Поэт писал о красоте: Послушайте! Ведь, если звезды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно? Эстетики тоже пишут о красоте. И труды их, что скрывать, порой вызывают тот же недоверчивый вопрос: "Значит, это кому-нибудь нужно?" Даже люди с широкими эстетическими запросами, в том числе и художники, писатели, иногда относятся к этим трудам равнодушно или скептически. Для чего, спрашивают они, в наши дни практически необходимы такие работы, чем и кому они помогают? Бывает, что в подобных сомнениях и упреках сквозит излишне утилитарный, узко "прикладной" подход к нашей эстетической теории, имеющей немалые заслуги. Но только ли в нем дело? Над этим стоит задуматься. Передо мной - веер записок, присланных в президиумы молодежных диспутов "В человеке должно быть все прекрасно" или "Поспорим о вкусах". На случайных клочках, на использованных билетах в кино, на обороте контрольных работ, возвращенных учителем вечерней школы. Переберешь их - и встает в памяти красный уголок или зал заводского клуба, где на одной стене комсомольцы развесили репродукции картин Рафаэля, Сурикова, Сарьяна, а на другой - всем на посмешище - базарные картинки. Где красуются карикатуры на тех, кто как-нибудь по-дурацки понимает "красивую жизнь". Где не стр. 75 -------------------------------------------------------------------------------- знаешь, о ком горячее спорят - о героине фильма или о своем товарище, которого тут же выталкивают на трибуну. Тут долго будут хохотать над неудачливым оратором, заявившим, что человек должен быть красив "не только на внешность, но и на внутренность". И обязательно кто-то слишком "загнет" насчет джаза или абстрактной живописи, а кто-то этого слишком перепугается. Тут можно вдруг услышать настоящую проникновенную исповедь. Тут придется к месту пересказанный кем-то из выступающих немножко сентиментальный очерк из молодежной газеты. И, так и не доспорив, на прощание споет молодежь по традиции свою, мало кому за стенами этого зала известную песню. Записки. Длинные, как письма, и коротенькие; ясные и путаные; вдумчивые и до смешного наивные. Всякие. "У нас дали звание ударника ком. труда двум работницам. Для одной труд - радость, а другая, по-моему, работает только по обязанности; сознательная, но какая-то скучная. Так обязательно ли в труде видеть красоту? Очень прошу прочесть мою записку вслух". "В чем разница между красотой и красивостью?" "Бригада допустил брак. Виноват был один парень, но не сознался. Вину взял на себя его друг. Красиво ли он поступил?" "Товарищ докладчик! Я - слушательница университета культуры. Нам приводили слова Чернышевского, что прекрасное - это жизнь, потому что жизнь человеку милее всего на свете. Но ведь недаром Зоя Космодемьянская воскликнула: "Это счастье - умереть за свой народ!" Значит, прекрасна может быть и гибель? И сам Чернышевский тоже не жалел жизни!" "Я не собираюсь выступать, хочу только сказать: у нас слесарь П. живет далеко за городом, ездить ему далеко, а он после работы учится. Все обеденные перерывы читает. Почему? Говорит: ему просто нравится, и все. А ради чего учится - об этом он не думает и не мечтает. Хорошо это - учиться не с какой-то целью, а просто потому, что само учение нравится?" "Дайте, пожалуйста, короткое определение: в чем красота советского человека?" "Спорят ли о вкусах?" "У меня вопрос к последнему оратору. Вот вы всё говорите о красоте. А мне не до красоты. У нас без конца маринуют рацпредложения. Это как - красиво?" "У нас одна работница (Катя Ф.) умудрилась взять получку вместо своей подруги, хотя после и отдала. А взяла, чтобы купить модный материал, пока весь не разобрали. Я говорю, что не в этом красота, а подруги со мной не соглашаются, говорят, что платье тоже важно, а еще комсомолки". "Когда я учился в техникуме, у нас в комсомольской работе была настоящая романтика, а пришёл сюда - тоска зеленая. Просьба в заключительном слове побольше рассказать о красоте настоящей комсомольской жизни". "Товарищ докладчик! Как нужно краситься, чтобы было скромно и приятно?" Забавный вопрос. А может, и не такой уж забавный, если поставить его рядом с другим: "Почему чаще отдают предпочтение красивым девушкам, хотя не обязательно они так же красивы внутренне, как внешне?" стр. 76 -------------------------------------------------------------------------------- "Можно ли полюбить человека с первого взгляда, только за внешнюю красоту? Настоящая ли это любовь?" "Как вы понимаете идеального молодого человека нашего времени и идеальную семью? Только, пожалуйста, ответьте на этот вопрос". Разные, как видите, записки. По яркости они не могут потягаться с некоторыми устными выступлениями тех, кто решился выйти на трибуну. И все-таки записки эти, по-моему, примечательны. Может быть, не всем из их авторов понятно слово "эстетика". Может быть. Сами эстетики спорят о его значении. Но согласитесь, уже сама тема диспутов - красота и вкусы - может привлечь к вопросам их участников внимание тех, кого занимают эстетические проблемы. Я знаю, что некоторые специалисты по эстетическому воспитанию сочтут часть этих записок не имеющими никакого отношения к своей дисциплине. И я согласен, что, скажем, вопросы о рабочем, допустившем брак, или о волоките на предприятии носят скорее нравственный или производственный, нежели эстетический характер. Конечно, раздраженный вопрос о рационализаторском предложении задал человек, которому в эту минуту наплевать было на ученые категории прекрасного и возвышенного. Но так ли далеки этот и другие подобные вопросы от проблем, стоящих в центре вашей дискуссии? Студентам-энтузиастам или даже солидным лекторам, которых приглашают "дирижировать" такими диспутами, подчас приходится туговато. Бывает, что они хитро переходят на давно обкатанную тему "О моральном облике", ловко заменяя слова "правильно", "честно", "справедливо", "порядочно" словом "прекрасно". Но может ли это спасти дело, можно ли таким образом увидеть разницу между отношением к труду двух ударниц: той, что воодушевлена работой, и другой - "сознательной, но какой-то скучной"? Ведь и вторая, по-видимому, понимает свои "обязанности", свой моральный долг! И дело не в том, чтобы осудить ее, а в том, как раскрыть перед нею красоту труда. И перед всеми раскрыть не только недопустимость и вред, но и отвратительность того положения, когда "без конца маринуют рацпредложения". Тут нужен не только моральный подход, тут и эстетическая оценка нужна! Есть и такие докладчики, которые на этих диспутах раздают полезные рецепты и рекомендации если не о том, "как нужно краситься", то о том, что читать, как себя вести, как одеваться, как обставить комнату, "чтобы было скромно и приятно". Или "чтобы было современно". Но людям ведь нужны не только конкретные советы, им насущно нужны именно обобщения. Зачем, скажите, им понадобилось "короткое определение" красоты советского человека? Да затем, конечно, чтобы, исходя из этого универсального определения, они могли и сами жить красивей, и всегда, в любых условиях, верно оценивать эстетически поступки и характеры товарищей. Желание, что и говорить, утопическое. Тут одной формулой не поможешь. Но подобные вопросы заставляют обо многом задуматься, как заставила задуматься и учительницу, о которой рассказал К. Зелинский1, и всех нас, участников дискуссии, просьба старшеклассников рассказать о человеческой Красоте. -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. статью К. Зелинского "О красоте" ("Вопросы литературы", 1960, N 11). стр. 77 -------------------------------------------------------------------------------- О стремлении народа к красоте мы говорим часто. Но в народе живет и стремление к осмыслению критериев красоты. Эстетика помогает ему в этом. Правда, еще недостаточно помогает. Дело не в том, чтобы теоретик давал рекомендации, как достигнуть красоты и как понимать красоту, или чтобы он прямо отвечал на вопросы, подобные приведенным. Но нельзя не учитывать тягу трудящихся к познанию эстетических закономерностей. Нечего и говорить, как важно познание этих закономерностей для развития литературы, искусства, критики. Чем же тогда объяснить недостаточный резонанс нашей эстетической теории? Думаю, что одна из его причин в том, что мало изучаются всё новые проявления эстетических закономерностей в жизни. Прочли мы в газетах о передовиках, добровольно переходящих в отстающие коллективы, и стали призывать художников запечатлеть душевную красоту таких людей. Но разве не могли эстетики обратить внимание деятелей литературы и искусства на эту красоту раньше: ведь она нарождалась уже давно! Хотя и с большим опозданием, мне все-таки хочется рассказать о случае, о котором я услышал в 1955 году в целинном зерносовхозе "Кантемировец". Сейчас меня в этом эпизоде привлекают именно те стороны жизни, которые, по-моему, достойны самого пристального внимания эстетики. Простите меня, товарищи из "Кантемировца", если я, рассказывая об этом факте теперь, спустя шесть лет, буду неточен в каких-то деталях; суть я постараюсь передать верно. Была в этом совхозе бригада, целиком состоявшая из демобилизованных солдат знаменитой Кантемировской дивизии. "Орлы-кантемировцы" - так звали их целинники. И, надо сказать, хлопцы очень гордились этим именем. Но, как ни старались они быть верными своим гвардейским традициям, случилось так, что их бригада во время посевной кампании отстала от других. Дело в том, что руководитель ее, хороший человек и хороший тракторист, оказался неопытным организатором. И вот встал вопрос о смене бригадира. Нашлась и кандидатура: опытный механизатор Ахтырский, возглавлявший до этого передовую бригаду. Ее он уже поставил на ноги, она могла теперь обойтись и без него. Одно плохо: не был он кантемировцем! Ну, какая же это Кантемировская бригада, если сам бригадир - не кантемировец? Пропадет вся романтика! Так казалось гвардейцам. И тогда Ахтырский согласился стать у них помощником бригадира. Помощником, хотя именно ему предстояло подтянуть бригаду. И подтянул! Перейдя в нее, он потерял за посевную около трех тысяч рублей, да и славы ему досталось в тот раз маловато; ведь не он бригадир! А человек не приуныл и работал с таким "кантемировским" огнем, что скоро его самого стали считать гвардейцем. "Где же здесь эстетика?" Возникнет, непременно возникнет такое недоумение! Но, если согласиться с более или менее верным, на мой взгляд, определением эстетики как науки о соотношении действительности (в том числе и искусства) с ее эмоционально-образным освоением людьми, то придется признать, что факты, подобные приведенному, без эстетики всесторонне не осмыслить. Почему бы Ахтырскому сразу не пойти было в бригадиры? Потому что у членов бригады - по крайней мере на первых порах - это вызвало бы впечатление, что нарушаются их воинские традиции; а традиции эти способствовали тому, что трудовая жизнь воспринималась вчерашними гвардейцами как прекрасная и возвышенная. И думаю, что не только понимание необходимо- стр. 78 -------------------------------------------------------------------------------- сти своего благородного дела, но и ощущение его захватывающей красоты давало товарищу Ахтырскому силы в эти трудные дни. Чувства эти изучает психология, и эстетики не могут не опираться на нее, но закономерно проявляющаяся способность действительности вызывать такие чувства лежит уже в сфере самой эстетики. Восхищение - категория психологическая, а способность восхищать нашу душу, красота - понятие эстетическое. Эстетика не может не видеть красоты наших дней! Не может она проходить и мимо того безобразного, что есть еще в жизни. Участники дискуссии уже писали о том, как вредит эстетике уход от анализа искусства. Но не менее важен и эстетический анализ всей многогранной действительности. Можно ли, только в общих чертах представляя себе эстетическое в жизни, судить о том, как проявляются эстетические законы в зеркале жизни - искусстве! И можем ли мы говорить о творчестве художников, не подчиняя своего анализа открытию и созиданию прекрасного в жизни! Если мы припомним хотя бы некоторые значительные художественные произведения последних лет, то станет ясно, что в литературе намечаются какие-то принципиально новые черты, соответствующие новым чертам жизни. Открыть их эстетическую природу - задача исключительно благодарная. Взять хотя бы произведения о людях нашей промышленности - будь то книга Вадима Кожевникова о командире производства, или история молоденькой телефонистки с бакинского завода, рассказанная нам Гасаном Сеидбейли, или повесть Александра Рекемчука о "времени летних отпусков" на северном нефтяном промысле, - везде можно ощутить эту принципиальную новизну. Один из ее признаков - наряду с раскрытием все новых граней нашего гуманизма - отображение роста политической активности рядовых героев современности. Для чего хитрит - Балуев, притворяясь человеком, не желающим санкционировать досрочное выполнение задания, рискуя вызвать к себе неприязнь подчиненных? Для того, чтобы еще больше "раздразнить" их активность, их энтузиазм, их желание по-хозяйски пересмотреть спущенные сверху "установки". По-иному воспитывается политическая активность у Мехрибан, героини повести Сеидбейли "Телефонистка": Закир, ее возлюбленный, оказался начальником цеха, и, войдя вслед за ним в гущу заводской жизни, девушка вскоре стала видеть общие задачи кое в чем даже зорче, чем он. А у Светланы Панышко и близкого ей человека Глеба Горелова из "Времени летних отпусков" ощущение хозяев жизни укрепилось тогда, когда Светлана стала временно замещать начальника. Разные сюжеты, разные судьбы, а закономерности общие... (Мне снова слышится нетерпеливый возглас: когда же, наконец, об эстетике?) Закономерности общие: события учат людей управлять, и связано это с изменениями в их мироощущении, в их эстетическом восприятии мира. Эти общие закономерности Должна, просто обязана находить и исследовать эстетика. Чем больше массы приобщаются к руководству страной, тем полней их свобода. Я говорю не только о политическом и юридическом понятии свободы, но и о том вольном, гордом чувстве полновластного хозяина жизни, которое вызывают и все больше будут вызывать объективные процессы движения к коммунизму. Исследование эстетической стороны этих процессов поможет вернее направить и ускорить их. И важно выявить именно общие законы. Было бы прискорбно, если бы в искусстве изображение таких процессов (как и стоящих еще на их пути препятствий) свелось к вариациям трех-четырех сюжетов, а в стр. 79 -------------------------------------------------------------------------------- эстетике - к их канонизации. Ведь не у каждого руководителем будет Балуев, не каждая девушка полюбит Закира и не каждого на время назначат начальником. Что надо сделать, чтобы любой труженик, независимо от того, какой пост он занимает, в полную меру почувствовал радость участия в руководстве государством? Давайте спросим себя честно: всё ли мы уже сделали в этом направлении? Эстетика не стоит в стороне от политики; пусть она поможет решить подобные вопросы - а их множество. Вот бригады коммунистического труда. У них, как известно, три главных заповеди: работать по-коммунистически, учиться по-коммунистически и жить по-коммунистически. Заметили ли вы, что третью заповедь иногда рассматривают лишь как дополнение к двум первым и толкуют ее при этом довольно узко - как культуру поведения в быту: не пьянствуй, не сквернословь и т. п.? Между тем разве не объемлет она все: и любовь, и споры, и отдых, и общественные дела, и ученье, и труд? Как хотелось бы, чтобы любой из нас после каждого рабочего дня на вопрос: "Что ты сегодня делал?" - мог ответить с той полнотой счастья, что прозвучала в возгласе романтического героя: - Жил! А для этого надо, чтобы жизнь воспринималась человеком во всем своем эстетическом богатстве, чтобы она засияла для него, как радуга. Каждому из нас встречались люди, ворчащие: "Какой-то у нас в цехе (или в отделе, или в учреждении) несознательный народ; сколько ему ни тверди, что соревнование - дело коммунистическое, что надо сделать то, надо это, - ничего до людей как следует не доходит!" А вот в "Иркутской истории" А. Арбузова эти самые слова "Соревнование - дело коммунистическое..." - звучат так, что не могут "не дойти" даже до "несознательного" Лапченко. И нами, зрителями, они воспринимаются именно эстетически - не как "коммунизм из книжки", в который "верят средне", а как живой голос времени. Отчего? Вспомним великолепную сцену, где эти слова произносит начальник экипажа шагающего экскаватора Сердюк, или, как зовут его рабочие, "батя", Он проводит летучку, казалось бы, по набитым канонам стандартных производственных совещаний: тут и сменяющиеся вопросы повестки дня ("переходим к пункту два"), и какие-то казенные слова ("как реагировал?"), и формулировки, как из резолюции ("допустил хулиганство"), и начальнический разнос, и нотации. Только не будем спешить с выводами и вслушаемся в эти нотации: "Ты на какой машине работаешь? Венец человеческого ума... Образец гения!.. Следовательно, и сам образном являться должен. А ты как реагируешь? Курсы проходишь? Лекции слушаешь? Самостоятельно растёшь? Ни хрена! Каким был, таким и остался... (Помолчав.) На ус мотаешь?" Любопытно: чем смешнее эти нравоучения, тем теплее мы относимся к Сердюку. Оно и понятно: мы чувствуем, что словесные штампы чужеродны для него. Пусть хромает у него культура речи, но мы не станем только по ней судить о культуре чувств, После взятых напрокат и потому так нелепо переиначенных шаблонных оборотов не только комично, но и подкупающе искренне звучит вырвавшееся вдруг грубоватое, зато чистосердечное восклицание. И тон разноса, и недостаточная грамотность персонажа смешны, но с теплым юмором показывает нам драматург человечность Сердюка. И разве не раскрывает эту человечность ремарка "помолчав"? Ведь, сказав: "Каким был, таким и остался", - Сердюк сразу осек- стр. 80 -------------------------------------------------------------------------------- ся; он сам почувствовал, что не так уж безнадежен этот Лапченко, он небось "на ус мотает" слова начальника. Эта вера в человека ощущается все сильней. Провинился Виктор Бойцов: высыпал ковш земли на Бабкина, машиниста другого экскаватора, с которым идет соревнование. И теперь обсуждается это происшествие: "Виктор. Вот он и хочет наш почерк работы уловить. Бабкин этот... Ходит вокруг экскаватора, подсматривает - бинокль семикратный купил, змея!.. Сел я сегодня за управление, гляжу - опять он в отвале маскируется. Ну я и не донес случайно ковш до назначения - раскрыл над товарищем Бабкиным. Сердюк (Сергею), Знал об этом? Сергей (не сразу). Зиал. Сердюк. А как реагировал? Сергей. Смолчал. Сердюк. Имеешь от меня за то выговор, мастер. Виктор. Неправду Сергей говорит. Не знал он. Сердюк. Так... Врать мне стал, Сережа? Товарищей покрывать? Соревнование-дело коммунистическое, чистое, проще говоря. (Виктору.) Ставлю тебе на вид, а позовут к начальству - защищать не буду. (Помолчав. - Опять это "помолчав"! - А. Д.) А если и буду, то чуть. Что улыбаешься, пижон? Завтра приведешь Бабкина в кабину, и чтобы все ваши секреты - ему в блокнот. Мы не бедные - нам не жалко". Виктор оттого не может сдержать улыбку, что знает: будет его защищать "батя", и еще как будет! В озорной выходке Виктора Сердюк, конечно же, увидел не "хулиганство", а молодой азарт, задор и жизнерадостную игру сил, а в словах Сергея - не столько "вранье", сколько товарищескую солидарность. И поэтому, вначале сердитый, он теперь и гордится своим экипажем, и растроган. И, как бы ни напускал на себя Сердюк суровость, он то и дело выдает себя: только что назвав Сергея "мастером", он, увидев его попытку защитить друга, невольно перешел на "Сережу". В таких оговорках, в паузах, в едва заметных штрихах как раз и проглядывает то большое, что дает эстетическую силу словам Сердюка: вера в людей, любовь к ним, теплая человечность, слитая с нетерпимостью к любому отходу от идеи "дела коммунистического". Идеи, а не слов, хотя в контексте этой сцены фраза о соревновании звучит взволнованно, без всякой риторики: и строго, даже сурово, и в то же время сердечно, взволнованно. Ее высокая человечность еще больше подчеркивается тем, что Сердюк, почувствовав недопустимость всякой плакатности в такой момент, к слову "коммунистическое" проникновенно добавил: "чистое, проще говоря". Эта сцена впечатляет, ей-богу же, больше, чем условно-романтические воспоминания Сердюка или реплики хора в той же пьесе. Талант драматурга осветил одну из эстетических граней нашей трудовой жизни. Реплика Сердюка не случайно стала такой выразительной. Если полное драматизма действие заранее "разжигает" наш интерес к высказываемой мысли, если контекст придает ей "объемность", разнообразие смысловых и эмоциональных оттенков, если предшествующее развитие образа окрашивает ее обаянием личности персонажа, - все это с необходимостью "сиять заставит заново" слова, выражающие прекрасную идею. Нечто подобное происходит и вне искусства, в жизни - это хорошо знают, например, агитаторы. В нашем случае общеэстетические законы выступили в форме законов драмы. Исследовать природу подобных за- стр. 81 -------------------------------------------------------------------------------- конов эстетике поможет сотрудничество с искусствоведением, литературоведением, критикой. В свое время А. Фадеев писал об известном отрыве литературоведения от критики. Теперь уже вряд ли было бы справедливо говорить о таком отрыве. Критика становится "литературоведческой". Но она еще не стала в достаточной мере "эстетической". Даже если у одного и того же автора мы находим работы критические и работы эстетические," - они иногда мало соприкасаются между собой. Взять хотя бы статью К. Зелинского "О красоте", одну из первых в нашей дискуссии. Я не хочу сейчас останавливаться подробно на изложенной там концепции красивого1. Мне хочется сказать только об одном: в этой статье было бы не просто найти теоретическое обоснование хотя бы тем оценкам, которые даны в прежних критических работах ее автора. Когда критик помог мне еще раз ощутить поэтичность фадеевской "Молодой гвардии", я был ему очень признателен. Но помню, как трудно было мне согласиться с его высокой, хотя и с некоторыми оговорками, оценкой книги Ш. Рашидова "Сильнее бури". Книгу эту я прочел не без пользы, но, честно говоря, эстетического наслаждения не получил. Возможно, у меня испорченный вкус и неверное представление о красоте. Но поможет ли их исправлению выдвинутая К. Зелинским уже не в критической, а в эстетической статье "логическая модель красоты": "красота - это решение цели через борьбу"? Эта "модель", по мнению автора" "может быть приложена к чему угодно"2. Но попробуйте "приложить" ее к романам А. Фадеева и Щ. Рашидова: без помощи автора "модели" вам не обойтись. Сближение эстетической теории с критикой помогло бы и уточнить многие критические оценки, и перестроить некоторые "модели". Всякую мысль можно вульгаризировать. Вторжение эстетики в жизнь смешно было бы изображать как перенесение рабочего стола эстетика в токарный цех. Сотрудничество эстетики с художественной критикой нелепо представлять себе как превращение эстетика в рецензента. Влияние эстетической теории на жизнь и литературу во многих случаях бывает косвенным, опосредствованным. Чисто теоретические работы, скучноватые для всех, кроме специалистов, могут быть в конечном счете в десять раз полезнее популярных книжек по эстетике. Но чем более ясно будет теоретик представлять себе конечную цель, которой он служит, чем более четко будет видеться ему за целью посредующих звеньев и жизнь тех же заводских цехов, и жизнь искусства, тем его теория будет глубже и основательней. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Я склонен присоединиться к некоторым из критических замечаний Ю. Борева по поводу статьи К. Зелинского: ее положения действительно перекликаются с теорией прекрасного как совершенного в своем роде и дают основание думать, что даже в неживой природе заложена какая-то целеустремленность. Однако приведенный Ю. Боревым пример неудачен. "Получается у К. Зелинского, - пишет Ю. Борев, - что Микеланджело, творящий из куска мрамора Давида, действовал в соответствии с "логической идеей целенаправленной организации", заложенной в самом мраморе как природном веществе" ("Вопросы литературы", 1961, N 2, стр. 104). Между тем как раз в применении к "каменной загадке" в Лувре К. Зелинский этого не утверждал, он писал не о "цели" материала, а о цели художника: "С какими препятствиями боролся художник, воплощая свою идею?" ("Вопросы литературы", 1960, N 11, стр. 131). 2 "Вопросы литературы", 1960, N 11, стр. 130, 131. стр. 82 -------------------------------------------------------------------------------- Может быть, я не прав, но мне кажется, что именно недостаточная связь эстетики с практикой является причиной некоторой односторонности, метафизичности, наблюдающейся нередко в решении вопросов о красоте и прекрасном (как и о других эстетических категориях). Красота объективна. Этого теперь у нас почти никто прямо не отрицает. В вышедших недавно вторым изданием "Очерках марксистско-ленинской эстетики"1 хотя и есть неудачные формулировки ("Прекрасное не может рассматриваться только как свойство объекта..." - стр. 160), все же подчеркивается "объективная основа красоты" (стр. 161). В книге же "Основы марксистско-ленинской эстетики"2 мысль об объективности прекрасного выражена довольно четко: "В основе субъективных взглядов на прекрасное лежит объективно прекрасное, нечто такое, что по своим реальным свойствам способно вызвать в нас положительное эстетическое отношение" (стр. 427). Но в ком - в нас? В любом человеке? Или только в каких-то категориях людей? Этот-то вопрос и решается без должной диалектики, которая была бы подсказана жизнью, если бы мы более чутко к ней прислушивались. Авторы глав о прекрасном в обеих названных книгах подчас говорят лишь о той красоте, которая восхищает передового человека. "В общественной жизни прекрасно все, что способствует поступательному движению общества вперед" ("Основы", стр. 435). "...Познавая природу, используя ее законы, человек мало-помалу формирует свое эстетическое чувство, свое понятие о красоте - собирательное, общественное понятие, куда входит осознание гармонии, стройности, приспособленности, взаимоуравновешенности как необходимых условий жизненного расцвета, полноты жизни. Это осознание в свою очередь помогает человеку придать его собственной деятельности планомерный характер, помогает заранее предначертать те пути, по которым оно будет развиваться" ("Очерки", стр. 165). Но вот, к примеру, совершенно реальное зло, с которым мы не всегда успешно боремся, - религия. Кто станет отрицать, что верующий видит красоту не только в "гармонии" церковного пения и "стройности" архитектуры храма, но и в самой идее божественного, отнюдь не способствующей "поступательному движению общества", созданию "условий жизненного расцвета, полноты жизни" и т. п.? В обеих книгах говорится о том, что могут быть ложные "понятия о красоте" (см. "Основы" - стр. 431, "Очерки" - стр. 161). Но если бы повинны тут были только понятия! Тогда можно было бы воздействовать на заблуждающихся лишь логикой убеждения. Увы, дело не в одних понятиях, дело и в чувствах, в эстетическом восприятии жизни. Вернусь к одной из записок, с которых я начал разговор: неужели девушка, взявшая зарплату вместо подруги, не понимала, что поступает некрасиво? Нет, с понятиями тут все обстояло благополучно. Но не было у нее того ощущения отталкивающей низости подобного поступка, которое вовремя остановило бы ее. Тут-то и подает голос субъективизм в эстетике: если для нас религиозный дурман безобразен, а для верующих религия полна красоты, если нетоварищеский поступок у нас вызывает отвращение, а у кого-то не вызывает, - значит, та или иная эстетическая природа явлений не есть их объективное свойство, -------------------------------------------------------------------------------- 1 "Очерки марксистско-ленинской эстетики", Изд. Академии художеств СССР, М. 1960. 2 "Основы марксистско-ленинской эстетики", Госполитиздат, М. 1960. стр. 83 -------------------------------------------------------------------------------- а привносится в них сознанием, чувствами людей. Можно ли тогда говорить об объективных законах созидания красоты? Таким образом, самые общие философские вопросы вплотную смыкаются с вопросами практики преобразования мира. Как же выйти из этого заколдованного круга? И такой ли уж он заколдованный? Мы действительно не выпутаемся из противоречий, если будем трактовать объективное как однолинейное, однозначное. Истинная красота может пленять всех, но лишь в той мере, в какой у воспринимающих ее людей есть общие черты психологии, обусловленной материальными причинами. Почему мы не хотим признать, что поскольку красота есть способность вызывать у людей "положительное эстетическое отношение" (способность, не зависящая от воли этих людей, а внутренне присущая явлениям), люди же бывают разные, то один и тот же предмет, одно и то же явление может быть объективно красивым для одного и некрасивым для другого? Мы часто цитируем Маяковского: Пролетариат - неуклюже и узко тому, кому коммунизм - западня. Для нас это слово - могучая музыка, могущая мертвых сражаться поднять. Но как мы это четверостишие комментируем? "В общественной жизни прекрасно все растущее, молодое, нарождающееся, прогрессивное, революционное"1. Да, пролетариат - "могучая музыка", но поэт сказал: "Для нас", - и от этого он не стал ни релятивистом, ни субъективным идеалистом. И, кроме последних двух строчек этой строфы, он написал первые. Пролетариат - именно объективно, по своей внутренней сущности, не зависящей от чьей-либо прихоти, - для тех, "кому коммунизм - западня", - "неуклюже и узко". Революция, Советы, социализм - для нас эти понятия и возвышенны и прекрасны, а для врагов - столь же объективно - страшны, и это превосходно, что страшны) Учитывать такую диалектику необходимо, в частности, для того, чтобы умело бороться с пережитками старого в мироощущении некоторых наших людей. Нельзя тешить себя надеждами, что явления жизни на всех людей объективно оказывают одно и то же желательное для нас воздействие. Диалектический подход к проблеме красоты нужен не только при разграничении хороших и дурных вкусов и оценок, но и при характеристике разнообразия хороших вкусов. Если одному нравятся ромашки, а другому - незабудки, если один предпочитает музыку, а другой - живопись, если один больше любит лирику, а другой - эпос, то странно было бы говорить, что кто-то объективно более прав, а кто-то менее. И столь же странно и ошибочно было бы вообще отрицать здесь объективные закономерности. Для людей лирического склада -------------------------------------------------------------------------------- 1 Ю. Б. Борев, Основные эстетические категории, изд. "Высшая школа", М. 1960, стр. 124 стр. 84 -------------------------------------------------------------------------------- лучше (не кажется лучшей, а на самом деле лучше) лирика, для людей, обладающих остротой зрительного восприятия мира, - живопись и т. д. Эти свойства эстетически впечатляющих явлений жизни существуют вне воспринимающего их человека и независимо от него. Существуют как возможность, которая с необходимостью превратится в действительность, если люди столкнутся с данным явлением. Но это необходимость, не обязательно одинаковая для всех: если мы очень хорошо знаем и предмет эстетического воздействия, и людей, которые будут его воспринимать, мы можем заранее предсказать, как предсказывают солнечные затмения: таких-то людей этот предмет восхитит, таких-то оттолкнет, таких-то рассмешит, таких-то повергнет в горе. Это - уже проверка практикой объективной истинности того факта, что для первых этот предмет прекрасен, для вторых безобразен, для третьих - комичен, для четвертых - трагичен. Когда Павел Коган писал: И где еще найдешь такие Березы, как в моем краю! Я б сдох, как пес, от ностальгии В любом кокосовом раю, - он не отступил от художественной правды, как не отступил бы от нее и поэт Африки, воспевая кокосовые пальмы: березовые рощи для патриота России поэтичней "кокосового рая", как, вероятно, пальмовые рощи поэтичней для певца другой страны. Одно истинно прекрасно для одного человека, другое - для другого, одно для немногих, другое - для людей всей земли. Известная метафизичность в подходе к красоте подкрепляет теории, объявляющие наиболее эстетически знаменательными и перспективными только некоторые из стилей социалистического искусства. То это стиль якобы существующих или существовавших у нас "смоленской" и "ростовской школы" писателей, объявляемый наиболее народным1, то так называемый "современный" стиль, который пытаются вывести из особенностей мироощущения людей "атомного века", из прогресса точных наук, из высоких темпов жизни и т. п.2. Одни односторонне выдвигают на первый план правдоподобное изображение жизни, вплоть до "географической конкретности", другие, наоборот, - условность и резкое нарушение внешнего правдоподобия. Во многом эти точки зрения полярно противоположны, но известно, что на обоих полюсах земли достаточно холодно. Не однолинейное "либо - либо", а широкий, диалектический подход к эстетическим проблемам поможет объективно осветить многообразие путей творчества передовых писателей и художников, которых объединяет главное - метод социалистического реализма. Последовательней станет диалектика наших рассуждений - уверенней станем мы ориентироваться в законах единого процесса, включающего в себя -------------------------------------------------------------------------------- 1 См., например, статьи Д. Старикова "Спорить по существу" ("Литература и жизнь", 24 февраля 1961 года) и А. Македонова "О многообразии и единстве советской поэзии" (там же, 29 марта 1961 года). 2 С таким пониманием современного искусства в какой-то мере перекликается точка зрения, высказанная в яркой, богатой мыслями статье Н. Дмитриевой "Художественное сознание современника", публикуемой в этом номере журнала. (С этой статьей я имел возможность заранее ознакомиться, как и Н. Дмитриева - с моей статьей.) стр. 85 -------------------------------------------------------------------------------- две стороны: дифференцированное, в каждом случае особое эстетическое воспитание людей и преобразование самого мира согласно коммунистическому идеалу - тоже с учетом разных эстетических уровней, вкусов, восприятий. В одном случае эстетика труда велит людям, предположим, оставить на бригадирском посту не особенно опытного руководителя, но зато гвардейца - во имя еще большей романтики, во имя энтузиазма, во имя воодушевления и подъема. В другом случае такое решение может иметь противоположный эстетический - а вместе с тем и моральный и производственный - эффект, может лишь приглушить ощущение вдохновляющей красоты труда. Здесь довольно четко проступает объективная закономерность; положительный результат будет достигнут тогда, когда мы станем опираться на сложившиеся у данных людей ассоциации с чем-то особенно полюбившимся им. В данном случае это гвардейские традиции, в других условиях это будет что-то иное, но искать это иное можно и нужно. Цель эстетики и состоит в том, чтобы, зная струны человеческой души, точнее - эмоционального и образного мировосприятия разных людей, находить и исследовать в самой жизни и помогать мастерам создавать те "смычки", которые вызывают звучание этих струн. И, с другой стороны, подсказывать практикам эстетического воспитания, когда и как "подтянуть струны", чтобы они всегда издавали чистый и правильный звук. Впрочем, метафора эта уязвима, так как упускает из виду творческую активность Личности, эстетически осваивающей мир. Струны человеческой души - не струны скрипки: душа не ждет, пока жизнь коснется ее своим смычком, она сама рвется навстречу жизни. Один из первых наших пролетарских поэтов Евгений Тарасов писал в 1906 году: ...Зреют медленно грезы неясные, Нивы жаждут иной красоты, И в хлебах распускаются красные, Напоенные кровью цветы. Цветы революций расцвели, и семена их ветры разнесли по всему свету. Но жажда красоты не сменилась и вовеки не сменится эстетической сытостью. Вместе с жаждой новой и новой красоты растет жажда познания законов ее утверждения в сегодняшней и завтрашней действительности. Стремиться утолить эту жажду, все заметнее сказывающуюся везде - в искусстве, в критике, в массах, - вот одна из больших задач, решить которые - значит ответить делом на обсуждаемый в нашей дискуссии вопрос о месте эстетика в рабочем строю. стр. 86