Журнал "Вопросы литературы" делает полезное дело, начав обмен мнениями о принципах изучения истории советской литературы 20-х годов. Это один из наиболее сложных периодов развития нашей литературы, и правильная оценка всех его сторон имеет особенно важное значение. Борьба с ревизионизмом, а также с догматизмом, проведенная за последние годы, потребовала более глубокого изучения и советской литературы тех лет. Значительными трудами, отразившими опыт такого изучения, являются "Истории" русской советской литературы, выпущенные ИМЛИ и МГУ. В них впервые дана довольно широкая картина ее развития, в частности, в 20-е годы. Но и эти книги не решили ряда важных задач, стоящих перед нашим литературоведением. Среди таких задач, на наш взгляд, первоочередное место занимает глубокое и всестороннее изучение направляющей роли партии в развитии литературы и искусства с учетом острой идейной борьбы тех лет. Разумеется, есть и другие важные проблемы, тоже не отделимые от становления нового художественного метода - социалистического реализма. Например, дальнейшего более глубокого изучения, анализа требует проблема новаторства советской литературы. Ведь уже в 20-е годы начал складываться тот подлинно новаторский ее характер, который определялся прежде всего отражением новой действительности, показом нового формирующегося человека - борца против старого мира, строителя социализма. Литература уже в 20-е годы начала решать эту задачу успешно. И очень важно обстоятельно изучить пути этого решения. Такой анализ актуален для развития нашей литературы и сегодня. -------------------------------------------------------------------------------- Редакция предполагает завершить обсуждение проблем, поднятых в статьях А. Метченко, Л. Тимофеева и В, Иванова, в N 9 журнала за этот год. стр. 54 -------------------------------------------------------------------------------- Можно было бы перечислить еще целый ряд вопросов, требующих пристального внимания наших критиков и литературоведов. Но в данном случае мне хочется особенно подчеркнуть то, что я назвал выше первоочередным, ибо это весьма существенно для правильного понимания всего литературного процесса 20-х годов. Дело в том, что нужно очень ясно представлять конкретно-исторический характер указанного периода. А он определяется прежде всего тем, что это был переходный период от капитализма к социализму. Первым в истории наш народ, разрушив старый строй, отразив военную угрозу белогвардейцев и интервентов, приступил к построению общества, о котором раньше могли только мечтать лучшие умы человечества. Причем это строительство началось в стране, экономика которой была разрушена длительной войной. Но не только хозяйственные трудности стояли перед партией в этот период. В стране еще бушевал океан мелкобуржуазной стихии, которая ежедневно, ежечасно рождала капитализм. Вынужденное отступление (нэп) временно оживило капиталистические элементы. Со всей остротой встал вопрос: "Кто кого?". 20-е годы на всем их протяжении являлись периодом острой классовой борьбы, периодом постепенного вытеснения капиталистических элементов, а затем полной ликвидации последнего эксплуататорского класса. Естественно, что все это не могло не отразиться на идеологической жизни тех лет, в частности - на развитии литературы. Различные литературные течения тех лет не были просто внутрилитературным явлением. Они отражали подчас различные политические и идеологические тенденции. На некоторые из них оказали влияние даже такие прямо враждебные советскому строю идеологии, как сменовеховство, троцкизм, кулацкое мировоззрение. Наряду с этим основная масса художественной интеллигенции субъективно честно стремилась поддержать революцию, служить ей, строить новую культуру. Однако идейно еще недостаточно зрелая часть и этой интеллигенции нередко ошибалась, принимала за революционное то, что шло от буржуазных влияний. Таким образом, острая идейно-эстетическая борьба тех лет не была случайностью. Конечно, в этой борьбе были и крайности, и "перехлестывание через край". Но сама борьба была закономерностью. Только через нее (борьбу), через размежевание, через преодоление всего враждебного советскому строю, советской культуре и могло складываться единство на принципиальной основе. Одной из самых поучительных сторон литературного процесса 20-х годов и является огромное значение руководящей роли партии. Мы помним, что троцкисты и бухаринцы призывали партию занять позицию невмешательства в литературные дела. Нетрудно представить, что при этом еще больше усилился бы групповой разброд, а не формировалось бы идейное единство, как это имело место под руководством партии. Во-вторых, могли бы победить не стр. 55 -------------------------------------------------------------------------------- реалистические, а модернистские тенденции в художественном творчестве, развитие которых, как известно, партия пресекала своей критикой, поддерживая творчество писателей-реалистов. Ревизионисты в некоторых социалистических странах в недавнее время лезли из кожи вон, чтобы доказать необходимость "свободы" от руководства партии в литературе и искусстве. В Югославии эти пагубные тенденции победили. И что же мы видим? Именно идейную разобщенность и разгул модернизма в художественном творчестве. Зато, например, в такой стране, как Польша, где ревизионисты тоже активизировались среди литераторов, партия решительно выступила против них. В результате создались благоприятные условия для расцвета искусства и литературы социалистического реализма. Эти примеры показывают, что опыт нашей литературы тех лет имеет актуальное значение для других стран и сейчас. К сожалению, в работах некоторых наших критиков и литературоведов в отношении литературы 20-х годов за последнее время стала проявляться ошибочная тенденция - сгладить остроту происходившей тогда идейной борьбы, представить дело так, будто чуть ли не с первых лет революции все писатели твердо стали на марксистско-ленинские позиции и идейное единство складывалось как бы само собою. Откуда идет такая тенденция? Прежде всего от нарушения принципа историзма. Эти критики и литературоведы смотрят на литературный процесс 20-х годов, исходя из того положения в советской литературе, которое сложилось позже и является характерным для настоящего времени. Действительно, уже с 30-х годов писатели, творческий путь которых в 20-е годы был отмечен зигзагами, заняли правильные позиции и внесли большой вклад в нашу литературу. А многие писатели уже в 20-е годы, несмотря на то, что подписывали и разделяли ошибочные эстетические декларации, под влиянием жизни создавали, развивая лучшие классические традиции, реалистические произведения, утверждались на пути социалистического реализма, - с каждым годом это становилось все яснее. Но это происходило не стихийно. Решающую роль играли здесь, повторяем, руководящая деятельность партии, влияние советской общественности и в первую очередь сама формирующаяся социалистическая действительность. В 20-е годы по существу уже закладывались основы того идейного единства советской литературы, которое явилось решающим фактором в приходе всех советских писателей к единому творческому методу - социалистическому реализму. Объективный анализ литературного процесса требует поставить во главу угла именно эту его сторону. Однако некоторые литературоведы берут за основу только художественные, стилевые искания тех лет, на них сосредоточивают главное внимание, пытаясь лишь на их основе проследить формирование нового метода. Подобные попытки нельзя признать состоятельными. стр. 56 -------------------------------------------------------------------------------- Разумеется, художественные, стилевые искания тоже должны быть внимательно проанализированы, ибо они неотделимы от формирования нового метода. Но при этом надо правильно видеть их соотношение с идейными исканиями. Ведь именно потому, что стилевые искания в 20-е годы проходили не всегда на правильной идейной основе, они у отдельных писателей смыкались с буржуазной эстетикой, оказывались под ее воздействием. В этой связи необходимо объективно охарактеризовать роль литературных группировок 20-х годов, их эстетических платформ. А такая характеристика показывает, что, только преодолевая ошибки этих платформ, писатели выходили на широкую дорогу творчества, овладевали принципами социалистического реализма. Успехи этих писателей - не заслуга группировок. Наоборот, эстетические установки группировок тормозили творческое развитие некоторых писателей. Противники такого утверждения считают, что оно упрощает подлинное положение дел. Они полагают, что поскольку писатели, входившие в группировки, искренне стремились служить революции и народу и создавать новое, социалистическое искусство, постольку и роль группировок была в основном положительной. Но в подобных доводах смешиваются такие разные факторы, как субъективные стремления писателей, объективное значение их творчества и роль, которую играли группировки. Во всяком случае, имеется множество высказываний самих писателей, участвовавших в группировках, которые свидетельствуют об отрицательной роли эстетических установок, проповедовавшихся в те годы группировками. Вот, например, что говорил на этот счет Б. Лавренев, вспоминая футуристов 1918 года: "Постоянно бывая во всяких литературных притончиках, вроде "Кафе футуристов", "Стойло Пегаса", "Музыкальная табакерка", я с удивлением видел, что мои бывшие друзья и соратники, как французские Бурбоны, ничего не поняли и ничему не научились. Я видел те же клоунские гримасы, эстетские радения, слышал заупокойное чтение лишенных всякой связи с жизнью страны стихов, грызню мелких самолюбий в погоне за эфемерной славой" ("Советские писатели. Автобиографии", т. 1, Гослитиздат, М. 1959). Можно привести массу высказываний других писателей, которые менее резко, но все же с осуждением говорили об эстетских и иных тенденциях группировок. Надо сказать, что в декларациях отдельных группировок не все было ошибочным. Например, в декларациях РАППа были и правильные, принципиальные положения. Имелись положительные тенденции и в выступлениях Лефа, конструктивистов и др. Они определялись тем, что писатели искренне и честно стремились служить революции. Однако очень сильно еще было влияние буржуазной эстетики, дооктябрьских декадентских теорий, которые многим казались тогда новаторскими, революционными. Таким образом, характеризуя литературные группировки и стр. 57 -------------------------------------------------------------------------------- течения 20-х годов" за исключением буржуазного крыла и активного троцкизма, следует иметь в виду два рода противоречий: во-первых, противоречие между субъективно честными революционными стремлениями большинства молодых писателей и ложными поисками эстетического плана, лженоваторством. Во-вторых, противоречия внутри самих группировок, - противоречия, которые чаще всего были между "теоретиками" группировок и художниками-"практиками". Характерно в этом отношении неприятие К. Фединым теорий Л. Лунца. Известны и другие примеры. Борьба за художественную интеллигенцию, которая могла перейти на позиции марксистско-ленинского мировоззрения и эстетики, являлась одной из важнейших сторон деятельности партии в области литературы. И она увенчалась блестящим успехом уже к концу 20-х - началу 30-х годов. Второй стороной этой деятельности было то, что партия не только боролась с враждебными и чуждыми марксизму-ленинизму эстетическими концепциями, но и, опираясь на лучшие достижения - советской литературы, разрабатывала в своих документах позитивную эстетическую программу, помогала найти наиболее верные пути художественного творчества. Острой идейной борьбе в литературе 20-х годов и руководящей, направляющей роли партии в этой области уделено основное внимание в моей книге "Формирование идейного единства советской литературы. 1917 - 1932 гг.". Разумеется, эти вопросы удалось осветить далеко не исчерпывающе. Дальнейшая их разработка сугубо необходима. В книге я попутно отметил, что эти важные вопросы не нашли достаточного и четкого освещения во "Введении" к "Истории советской литературы" (т. 1), выпущенной ИМЛИ. Читателю уже известно, что автор "Введения" Л. Тимофеев не только не принял этого критического замечания, но и выступил с активной защитой своей концепции. Но об этом мы скажем ниже. А пока остановимся кратко на статье А. Метченко, открывшей дискуссию в "Вопросах литературы". Думается, что А. Метченко в начале своей статьи "Об изучении литературы 20-х годов" напрасно пытается обосновать закономерность того подхода к литературе, какой отразился во "Введении" Л. Тимофеева. Дальше и сам А. Метченко, противореча этому утверждению, отмечает недопустимую односторонность "Введения" к подобной книге. Тем не менее перед этим, констатируя, что Л. Тимофеев и В. Иванов фиксировали свое внимание на разных сторонах литературного процесса 20-х годов, А. Метченко пишет: "Л. Тимофеев сосредоточил внимание на художественных, стилевых исканиях названного периода, приводивших к новому методу. В. Иванов подробно прослеживает идейно-эстетическую борьбу в литературе тех лет... Какой из этих подходов вернее? Каждый хорош для определенной цели, но путь, избранный Л. Тимофеевым, труднее". стр. 58 -------------------------------------------------------------------------------- Судя по содержанию всей статьи А. Метченко, это странное утверждение не является его твердым убеждением. Ведь из него вытекает, что художественные, стилевые искания якобы сами по себе могли привести к новому методу. Как же можно связывать становление нового метода, да еще такого, как социалистический реализм, лишь со стилевыми исканиями, игнорируя главное - идейную сторону вопроса? Художественно-стилевые искания, как мы уже сказали, разумеется, надо рассматривать, но не изолированно от идейных исканий, а как непосредственно с ними связанные. Только тогда и можно правильно отразить становление магистральной реалистической линии в советской литературе. А в этом случае нельзя опустить или бегло охарактеризовать и такой важнейший фактор, как направляющая роль Партии. Во "Введении" к книге ИМЛИ данный вопрос, к сожалению, оказывается отодвинутым на задний план. Если бы речь шла о монографии Л. Тимофеева, в которой упор сделан на художественные, стилевые искания в литературе 20-х годов, особых претензий к ней могло не быть. Но речь идет о "Введении" к изданной Институтом "Истории русской советской литературы", то есть о главе, которая определяет концепцию подхода к литературному процессу в целом. А ведь такие издания, как книга ИМЛИ, воспринимаются и у нас, и за рубежом как итог научных достижений всего нашего литературоведения. Следовательно, односторонность им абсолютно противопоказана. А. Метченко, противореча сказанному ранее, критикует Л. Тимофеева за одностороннюю характеристику литературного процесса и даже за сползание на позиции теории "единого потока". Думаю, что последнее обвинение тяжелее, чем мой упрек в том, что Л. Тимофеев либерально подходит к оценке литературных группировок 20-х годов. Кстати, притягивать сюда по созвучию слов "либерализм" как политическое понятие, что делает А. Метченко, совершенно ни к чему. В. Иванов хотел лишь отметить недостаточно принципиальный подход Л. Тимофеева к явлениям идеологического порядка - и только! Повторяю, если бы Л. Тимофеев писал специальную работу, посвященную одному из таких безусловно важных вопросов, как художественно-стилевые искания в литературе 20-х годов, никаких претензий к нему не могло бы быть. Но, как показывает статья Л. Тимофеева "Историзм или схема?", свои взгляды, выраженные во "Введении" и даже еще более определенно изложенные, он считает единственно правильными в применении ко всему литературному процессу 20-х годов, во всей его многосложности. Иные же точки зрения он объявляет упрощением. В чем выражаются "сложные" взгляды Л. Тимофеева? Автор в начале, статьи приводит множество цитат из трудов В. И. Ленина и партийных документов, говорящих о чуткости и внимании партии к интеллигенции, идущей к советской власти. У меня в книге тоже приведено немало подобных цитат. Более того, весь пафос книги стр. 59 -------------------------------------------------------------------------------- состоит в показе чуткого и внимательного отношения партии к художественной интеллигенции. Показано, в частности, что это одна из основных идей резолюции ЦК 1925 года. И по меньшей мере странно, что не только Л. Тимофеев, но и А. Дементьев этого "не заметили". А. Дементьев, давший очень высокую оценку моей книге в рецензии в "Литературной газете" от 2 февраля 1961 года, но несогласный с выраженной в ней точкой зрения на группировки, счел даже возможным заявить, будто В. Иванов не учитывает заботы партии об интеллигенции. А. Дементьев пишет: "Ведь он (то есть я. - В. Й.) хорошо знает, что Советскому государству приходилось в 20-е годы не только вести беспощадную борьбу с враждебными классами, но и перевоспитывать мелкобуржуазные массы населения, что, устраняя и отсеивая неисправимо враждебную интеллигенцию, пролетариат переделывал и завоевывал на свою сторону интеллигенцию колеблющуюся, не преодолевшую еще свойственных ей идейных противоречий. На мой взгляд, именно политика перевоспитания колеблющейся интеллигенции и определяла отношение партии к таким группировкам, как "Серапионовы братья", Леф и другие. Партия вела борьбу с ошибками и вредными тенденциями этих группировок и поддерживала их положительные устремления. Группировки же пролетарских писателей партия в 20-е годы всемерно укрепляла, что не мешало ей, разумеется, критиковать их недостатки, выступать против проникновения в них чуждых идей и влияний". Это высказывание А. Дементьев начал с того, что В. Иванов все это хорошо знает. Но откуда же об этом известно А. Дементьеву? Очевидно, из моей книги, так как там действительно обо всем этом говорится подробнейшим образом. В приведенном высказывании А. Дементьева акценты расставлены совершенно правильно. Любой беспристрастный читатель убедится, что и в книге В. Иванова все это выглядит именно так. Однако как расставляет акценты Л. Тимофеев? Процитируем на выбор абзац из его статьи: "...говоря об ошибках Пролеткульта, вызванных, в частности, "обилием выходцев из буржуазной интеллигенции", Ленин добавлял: "Но в первое время это было естественно и может быть простительно и не может быть поставлено в вину широкому движению..." Вот и все. Об ошибках - вскользь, а основной упор - на то, что все это "не может быть поставлено в вину..." То, что у Ленина сказано, наряду с гневным осуждением ошибок выдвигается на первый план. Но разве таков основной пафос письма ЦК и высказываний Ленина о пролеткультах? Л. Тимофеев пишет, что для основных литературных группировок было характерно искреннее желание помочь рабоче-крестьянскому государству. Это правильно. Но можно ли ограничиваться констатированием лишь этого чрезвычайно важного желания, не учитывая, что объективно некоторые пути, намечавшиеся группировками для развития литературы, были ошибочными, о чем и сами представители группировок неоднократно говорили? Объек- стр. 60 -------------------------------------------------------------------------------- тивность требует показать наряду с чуткостью партии к художественной интеллигенции и ее непримиримое отношение к ошибкам, чуждым эстетическим концепциям. Л. Тимофеев об этом умалчивает. Но это уж действительно вопиющая односторонность. Позволительно спросить, чем же, собственно, вызваны к жизни такие документы партии, как "Письмо ЦК о Пролеткультах", резолюция ЦК 1926 года и другие? Разве не отражают они активное вмешательство партии в литературный процесс, резкое и принципиальное осуждение партией того, что мешало развитию советской литературы? Именно эти документы и вообще вся деятельность партии способствовали формированию идейного единства советских писателей. А по Л. Тимофееву получается, что литература развивалась стихийно. То идейное единство, которое сложилось в литературе к началу 30-х годов, он относит за счет субъективных устремлений самих писателей и плодотворной роли группировок. Но дело сложнее. Это был двусторонний процесс. И воспитательная работа партии, в том числе и путем суровой критики, сыграла очень важную роль для тех, конечно, кто хотел идти с партией. У Л. Тимофеева получается, что поскольку группировки были за советскую власть (а в этом никто не сомневается), то и надо говорить о них главным образом в положительном плане. "Роль группировок, - пишет он, - состояла в том, что они помогали деятелям искусства и литературы рвать те нити, которые их связывали с идеологией буржуазного общества". Далее идет только оговорка, что "делали они это не сразу, с ошибками, с рецидивами этой идеологии". Однако говорить об этих рецидивах вроде бы и ни к чему. Л. Тимофеев хочет видеть только достигнутый итог - идейное единство, обходя то, как он достигнут. Но это неисторический подход, хотя заглавием статьи Л. Тимофеев и ратует за историчность. По существу он "улучшает" историю, пытаясь сгладить остроту борьбы тех лет. Дело в том, что в конкретно-исторической обстановке ошибочные тенденции группировок представляли определенную опасность, и не случайно партия вела борьбу с ними. Не будь направляющей деятельности партии, ошибки могли разрастись и даже увести неустойчивых на ложную дорогу. Этого не надо бояться показать. Такой показ соответствует и конкретно-исторической обстановке, и задачам сегодняшнего дня, когда в ряде стран литература проходит подобный путь становления идейного единства, как и у нас в 20-е годы. Напрасно Л. Тимофеев старается объявить разговор об ошибках группировок неким пристрастием к их "коллекционированию". Историю надо писать такой, какой она была, в том числе не замазывать и ошибок. Тем более, что эти ошибки иногда повторяются и в новых условиях. Ведь известно, например, что пресловутая статья В. Померанцева об искренности (1954) воспроизвела некоторые порочные перевальские идеи. А разве нельзя уловить стр. 61 -------------------------------------------------------------------------------- отзвуки футуристических деклараций у отдельных участников идущей сейчас дискуссии о "современном стиле" (в частности, в призыве к "телеграфному стилю")? Молодежь, изучающая ныне историю советской литературы, должна знать и ошибки, которые были на пути этой литературы, чтобы не повторять их и распознавать их новые проявления. Вместе с тем нельзя представлять дело и так, что для группировок были характерны только ошибки. Было немало и положительных сторон их деятельности. Между прочим, в обстоятельной рецензии И. Черноуцана, опубликованной в журнале "Политическое самообразование" (1961, N 3), правильно замечено, что в конкретной характеристике отдельных группировок я учитываю все стороны их деятельности; общая же оценка, которая дается в начале первой главы, несколько сужена, в ней акцент сделан только на отрицательном. Так получилось, видимо, в связи с полемичностью этой части главы, с необходимостью оспорить то обстоятельство, что некоторыми исследователями акцент делается главным образом на положительном. Несомненно, что и эту общую оценку надо было сформулировать более гибко. О группировках нельзя говорить "или-или". Во-первых, каждая из них не была похожа на другую. Во-вторых, в деятельности каждой в разной степени было и положительное и отрицательное. Показать это - значит не впасть в противоречие, как кажется некоторым, а отразить историческую противоречивость самой действительности. Иногда ставят вопрос так: раз группировки своими эстетическими концепциями приносили известный вред, то почему же партия не распустила их раньше? Поскольку этого не делалось, значит, мол, они играли в основном положительную роль. Но подобное доказательство - пример не диалектического, а формальнологического подхода к явлениям. Группировки были исторически сложившейся реальностью, одной из сторон развития литературного процесса тех лет. А партия учила строить социализм из того материала, который был в действительности, со всеми его отрицательными качествами. Только она никогда не останавливалась в спокойном созерцании этих качеств, а, наоборот, всегда призывала к активной борьбе с ними, к переделке людей в духе социализма. Этот общий курс партии увенчался блестящими успехами как во всей общественной жизни, так и в литературе. Из рассуждений Л. Тимофеева вытекает, что единство советских писателей сложилось без влияния партии, само собою, в силу того, что стремление к нему было заложено в самих группировках. И это историзм? Нет. Это типичное "улучшение" истории. 9 Представляя формирование единства вне острой борьбы, Л. Тимофеев подбирает такие примеры, которые говорят только о сближении. Он ссылается, в частности, на слова Ю. Либединского о дружбе А. Фадеева со многими писателями из группы "Перевал", несмотря на "творческие и даже идейно-политические рас- стр. 62 -------------------------------------------------------------------------------- хождения" с ними. Воспоминания Ю. Либединского безусловно заслуживают доверия. Все дело в том, как их толкует Л. Тимофеев. Получается, что "творческие и даже идейно-политические расхождения" А. Фадеева с перевальцами были чем-то второстепенным, а главным была дружба... Но вот перед нами воспоминания А. Караваевой, в которых более подробно говорится об отношении А. Фадеева к "Перевалу". Что же мы там читаем? Рассказав о том, как случайно она оказалась вовлеченной в эту группу и как, прочтя позже ее "программу", "поняла, что ошибочно вступила в литературную организацию, чуждую моим убеждениям", А. Караваева сообщает о своем решении посоветоваться на этот счет с А. Фадеевым. И далее идет поучительное изложение мыслей, высказанных А. Фадеевым в беседе с нею. Перед нами встает образ принципиального, партийно непримиримого ко всему чуждому в литературе бойца, каким и был А. Фадеев. Показательно следующее его высказывание: "Ты так решительно настроена в защиту партийности в литературе, - говорит он А. Караваевой, - что хочешь немедленно разминуться с инакомыслящими, - это хорошо, полезно для дела. Но вот ты сначала так легко поверила, будто бы у них то же самое мировоззрение, что у тебя, - это уже идет от прекраснодушия!.. Этому чувству, как известно, очень свойственно видеть людей и обстоятельства в несколько улучшенном виде и, значит, как бы снимать трудности и противоречия..." ("Москва", 1959, N 12). Как видим, А. Фадеев прямо одобрял размежевание А. Караваевой с инакомыслящими, в данном случае с активными "перевальцами", считал это полезным для дела, ибо он всегда был за консолидацию только на принципиальной основе. Что касается последней части этого высказывания, то она попадает не в бровь, а в глаз нашим современным "улучшателям" истории советской литературы. Действительно, только прекраснодушие и может побудить к тому, чтобы "снимать трудности и противоречия" при ее изучении. Пример с "Перевалом" в статье Л. Тимофеева не единичный. Опровергая утверждение о том, что лучшие, талантливые писатели творили вопреки идейно-эстетическим платформам своих группировок, Л. Тимофеев говорит о конструктивистах: "Все эти писатели заняли прочное место в литературе, хотя они же выпускали декларации ЛЦК. Значит, дело не в том, что они работали, не обращая внимания на свои собственные декларации, ими всеми подписанные, а в том, что они в общем процессе сближения с жизнью находили и более глубокие художественные образы, и более верное понимание своих творческих задач". Уже в самом этом замечании Л. Тимофеев вынужден признать, что, обращаясь к жизни, конструктивисты глубже и вернее, чем в своих декларациях, решали творческие задачи. Значит, жизнь опрокидывала надуманные декларации. Но нельзя обходить и другую сторону вопроса. Конструктивисты выступили в печати с осуждением ошибочных установок своих деклараций. По- стр. 63 -------------------------------------------------------------------------------- чему они это сделали? Потому что не только их личный художественный опыт, но и критика со стороны советской общественности помогли им осознать ошибки. Как же это можно замалчивать? Как можно сводить весь процесс к имманентному развитию группировок? Ошибки группировок преодолевались не сами по себе, а под влиянием советской действительности, под влиянием партии, которая никогда не останавливалась перед критикой этих ошибок во имя объединения всех советских писателей на принципиальной идейной основе. Само собой разумеется, что работа партии находила горячий отклик в самой среде художественной интеллигенции, которая шла навстречу партии, верила ей. Без такого стремления поддерживать партию и советскую власть не могло быть и речи о сложившемся постепенно идейном единстве и приходе к единому художественному методу. Но вместе с тем этого единства не могло быть и без руководящей и направляющей роли партии. Этого никак нельзя забывать! Констатируя "внутреннее единство" в советской литературе тех лет, Л. Тимофеев приводит слова П. Когана: "Революция и пролетариат-то непреложное, из чего исходят в своих программах все наши литературные направления. Десять лет назад подобная постановка вопроса была бы немыслима". Но, во-первых, эти слова были сказаны в конце 20-х годов (в 1928 году), когда действительно единство стало ощутимо. П. Коган прямо говорит, что в начале периода об этом не могло быть и речи. Во-вторых, еще и в это время было немало расхождений. Иначе зачем бы потребовалось "Правде" и в 1929, и в 1930, и в 1931 годах неоднократно выступать против групповщины, за консолидацию литературных сил? Что касается цитаты из Ф. Гладкова, приведенной Л. Тимофеевым ниже, то она подтверждает именно наличие разногласий; "Напостовщина мне чужда, так же как чужд и Воронский". Она говорит о том, что лучшие писатели видели свою цель не в групповой борьбе, а в создании литературы, нужной народу. Л. Тимофеев приводит мое весьма условное (о чем соответственно оговорено) деление литературных группировок и течений всего периода, рассматриваемого в книге, то есть начиная с 1917 и кончая 1932 годом, на четыре направления и затем, сопоставляя эту классификацию с характеристикой писателей, данной в резолюции ЦК 1925 года (крестьянские писатели, пролетарские писатели, попутчики, антипролетарские элементы), пытается доказать, что я отступаю от позиций партийного документа! Но, во-первых, резолюция ЦК характеризует не весь период 1917 - 1932 годов, а только часть этого периода. А во-вторых (и это главное), нельзя сопоставлять несопоставимое. В резолюции дается характеристика литературного процесса в целом, а моя классификация относится только к идейно-эстетическим платформам группировок. стр. 64 -------------------------------------------------------------------------------- Может встать вопрос: поскольку все согласны, что группировки не играли решающей роли в развитии литературного процесса 20-х годов, то нужно ли им уделять столько внимания? Думаю, что нужно, ибо группировки накладывали существенный отпечаток на литературную жизнь тех лет, придавали идейной борьбе особую остроту. Разумеется, определяющим фактором была политика партии и не только непосредственно в области литературы и искусства, а на всем фронте хозяйственного и культурного строительства. Это я и пытался широко показать в своей книге. Таким образом, в концепции Л. Тимофеева по существу не уделяется должного внимания весьма важным факторам в развитии литературы 20-х годов - острой идейной борьбе и направляющей роли партии. Этот пробел достаточно серьезный, чтобы с ним можно было мириться. Нам нужна "История советской литературы", в которой не была бы упущена ни одна важная сторона литературного процесса. Это не значит, конечно, что и любая монография, касающаяся этого процесса в целом, должна быть такой же всесторонней. Глубокая и обстоятельная разработка отдельных сторон литературного процесса в монографиях является необходимой основой для целостного, обобщающего труда. Вопрос о руководящей роли партии и ее воздействия на основную массу советских писателей требует еще более тщательной разработки, чем это сделано до сих пор. Предстоит большая и кропотливая работа ряда исследователей. Как известно, огромный - материал сосредоточен в партийных архивах, в Архиве А. М. Горького. В частности, интересны отклики Горького на резолюцию ЦК, его пометки на полях ленинских книг и т. д. Исследование всех богатейших материалов, касающихся руководства партии в области литературы, надо всячески поощрять. Необходимо также еще глубже вести и исследование художественно-стилевых исканий в литературе как 20-х годов, так и более поздних периодов. В заключение хочется сказать, что полемика, развернувшаяся в журнале "Вопросы литературы", имеет более серьезную задачу, чем просто выяснение того, кто из спорящих прав, а кто неправ. Наша общая задача состоит в том, чтобы воссоздать объективную и глубокую картину развития советской литературы, в частности, в 20-е годы. В курсе "Истории русской советской литературы" должны найти отражение все стороны литературного процесса в их диалектическом единстве, в таком освещении, какого требует от литературоведов марксизм-ленинизм. стр. 65