ЗАГАДКА РЖУ (Ираклий АНДРОНИКОВ) На мою долю выпала однажды сложная и необыкновенно увлекательная научная задача. Я готовил однотомник Лермонтова для Воениздата, и мне было совершенно необходимо установить, сколько зубцов было на колесиках шпор у улан того кирасирского полка, в котором, по слухам, служил денщик Лермонтова, прежде чем судьба свела его с великим поэтом. Я разыскал правнука лермонтовского денщика, но и он не смог мне помочь. Я вконец отчаялся. Вот уже месяц из-за меня задерживали последнюю корректуру... Но когда я надевал в темной передней шубу, мой взгляд случайно упал на старую галошу, валявшуюся в углу. На ее подкладке я сумел разглядеть две потускневшие латунные буквы: "МЛ". "Михаил Лермонтов!!!" - так и ударило меня. - Откуда у вас эта галоша?! - спросил я внезапно осипшим голосом у хозяина квартиры. стр. 241 -------------------------------------------------------------------------------- - Да, говорят, тут прежде поэт какой-то жил. От него и осталась... - словоохотливо пояснил он. Поэт! Внезапная моя догадка подтверждалась. Оставалось теперь найти вторую галошу. Есть в Москве такой старичок - Гаврила Романович Коржавин. У него самая богатая коллекция галош в мире. Выслушав меня, Гаврила Романович спокойно подошел к одному из книжных шкафов, которыми была уставлена вся его квартира, отпер дверцу и достал... вторую галошу. Ту самую, которую я искал!!! Я прямо чуть не захохотал от радости. Оставался пустяк. Нужно было подтвердить документами, что галоши принадлежали действительно Лермонтову. И тут меня, как всегда, выручили пионеры. Члены лермонтовского кружка 376-й школы Сокольнического района надоумили меня: "Обратитесь в РЖУ". Девушка, сидевшая за стареньким канцелярским столом, лениво перелистала домовую книгу и равнодушно сказала: - Действительно, в этой квартире раньше проживал поэт... У меня екнуло сердце. - Михаил... У меня задрожали руки. - Луконин. Обе галоши с грохотом выпали у меня из рук... Ну что ж, я ошибся. Пусть эти галоши не попадут в лермонтовский музей. Пусть они займут свое место на стендах будущего Музея советской литературы. Но и для лермонтоведения мои поиски не прошли бесследно. В науке нет бессмысленных исканий. Стало больше еще одной парой галош, о которой точно известно, что она не принадлежала Лермонтову. Тем, кто идет вслед за мной, будет легче. В этом тоже счастье исследователя. А. АРГО ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ Немного текстологии. Можно найти в трижды знакомом тексте некий нюанс, угол зрения, новый подход - и трижды знакомое делается новым, свежим... Например, в "Горе от ума" кто не знает фразы: Кричали женщины "ура" И в воздух чепчики бросали! Бросали чепчики, приветствуя военных, - просто и ясно! Какие тут еще нужны сноски, примечания, комментарии?! Просто, да не без умысла. По-французски есть поговорка, словцо крылатое: про даму, которая ведет известный образ жизни, не считаясь с общественными приличиями, говорят: "Elle a jette son bonnet par dessus le moulin", что означает: "Она швырнула свой чепчик за мельницу!" стр. 242 -------------------------------------------------------------------------------- Вот теперь и становится ясно, что грибоедовские дамы, встречавшие "иных от гвардии, иных от двора", не только чепчики в воздух бросали, а на шею бросались своим Вальмонам и Грандиссонам. У Пушкина в "Медном всаднике" - известные хрестоматийные строчки: Отсель грозить мы будем шведу, Здесь будет город заложен... В течение многих лет знакомства с этим текстом я сливал эти строки в одну интонацию, как бы сочетая красоту города и мощь державы в одно целое. И только в исполнении Антона Шварца мне стало понятно, что тут не слияние понятий, а противопоставление их! У Шварца строка "Здесь будет город заложен" относилась к Санкт-Петербургу, а "грозить мы будем шведу" - к Кронштадту, к крепости, у которой совсем другие функции. И это противопоставление чувствовалось в акценте на слове "грозить"; ему же в следующей строке соответствовало ударение на слове "город". Это настоящая игра ума, радость художника, подарок зрителю и читателю. В стихотворном тексте "Интернационала" многомиллионная масса в боях и на манифестациях поет: Весь мир насилья мы разрушим. А через строку: Мы наш, мы новый мир построим. А где рифма? Коц, автор перевода, был поэт средний, но достойной стихотворной культуры; никогда бы он не оставил незарифмованными первую и третью строки четверостишия. В первоначальном издании перевода "Интернационала" на русский язык (журнал "Листки жизни", Женева, 1902, N 8) было: Весь мир насилья мы разроем, - после чего, через строку, соответствовала рифма "построим". Народ пренебрег рифмой, заменил слово, и нет такой силы, которая могла бы восстановить строчку и снять с автора текста обвинение в стихотворной неряшливости. Представьте: идет масса на демонстрацию, на баррикаду, в бой и многотысячными устами поет "разрушим"; вдруг некто поправляет: - Дорогие товарищи, вы не так поете! Поберегите рифму - это закон поэзии! Спойте "разроем". Умоляю вас! Смешно? Глупо? И смешно и глупо. Народ всегда прав, - как нужно, так и поется. Это ли одно? В других случаях можно определить напластование вариантов на одну стр. 243 -------------------------------------------------------------------------------- и ту же поговорку. Например, поговорка: "Коготок увяз - всей птичке пропасть". "Увяз" - "пропасть" никак не рифмуется. Конечно, поначалу говорили "Коготку увязть, всей птичке пропасть", В силу каких законов народ изменяет, дополняет и корректирует свою мудрость?.. В. СЛУЦКИЙ О Л. В. МАРТЫНОВЕ (Статья) Мартынов знает, какая погода Сегодня в любом уголке земли: Там, где дождя не дождутся по году, Там, где моря на моря стекли. Мартынов идет мрачнее тучи: - Над всем Поволжьем опять - ни тучи. Или: - В Мехико-сити мороз. Опять бродяга в парке замерз. Подумаешь, что бродяга Гекубе? Небо над нами - все голубей. Рядом с нами бодро воркует Россыпь общественных голубей, Мартынов выщурит синие, честные, Сверхреальные свои глаза И шепчет немногие ему известные Мексиканские словеса. Тонко, но крепко, как ниткой суровой, Он связан с этой зимой суровой, С тучей, что на Поволжье плывет, Со всем, что на этой земле живет. Н. Н. АСЕЕВ ЗА РАБОТОЙ (Очерк) Асеев пишет совсем неплохие, Довольно значительные статьи. А в общем, статьи - не его стихия. Его стихия - это стихи. С утра его мучит сто болезней. Лекарства - что? Они - пустяки! Асеев думает: что полезней? И вдруг решает: полезней - стихи. И он взлетает, старый ястреб, И боли его не томят, не злят. И взгляд становится тихим, ясным, Жестоким, точным - снайперский взгляд. И вдруг серебреет его пожелтелая Семидесятилетняя седина, И кружка поэзии полная, целая, Сразу выхлестывается до дна. И все повадки - пенсионера, И все поведение - старика Становятся поступью пионера, Которая, как известно, легка. И строфы равняются - рота к роте, И свищут, словно в лесу, соловьи, И все это пишется на обороте Отложенной почему-то статьи. стр. 244