своеволие? Эти проблемы терзают Скоби - полицейского комиссара колониального городка. Глубоко скептическим отношением автора к обманчивому "обличию вещей" можно объяснить парадоксальную ситуацию, когда Скоби - воплощение подлинной человечности и чувства долга - представляется его жене олицетворением плоской и туповатой прозаичности. А молодой Уилсон, выполняющий шпионскую миссию, пускающийся на грязные подвохи против Скоби и мечтающий "отбить" у него жену, выглядит в ее глазах "поэтической натурой". Автор хочет внушить читателю симпатию и сочувствие к Скоби. Это ему удается. Нам понятно то чувство глубокого одиночества ("Никто не понимает друг друга и не может дать друг другу счастья"), которое переживает Скоби в мире бесчеловечных отношений, и мы понимаем также, что Скоби, оставаясь в пределах только моральной проблематики, должен прийти к выводу, что "абсурдно ждать счастья в этом мире, полном горестей". Скоби болезненно чуток к людским страданиям: когда он видит юношу, который покончил с собой, завязнув в тине колониально-чиновничьей жизни, погибающую девочку, снятую с торпедированного корабля, полумертвую женщину, потерявшую на этом корабле мужа, он не только начинает "ненавидеть войну" или гниль колониального существования, но и сомневаться в возможности "верить в бога, который был бы недостаточно гуманен, чтобы любить свои созданья". На исповеди он признается, что "при всем старании не может любить бога". И то, что прежде всего разделяет Скоби с его женой, - это тот догматический религиозный традиционализм, который основывается в первую очередь на понимании респектабельности и желании "быть как все"... Отношения Скоби с богом чрезвычайно сложны. Он остро ощущает абстрактность религиозных чувств и видит несовместимость этой абстрактной "любви к вечности" с "человеческой любовью". В заботе о вечной жизни, о спасении своей души Скоби смутно чувствует проявление какой-то узкоэгоистической стороны существа человека, и он согласен ради счастья отдельных людей предать свою душу проклятию. Что же получается? Чувство ответственности и жалости, которое, по признанию Скоби, "всегда обременяло" его, желание вмешаться в жизнь людей, чтобы сделать их счастливыми, вступает в противоречие с проблемой "спасения души"... Автор приходит к очень пессимистическим выводам, отражающим его ощущение хаотичности жизни: следствия поступков чело- стр. 160 -------------------------------------------------------------------------------- века неожиданны для него самого, он не властен над ними; какие-то стихии истории, судьбы и т. д. распоряжаются его жизнью и чаще всего ведут к катастрофе, как Скоби, покончившего с собой. Но все эти душевные метания и муки религиозно-моральных сомнений Скоби испытывает в реальной обстановке колониальной жизни английских чиновников в Африке. И не только отвлеченные рассуждения приводят его к решению умереть. Скоби "представляет" свою империю в колонии не только с глубочайшим равнодушием, но с тоской, с ощущением бессмысленности всего того, что он делает. Прозаическая скука, прозябание - атмосфера, в которой живут и Скоби, и другие британские чиновники. Очень выразителен с этой точки зрения почтовый цензор Гаррис, вечно проклинающий "собачий климат", придающий особое значение "школьному галстуку", который патриоты его школы носят уже в зрелом возрасте и который воплощает для Гарриса его давно ушедшую юношескую чистоту, мечты о будущем, надежды. "Героический дух британской разведки" нашел свое воплощение в ничтожном Уилсоне, которому поручено главным образом вылавливать контрабандные бриллианты. То, что он еще пока легко краснеет и любит стихи, не украшает его пошлую и весьма подленькую натуру. Колония никак не процветает под покровительством "мудрой метрополий": эпидемии, преступления, переполненные тюрьмы, коррупция британских чиновников... "Колониальный роман" Грина рожден глубочайшим кризисом колониализма. Киплинг, тоже не всегда приукрашивавший тоску колониальной жизни британских чиновников, военных, но воспевший "будничный героизм" людей, ощущающих себя "творцами британского могущества", пришел бы в отчаяние от картины бесцельного прозябания, нарисованной Грином. Грин - мастер изображать людей скользких, двусмысленных, циников с неожиданными чувствами, людей неожиданных обличий, которые иной раз так и остаются не до конца понятыми. Сириец Юзеф - торговец, жулик, шантажист, с необычайной ловкостью и даже с каким-то "лиризмом" запутавший Скоби в грязных делах, расцвечен красками яркими и терпкими. Это коварное и аморальное создание, великолепно понимающее, "чем можно взять человека". Все попытки Скоби быть активно человечным терпят крах. Его благородные стремления оборачиваются против тех, кому он хочет сделать добро. Жена, возлюбленная - все несчастны из-за него. Симулируя смерть от сердечного припадка, он кончает с собой, желая облегчить жизнь близких ему людей... "Бессильная жалость", как определил его чувства Грин. "Если бы кому-нибудь удалось достичь того, что называется сутью вещей", - тосковал Скоби. Вместе со Скоби и автор, по-видимому, чувствует, что он еще не проник достаточно глубоко в суть вещей, чтобы поверить в возможность изменить суть дурной и жестокой жизни. стр. 161 -------------------------------------------------------------------------------- Ни "сюжетная выдумка", ни парадоксальные ситуации, ни изощренные сравнения не играют в романе самодовлеющей роли, и поэтому мы воспринимаем это произведение Грина как очень цельное художественно. После "Силы и славы" и после "Сути вещей" "Тихий американец" (1955) становится логически закономерным этапом в творческом движении Грина. Проблема активной человечности, "вмешательства" поставлена и здесь, но разрешена она по-новому. Противоречивый и "своевольный" человек, Грин в своих выступлениях и в своем общественном поведении далеко не всегда занимал позиции, достойные его острого критического ума. В начале 50-х годов Грин участвовал в одной общественно-культурной организации, реакционный характер которой очевиден; участие в ней Грина - дань его буржуазно-демократическим иллюзиям. И все же негативное отношение к многим буржуазным этическим и социально-политическим нормам породило некоторые новые для Грина этические положения, которые наполнили глубоким содержанием его роман "Тихий американец" и придали ему особую остроту. Хотя целый ряд вопросов поставлен в "Тихом американце" именно в моральном плане, - ясно, что моральные критерии в этом романе сближаются с политическими. Сам Грин в беседе с Тойнби ("Обсервер") на вопрос, писал ли он когда-нибудь для утверждения какой-либо политической доктрины, ответил, что "ближе всего он подходит к этому в "Тихом американце". Сюжетное мастерство Грина, отточенное в его романах, близких к детективному жанру, стало еще значительнее в "Тихом американце". Нарушающая реальное течение времени композиция, развязка, поставленная вначале, и развитие романа, идущее вслед за воспоминаниями, размышлениями и самоанализом героя - рассказчика Фаулера, все это подчинено одной цели: раскрыть как можно более психологически убедительно путь Фаулера от принципиально-нейтрального отношения к событиям в Вьетнаме к решению как-то повлиять на них... Фаулер, который не хотел называть себя корреспондентом, потому что это может означать "соответчик", Фаулер, который боялся своих точек зрения на происходящее, потому что "точка зрения - это тоже своего рода соучастие", решает уничтожить американца Пайля руками вьетминцев, чтобы хоть в какой-то степени оградить людей от бессмысленных кровопролитий и смерти. Фаулер признается, что ему жаль Пайля, который однажды спас ему жизнь, с которым его связывали сложные личные дела - любовь к вьетнамке Фуонг, вместе пережитые на вьетнамском фронте часы смертельной опасности. И все же... смерть Пайля и то, что Фаулер стр. 162 -------------------------------------------------------------------------------- причастен к ней, Дало ему чувство какой-то душевной разрядки, внутреннего освобождения. Даже "счастливый конец", правда весьма условный, пожертвовал Грин своему герою: любовные сложности разрешились; его возлюбленная Фуонг, уходившая от него к Пайлю, вернулась к нему, жена согласилась на развод. Но Фаулер - внешне опустошенный и циничный, а на самом деле человек больших чувств - не мог быть вполне счастливым... "Грязная война" во Вьетнаме продолжалась и без Пайля; его доктрина "третьей силы" в вьетнамских делах не умерла вместе с ним; стремление внедрить "демократические" идеи "американизма" и влить "свежие американские" силы в жизнь страны будет существовать и без Пайля. Весь этот арсенал империалистической идеологии, воспринятой ее добросовестным, не блещущим умом и ограниченным учеником, - по-прежнему будет браться на вооружение для оправдания шпионажа, диверсионных кровавых актов и т. д. Но человечность Фаулера возмутилась не только против кровавой диверсии Пайля, свидетелем которой он оказался, а и против всей этой опасной для счастья людей системы мыслей. Убийство Пайля - это та форма выполнения морального долга, на которую был способен журналист Фаулер, прекрасно понимающий, что этим он мало что изменит. Однако уничтожение Пайля стало необходимостью для него, аморализм политической идеологии Пайля сбил Фаулера с его нейтральных позиций. Прочитав "Тихого американца", мы поверили в то, что гуманистические чувства автора уже не ограничиваются только горечью по поводу якобы неисправимо порочной человеческой природы или констатацией жестокости и враждебности людей друг к другу, несовершенства жизни. Мы поверили в то, что Грин вместе с Фаулером (с которым, между прочим, он неоднократно просил себя не отождествлять) почувствовал, что нейтральное и скептическое "наблюдение" не освобождает, а внутренне сковывает человека. У нас уже много и интересно писали об этом романе Грина. Хочется только добавить, что образ Пайля - это событие не только в творчестве Грина, но и в современной зарубежной литературе вообще. Психологическая убедительность этого образа, соединение в нем бесчеловечности и черт, которые принято считать неотъемлемыми от "порядочного человека", его религиозность, сентиментальность, "добродетельность" в соединении с отвратительной кровавой деятельностью - все это придает образу Пайля значение художественного открытия. Не говоря уже о тонко подмеченных национальных чертах Пайля, преломленных сквозь столь же ярко выраженную национальную идеологию реакционного "американизма". Образ Пайля нанес непереносимую обиду носителям его идеологических концепций. "Как Грин ненавидит наш идеализм, нашу спортивность, наше процветание", - возмущается рецензент одной из американских газет. "С грубой нетерпимостью и злобой он до- стр. 163 -------------------------------------------------------------------------------- водит до карикатуры свое изображение недостаточно умного американца..." "Американские читатели будут поистине терпеливыми и благосклонными, если они без раздражения прочтут эту книгу..." Между прочим, экранизация препарированного "Тихого американца" в США вызвала протест Грина; его особенно возмутило, что сбор с картины должен был быть пожертвован правительству Южного Вьетнама. "Когда я писал "Тихого американца", мне в голову не приходило, что он может быть источником выгоды для одного из самых бесчестных правительств в Юго-Восточной Азии". Рассказчик в "Тихом американце" внешне сух, сдержан, скептичен... Исторические, политические события, война-фон этого романа. Не любовь ли Фаулера и Пайля к Фуонг заставляет с такой остротой ощущать лирическое звучание книги и думать об изображенных людях и событиях с каким-то щемящим чувством? Нет, это звучание придает роману основное переживание и героя и автора, связанное с очень важными для них мыслями и чувствами. Гуманистические чувства Грина, его ненависть к войне обрели здесь очень ощутимое воплощение и окрасились антиколониалистскими настроениями. А более широкая проблема активной человечности стала гораздо менее неразрешимой, чем это было до сих пор у Грина. *** Отношение Грина к подрывным делам империалистических разведок, готовящих войну вопреки стремлениям простых людей мира, получило своеобразное воплощение в его книге "Наш человек в Гаване" (1958), Она внесла много нового в жанр гриновского entertainment. ...Куба накануне революции, в последние месяцы диктатуры Батисты; застенки, где по внешности добродушный начальник гаванской полиции Сегура истязает противников режима; грязные дипломатические, шпионские интриги империалистических держав, стоящие жизни людям, втянутым, даже не зная этого, в путаницу отношений между их разведками, - все это как будто мало располагает к веселью. Но никогда еще Грин, не писал с таким легким блеском: перед нами - причудливое и изящное соединение гротескной сатиры, иной раз просто фарса, с элементами лирическими и драматическими; остроумные и неожиданные сюжетные повороты; наконец, явная политическая окраска содержания романа. Эта "развлекательная история", которая по своей теме должна была бы стать образцом шпионского романа, написана в пародийном плане: "шпионская" разновидность детективного жанра ставится здесь с ног на голову. С особой изящной иронией Грин превращает работу британской разведки и ее "агента" в Кубе - мирного и скромного представителя английской фирмы пылесосов стр. 164 -------------------------------------------------------------------------------- Уормолда - в фарс... Донесения Уормолда представляют собой только плод его фантазии: завербованный неожиданно для самого себя, и при этом в уборной, он и не подумал всерьез заниматься грязным делом... (не впервые важные события в жизни гриновских героев совершаются именно в этом месте, что исключает всякую возможность их романтического восприятия); его картотека заполнена фамилиями несуществующих людей, якобы завербованных Уормолдом, или существующих, но не завербованных. При этом британская разведка обставила мифическую шпионскую деятельность Уормолда всем полагающимся антуражем: секретаршей, радистом, тайными шифрами и т. п. Все это лишает разведывательную деятельность Британской империи какого бы то ни было престижа. Но в основе этого иронизирования над "героической романтикой" шпионской работы, подготавливающей войну, лежит понимание ее опасности для судеб человечества; и гротескно-комическую линию романа прерывают Драматические эпизоды. Капитан Сегура, поданный в несколько опереточном стиле, носит портсигар, который, по подозрению Милли (дочери Уормолда), сделан из человеческой кожи... Шпионская "игра" Уормолда благодаря целой цепи парадоксальных совпадений стоит жизни ни в чем не повинным людям... Уормолд, никогда прежде не затруднявший себя особо глубокими размышлениями и самоанализом, с легкой душой снабжавший расточительную Милли деньгами, полученными от штаба британской разведки, решает "вмешаться": он уничтожает настоящего шпиона, покушавшегося на его жизнь и убившего его старого друга. Он убеждает себя в том, что убивает его, "чтобы доказать: нельзя убивать и не быть убитым в отместку". Но как Уормолд ни пытается "любовь и ненависть считать своим личным делом", он в глубине души понимает, что и покушение шпиона Картера на его жизнь, и убийство его друга, и вся та сложная история, в которую он ввязался, - вызваны подготовкой войны. Уормолд размышляет: "Я не стану убивать его (Картера. - Н. Э.) из патриотизма. Я не буду его убивать за капитализм, за коммунизм, за социал-демократов, за процветание. Я убью его за то, что он убил Гассельбахера". Так убеждает себя Уормолд в том, что его решение "чисто человеческое"... Но он тут же прибавляет: "Я не желаю быть 59200 дробь 5 (его номер, заменяющий фамилию в списке резидентов британской разведки. - Н. Э.) ни в какой глобальной войне". У романа "Наш человек в Гаване" "хороший конец", достойно заключающий историю британского шпионажа на Кубе: штаб разведки в Лондоне награждает Уормолда орденом, сделав вид, что Уормолд работал всерьез; ему предлагают остаться в Англии и читать лекции о том, как руководить агентурой за границей. Но другая развязка; не вызывающая иронии Грина, остается в сфере "чисто человеческого": Уормолд, когда-то покинутый женой, объясняется со своей умной и очаровательной секретаршей, и ясно, что он найдет свое счастье в своем доме. Его будущая стр. 165 -------------------------------------------------------------------------------- жена, так же как и он, не верит ни в какие демагогические фразы "этой шайки"... Это противопоставление "своего дома" политике, государственным делам, военной подготовке и пр. вполне соответствует всему облику Уормолда - "среднего" англичанина, обывателя, втянутого волею случая в круг мировых военно-политических интересов. Но автор этого романа менее всего похож на своего торговца пылесосами, потому что, написав книгу, он "вмешался" в подготовку войны, сказав ей об имени людей доброй воли: "Нет!"... Что касается католической темы, которая звучит и здесь, то ее фарсовая интерпретация должна немало огорчить католических критиков писателя: легкомысленная, остроумная и капризная Милли - ревностная католичка. Ее вера напоминала Уормолду невидимую дуэнью, которая строго следила за тем, чтобы она выполняла все то формальное и внешнее, что положено приличной девушке-католичке. Но внутренняя сущность Милли не подчинялась этой дуэнье, а обряды, которые девушка добросовестно выполняла, преследовали всегда крайне утилитарные цели: получить от отца деньги на лошадь для верховой езды и т. п. Католическое благочестие и Милли - один из самых очаровательных парадоксов Грина. Метафоры и сравнения Грина в этой книге необычайно тонки, остроумны, и его изящный, изысканно простой язык придает еще больше легкости и блеска роману. О внешне вылощенном, элегантном, но крайне некультурном и грубом парне, который завербовал Уормолда, Грин пишет: "Вульгарное словечко как-то сразу испортило элегантный костюм, словно он выпачкал его яйцом за завтраком". Когда Милли в отчаянии по поводу того, что отец не хочет купить ей верховую лошадь, стонала: "Никогда не буду верить в эти новены (молитвы). Никогда! Никогда!" - Грин комментирует: "Ее голос гулко звучал в комнате, как у ворона Эдгара По..." Про свою совесть, которая мучила Уормолда, оказавшегося невольно виновником бедствий его друга, он, утешая себя, думает: "Но, даст бог, он скоро так выдрессирует свою совесть, что сможет кормить ее из рук..." Капитану Сегуре в ресторане пустили газированную воду за воротник. Он "выдавил на своем лице улыбку. Казалось, она появилась не на том месте, где надо, - так случается с зубной пастой, когда лопнет тюбик..." По мере того, как все более непрочными становятся нейтрально-скептические позиции Грина, а иллюзорность внутренней свободы, якобы обусловленной всеобъемлющей "нелояльностью", делается очевиднее, - все более отчетливо гуманистическое звучание его творчества. Так, в только что вышедшем романе "Ценою потери" ("A Burnt-out Case", 1960) снова возникает тема "человечности в действии". Рецензии и статьи в зарубежной прессе, посвященные роману "Ценою потери", отзываются о нем как об очень серьезном и содержательном произведении, но не ровном с точки, зрения его художественных достоинств. С этим можно согласиться, хотя отри- стр. 166 -------------------------------------------------------------------------------- цательное отношение некоторых критиков к двум персонажам романа - Паркинсону и Риккеру, которых они считают надуманными и мертвыми, - кажется неверным и необоснованным: они написаны, как мы увидим дальше, с очень злым чувством по отношению к католическому ханжеству и беспринципной журналистике. Что касается религиозных проблем романа, то ряд рецензентов высказывает мысль, что в последнем романе Грин почти освобождается от своих религиозных убеждений. Однако вопросы религии в связи с проблемами совести, морального долга занимают очень значительное место в этой книге. Ее действие развертывается в Бельгийском Конго на территории лепрозория и в доме католической миссии. Деревня и больница, где живут, лечатся и умирают прокаженные, становится своеобразным символическим фоном для истории "болезни духа", "выздоровления" и трагической гибели героя романа. С безжалостной наглядностью и склонностью к обыгрыванию уродливого Грин показывает страшную болезнь. Но те, кто больны ею, в романе играют лишь очень ограниченную роль: они как бы символически выражают душевную болезнь героя. И так же, как стала излечима проказа, по-видимому, излечим и душевный недуг знаменитого бельгийского архитектора Керри, бежавшего в Африку от опостылевшей ему жизни цивилизованного общества, от богатства, славы, женщин. Ситуация была бы не слишком своеобразной, если бы Керри возродился к Жизни в общении с экзотической природой, в общении с людьми, освобожденными от ложных условностей цивилизации, гармоничных душевно и т. д. Но процесс "выздоровления" Керри возник в его жизни рядом со страшными несчастиями, страданиями и душевными муками изуродованных болезнью людей. Керри жил и рядом с доктором Колином, умным, человечным, тонким психологом, посвятившим свою жизнь борьбе с проказой. Несмотря на одиночество доктора (он потерял любимую жену), в нем есть поражающее Керри душевное равновесие. Большая жизненная цель, самоотверженность без тени пафоса и позы - источник его душевной гармонии, и это понял Керри. "Burnt-out case" - часто встречающийся случай из практики борьбы с проказой: прокаженный, еще до того как его излечивают, получает все возможные при проказе увечья (теряет пальцы на ногах, на руках и пр.) и становится незаразным. Таков слуга архитектора Керри, в котором он увидел физическое выражение своих "душевных увечий". В "той жизни" Керри воздвигал замечательные церкви, но без веры в бога; без вдохновения построил здание муниципалитета, потому что не верил и в политику. Его связи с Женщинами приносили им несчастье, потому что он только позволял себя любить. Иными словами, он был опустошен своей эгоистической замкнутостью, равнодушием к людям. стр. 167 -------------------------------------------------------------------------------- И снова перед героем Грина встает мучительный вопрос: как обрести душевную полноту, выйти из эгоистической "отдаленности", исполнить долг перед людьми? Керри постепенно начинает обретать в этом далеком африканском уголке болезней и несчастий чувство жизни. "Я понял, что могу начать работать, и снова обрел какие-то интересы, был втянут во что-то". Он строит госпиталь для прокаженных, помогает доктору в его огромной важной работе. И оказывается, что в практической деятельности для людей, а не в религиозных абстракциях разрешаются эти душевные противоречия и заполняется мучительная душевная пустота. Альтруизм Колина не только помогает ему успешно бороться с проказой, но и почти излечить язвы душевного недуга Керри. Доктора совсем не тревожат религиозные сомнения: он спокойный и убежденный атеист. С гораздо большей внутренней напряженностью и горечью говорит о религии Керри, зодчий множества знаменитых церквей и соборов, тоже давно расставшийся с верой в бога; начавшееся душевное возрождение все дальше уводит его от проблем веры. Но всю свою злую ненависть к ханжеству, к пошлой приземленности и попыткам приспособить религию к мелким и эгоистичным интересам Грин "мобилизовал", создавая своего Риккера - директора маргариновой фабрики, живущего недалеко от миссии и лепрозория. Риккер, а также циничный беспринципный журналист англичанин Паркинсон - люди того мира, от которого бежал Керри. И когда этот мир в их лице вторгся в его новую жизнь, это погубило Керри на пороге душевного возрождения. Риккер - "хороший католик", раскрыл инкогнито Керри, разболтав о его прошлом всей белой колонии. Он "преобразил" его в святого, смиренного и покорного богу, принесшего себя в жертву "младшим братьям". Бульварный писака Паркинсон подхватил этот образ и сделал из пребывания Керри в Конго выгодную газетную сенсацию. Сплетня, роковое стечение обстоятельств приводят к тому, что Риккер из ревности увивает архитектора как раз тогда, когда Керри понял, наконец, что "нельзя человеку жить только самим собою". В романе "Ценою потери" почти нет обычных для Грина сложных сюжетных переплетов, и даже инкогнито архитектора очень недолго дразнит любопытство читателя: дотошный Риккер очень быстро раскрывает его. Риккер и Паркинсон более зримые и четкие образы, чем Керри и доктор. Эти последние как будто недорисованы, о прошлом доктора нам почти ничего не сообщается, его настоящее дано очень скупо; биография Керри смутно возникает из его собственных отрывочных и маловразумительных рассказов, а самое важное в нем - чувство величайшей душевной пустоты - художественно мало обосновано. Поэтому нам трудно представить себе со всей конкретностью и внешний и внутренний их облик. стр. 168 -------------------------------------------------------------------------------- * * * Грэм Грин становится одним из виднейших современных писателей Запада. Проблематика его романов все углубляется; его сюжетное мастерство, игравшее когда-то до известной степени самодовлеющую "техническую" роль, в лучших его романах заставляет нас с еще большим напряжением и эмоциональностью воспринимать психологические конфликты, моральную, внутреннюю борьбу героев. "Преследование человека человеком" теряет свою детективную окраску, а абстрактная проблема "жестокости мира" в связи с "греховной природой человека" заменяется более конкретной проблемой судьбы человека в несовершенном обществе. Лучшие произведения Грина становятся все человечнее и взволнованнее, что не мешает ему сохранять свой индивидуальный стиль, не допускающий никакой внешней страстности, чувствительности, многословия, пафоса. Негативное отношение Грина к очень важным явлениям капиталистического мира привело его в некоторых общественных вопросах к прогрессивным утверждениям, и гуманистическая настроенность писателя помогла ему занять честную позицию по таким острым проблемам наших дней, как империалистическая агрессия, колониализм. И все же слишком многое кажется писателю относительным, и он часто предпочитает раскрывать противоречия жизни в парадоксальной, неразрешенной форме. Он боится "догматизма" любой последовательной мировоззренческой концепции, и своевольная непоследовательность кажется ему условием и выражением свободы мысли и творчества. На карте Гринландии (так называет английская критика сложный мир, в котором живут герои книг Грина) еще много белых пятен. Поэтому нелегко представить себе ясно творческое будущее писателя, последние романы которого возбудили у людей доброй воли "большие ожидания". стр. 169