Среди многочисленных разноречивых истолкований "загадочного", как его часто называли, "Медного всадника" наиболее распространенное заключается в том, что Пушкин, воспевая Петра и его преобразование России, говорит о необходимости жертвовать мелкими личными интересами в пользу общегосударственного дела. У Белинского такая точка зрения еще не исключала "сочувствия к страданию... частного"; в более прямолинейном виде она превращается в осуждение героя поэмы за "непонимание исторических законов" и сопротивление силам, "обеспечивающим на данном этапе прогрессивное движение всей страны". Авторы подобных формулировок не считаются с тем, что события в поэме развертываются не в петровскую, а в современную Пушкину эпоху, когда "общегосударственные" интересы давно перестали быть национальными интересами России и такое решение вопроса о личности и государстве было по меньшей мере несвоевременным. В 1958 году в статьях П. Мезенцева ("Русская литература", N 2) и Г. Макогоненко ("Вопросы литературы", N 8) традиционная интерпретация "Медного всадника" была подвергнута резкой критике, как не соответствующая современному уровню пушкиноведения. В обеих статьях отмечается, что суждения Белинского, лежащие в основе этих воззрений, относятся, в сущности, к другому произведению, настолько доступный ему текст отличался от подлинника. В своей позитивной части эти статьи, к сожалению, менее убедительны. Оба автора говорят о том, что Пушкин оправдывает "бунт" Евгения, угроза которого, однако, еще не есть бунт. О Езерском, представляющем собой первоначальный вариант того же Евгения, Пушкин прямо говорит, что он "довольно смирный". Но тема бунта, которая, по мнению Г. Макогоненко, в 30-х годах становится центральной у Пушкина, в "Медном всаднике" действительно есть. Мятежная стихия была обычным и достаточно прозрачным символом человече- -------------------------------------------------------------------------------- Статья печатается в дискуссионном порядке. стр. 87 -------------------------------------------------------------------------------- ских мятежей. Именно в этом смысле говорится о петербургском наводнении в "Олешкевиче" Мицкевича, и Пушкин, ссылаясь на "одно из лучших стихотворений" польского поэта, прямо указывает, что в его поэме наводнение не следует понимать буквально. Неоднократно отмечалось, что восстание Пугачева, историю которого Пушкин писал одновременно с "Медным всадником", отразилось на картине наводнения, но эта картина полностью соответствует известным словам из "Капитанской дочки": "Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!" Евгений - не участник возмущения, а одна из невинных жертв, о которых в "Олешкевиче" говорится, что они первые пострадают за грехи царя. Он сознает, что не слепая стихия, а "горделивый истукан" является главной причиной его несчастия. П. Мезенцев говорит о развитии образа Евгения, подымающегося до протеста против существующего строя. Но у Пушкина развитие на этом не заканчивается, и в дальнейшем Евгений смиренно снимает картуз, проходя перед памятником. Не разбирая подробно статьи П. Мезенцева, отметим, что в одном очень существенном пункте он остался во власти традиционных взглядов. Он пишет: "Полемическая направленность поэмы против трактовки Петра Адамом Мицкевичем давно и бесспорно доказана" (стр. 59). При этом он ссылается на работы, в которых речь идет не столько о трактовке Петра, сколько о том, что вся картина Петербурга во вступлении к "Медному всаднику" - прямой ответ на стихотворный цикл Мицкевича (не только на два стихотворения, указанные Пушкиным в примечаниях), вошедший в "Дзяды" под названием "Отрывок части III"1. Этот цикл, проникнутый пафосом национально-освободительной борьбы, представляет собой острый памфлет против русского самодержавия, воплощенного в Петербурге и памятнике Петру. Гимн "Петра творенью", служащий ответом Мицкевичу, означал бы утверждение незыблемости основанного Петром государственного строя и осуждение "безумных" попыток протеста. Спор с Мицкевичем не мог быть ограничен исторической оценкой Петра или отвлеченным вопросом о личности и государстве, а должен был иметь актуальное политическое содержание. Вместе с частными ("эгоистическими") интересами у "подножия кумира" терпит крушение борьба Польши за независимость. Но эта борьба, идеологом которой был Мицкевич, была направлена против царизма, а не против русского народа, и посвящение "Отрывка" "Русским друзьям" подчеркивает близость польского поэта к декабристам. Тем самым ответ Пушкина должен относиться и к этим русским друзьям, боровшимся с тем же режимом, что и польские повстанцы, и также не понимавшим его "прогрессивности на данном этапе", И действительно, в "Медном всаднике" можно уловить ряд намеков на восстание 14 декабря (с которым угроза Евгения совпадает по месту и почти совпадает по времени) и увидеть при всем внешнем несходстве в пушкинском "бедном безумце" тех, кого Тютчев назвал "жертвами мысли безрассудной"2. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Сопоставления параллельных мест "Отрывка" и "Медного всадника" см. в статье С. Брэндовского "К истории русско-польских литературных отношений. Пушкин и Мицкевич" ("Пушкин и его современники. Материалы и исследования", вып. VII, СПб. 1908). 2 См. статью Д. Благого о "Медном всаднике", вошедшую в его книгу "Социология творчества Пушкина. Этюды" (изд. "Федерация", М. 1929: изд. 2-е, М. 1931). стр. 88 -------------------------------------------------------------------------------- Традиционная трактовка "Медного всадника" делает его одним из последних оплотов, в общем, уже разрушенной легенды, будто Пушкин, в молодости отдавший дань вольнолюбивым мечтаниям и сочувствию революции, впоследствии признал разумность существующего государственного строя и примирился с ним. В свое время поэт посвятил немало проникновенных строк "свободной стихии". В замечательном отрывке 1823 года "Кто, волны, вас остановил, кто оковал [ваш] бег могучий?.." он призывает "грозу, символ <свободы>" промчаться "поверх невольных вод", обращается к ветрам: "Взройте воды, разрушьте гибельный оплот..." Написанный десять лет спустя гимн Петербургу с его "береговым гранитом", смиряющим "побежденную стихию", должен, очевидно, означать отказ от бунтарских настроений. "Медный всадник" в его традиционном истолковании оказывается в прямой связи с официальной запиской 1826 года "О народном воспитании", где Пушкин писал: "Должно надеяться, что люди, разделявшие образ мыслей заговорщиков, образумились; что, с одной стороны, они увидели ничтожность своих замыслов и средств, с другой - необъятную силу правительства, основанную на силе вещей". Отсюда уже как будто бы один шаг до того, чтобы прочесть мораль декабристам и их единомышленникам, изобразив восстание в виде бессильной угрозы ничтожного безумца. "Апофеоза Петра", таким образом, продолжает "Стансы" 1826 года, а полемика с Мицкевичем - "Бородинскую годовщину" и "Клеветникам России". Остается удивляться тому, что столь "благонамеренное" произведение по цензурным причинам так и не увидело света при жизни автора и было издано после его смерти в изуродованном виде. Заслуживает внимания еще одно обстоятельство. Когда Пушкин познакомился с третьей частью "Дзядов", у него давно уже было начато большое произведение в онегинских строфах (так называемый "Езерский"). Прочитав "Отрывок", Пушкин при первой возможности совершенно переделал имевшееся начало и в три недели написал "Медного всадника". От "Езерского" эту поэму отличает не только вступление с апологией Петербурга, но и крайний лаконизм. Вместо "свободного романа" перед нами краткая "повесть", построенная на намеках и недомолвках. Таким образом, именно на этой стадии замысел Пушкина принял ту "загадочную" форму, в которой полемика с Мицкевичем совершенно не нуждалась. За намеками и недомолвками последней поэмы Пушкина скрыт, очевидно, острый политический' смысл, сделавший невозможным ее опубликование. Раскрытию этого смысла посвящена работа, сокращенный вариант которой здесь предлагается. Рамки журнальной статьи обусловили конспективность изложения и возможность остановиться лишь на некоторых наиболее существенных вопросах. 1 Начав свою поэму "во здравие", Пушкин кончил ее "за упокой". Гимн Петру и созданному им городу оказался лишь вступлением к "печальному рассказу" об "ужасной поре" и бедном чиновнике, которого сам автор представляет как героя своего произведения ("Мы будем нашего героя звать этим именем", "Наш герой живет в Коломне; где-то служит..."). стр. 89 -------------------------------------------------------------------------------- В соответствии с таким героем "Медный всадник" назван "петербургской повестью". Это жанровое определение имеет большее значение, чем может показаться на первый взгляд. Оно подчеркивает, что перед нами не "Петриада", не поэма о "сильных, гордых сих мужах", как "Полтава", а короткая "повесть", где, как в лирических поэмах Байрона, но существу только одно действующее лицо, никак не претендующее на роль эпического героя. Подзаголовок "Медного всадника", соотнося его с "байроническими" поэмами (обычным названием которых было "повесть в стихах"), указывает в то же время и на решительный контраст; это петербургская повесть, где картина Петербурга заменяет характерную для байронических поэм "лирическую увертюру" с описанием южной природы или экзотического быта и где в качестве героя выведен чиновник - совершенно неприемлемый герой для "повести типа "Кавказского пленника" или "Цыган". В связи с этим своеобразно преломляется и мятежность байронических героев, превращающаяся в бессильную угрозу Евгения. В "петербургской повести" романтическому прошлому противостоит суровая правда настоящего. Противоречивое жанровое определение хорошо выражает сущность героя, бедного потомка знатных предков, который по происхождению мог бы быть героем байронической поэмы, но по своему общественному положению уже предвосхищает героев петербургских повестей Гоголя и Достоевского. К чертам, унаследованным "Медным всадником" от байронической "повести", принадлежит и его недосказанность или "загадочность". Мы здесь можем остановиться лишь на наиболее существенных из содержащихся в нем намеков (частично заменивших пространные отступления "Езерского"), Значительную роль играют многочисленные отголоски (доходящие до прямых цитат), связывающие последнюю поэму Пушкина с его прежними произведениями. Сюда относятся прежде всего собственные имена. Выбор вмени героя сам автор мотивирует "дружбой пера". В следующем абзаце мы встречаем имя героини "Домика в Коломне". Мы знаем, что "Домик в Коломне" был полемически направлен против "тупой черни", требовавшей от поэта "пользы" и "высоких предметов", и должен был служить как бы ответом на нападки журналистов булгаринского лагеря, особенно усилившиеся после возвращения Пушкина из Арзрума, когда вместо воспевания подвигов Паскевича "появился опять Онегин, бледный, слабый..." (рецензия Булгарина на VII главу "Евгения Онегина"). Выводя вновь Евгения и ставя рядом с ним Парашу, Пушкин демонстративно заявляет, что он снова "воспевает" "ничтожного героя". Сочетание обоих этих имен вместе с тем показывает, что Пушкин здесь нарочито пользуется знакомыми читателю именами как условными обозначениями. Мы не должны, конечно, думать, что "вдова и дочь, его Параша", живущие на Васильевском острове, в прошлом пережили забавное приключение в Коломне (где теперь живет Евгений), но в обоих случаях Параша - один и тот же тип, подобно маске итальянской комедии в различных фабулах. Основной герой "Медного всадника" такому очевидному отождествлению не поддается. Казалось бы, между первым из петербургских "бедных людей" и блестящим денди Онегиным нет ничего общего. Однако именно на эту связь Пушкин считает нужным указать читателю. Для него самого эта связь бесспорно существовала. Он назвал своего героя Евгением тогда, когда отказался от онегинской формы "Езерского". В набросках этого второго романа в стихах можно стр. 90 -------------------------------------------------------------------------------- проследить эволюцию образа героя от светского человека вроде Онегина до мелкого чиновника, живущего жалованьем, - эволюцию, как бы перекидывающую мост между двумя столь непохожими Евгениями. Но эта эволюция еще не объясняет, почему и в окончательном тексте сохранен многозначительный намек, которому лаконичная форма "Медного всадника", столь отличная от располагающей к отступлениям строфической формы "Езерского", придает особую весомость. Имя Евгения должно, очевидно, подчеркивать, что герой "петербургской повести" при всех глубоких отличиях от прежних пушкинских героев является их наследником, новым превращением пушкинского героя вообще1. Самая обезличенность и "бесфамильность" ("прозванья нам его не нужно") делают его как бы обобщенным представителем тех "дворян в мещанстве" или "обломков униженных родов", к которым причислял себя Пушкин. Между ничтожным героем повести и ее автором обнаруживается, таким образом, явная связь. Как и надлежит герою "повести в стихах", Евгений оказывается своего рода автопортретом (хотя и сильно отличающимся от романтических автопортретов в южных поэмах). В качестве указания на автопортретность может быть понято наряду с жанровым обозначением заимствование имени героя из главного произведения Пушкина. Повод к такому прозрачному псевдониму мог быть дан той самой третьей частью "Дзядов", ответом на которую обычно признается "Медный всадник" и знакомство с которой действительно сыграло большую роль в превращении романа о Езерском в повесть о Евгении. Отвечая автору "Конрада Валленрода", изобразившему себя под именем Конрада, автор "Евгения Онегина" мог назвать Евгением только самого себя. Эту автопортретность, конечно, не следует преувеличивать. Онегин - это не Пушкин, как свидетельствует сам автор, но он его "добрый приятель", во многом единомышленник, с которым он охотно беседует. Езерского Пушкин называет своим "соседом". В "Медном всаднике" на социальную близость героя и автора намекает то, что в опустевшей каморке Евгения поселяется бедный поэт, не имеющий никакого отношения к сюжету повести. Этот неожиданно появившийся поэт легко может быть отождествлен с "неизвестным стихотворцем" из "Моей родословной", которого объединяет с Евгением не только происхождение, но и жизненная установка. Пушкин говорит о себе: Я свиток грамот схоронил, И не якшаюсь с новой знатью, И крови спесь угомонил2. Совершенно так же Евгений Дичится знатных и не тужит Ни о почиющей родне, Ни о забытой старине. Пушкин, который в эти годы любит называть себя "мещанином" и говорить о своих мещанских склонностях, в "Путешествии Онегина" приписывает -------------------------------------------------------------------------------- 1 Это положение подробно аргументировано в указанной выше работе Д. Благого. 2 "Моя родословная" цитируется по авторизованной копии Н. Коншина. стр. 91 -------------------------------------------------------------------------------- самому себе тот же "идеал" ("хозяйка", "покой", "да щей горшок, да сам большой"), который впоследствии почти текстуально повторяет Евгений, и только это совпадение может объяснить, почему о совершенно прозаических размышлениях Евгения говорится, что он "размечтался, как поэт". "Медный всадник" органически связан с "родословными", с темой оскудения дворянства и превращения его в tiers etat (третье сословие), и краткость упоминания о предках Евгения свидетельствует не о рудиментах отброшенного замысла, а о стремлении сказать о многом в немногих словах. Это стремление ограничиться намеками легко может быть объяснено той острой политической тенденцией, которой эта тема была окрашена у Пушкина. Жестоко высмеивая военно-бюрократическую верхушку николаевской империи, Пушкин в самом ее происхождении подчеркивает холопство ("ваксил царские сапоги" и т. п.). В отличие от наследственной аристократии западного типа, сохраняющей известную независимость, русская чиновная знать может быть только "средством тирании, или скорее трусливого и дряблого деспотизма" ("О дворянстве"). Наоборот, потомки родовой знати, сохранившие чувство независимости и чести, в самодержавной России именно поэтому оказываются в оппозиции и обрекаются на политическое ничтожество и бедность. Эта наследственная независимость лежит в основе интереса Пушкина к своему шестисотлетнему дворянству. Уже в "Борисе Годунове" царь называет Пушкиных "мятежным родом", и эта мятежность является основной причиной их упадка (см. вариант "Моей родословной": "Мятежный дух нам всем подгадил..."). Но превращение боярских потомков в мещан вызывает у Пушкина не только сожаления. Формула "Я сам большой, не царедворец заключает в себе целую политическую программу. Противопоставляя аристократии старинное дворянство в качестве tiers etat, Пушкин пользуется терминами, хорошо известными по истории французской революции. Яснее всего это видно в словах Пушкина (записанных в "Дневнике" 22 декабря 1834 года), сказанных великому князю Михаилу Павловичу: "Что касается до tiers etat, что же значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью противу аристокрации и со всеми притязаниями на власть и богатства? Этакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто был на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько ж их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а кажется много". Сказанные через год после "Медного всадника", эти слова могут служить комментарием к "ужо тебе" Евгения. Вместе с тем они показывают, что под иронической миской "покорного мещанина", "присмиревшего" потомка некогда сурового рода, в действительности скрывается угроза грядущей революции, в которой потомки сподвижников Александра Невского и Димитрия Донского выступят в качестве представителей революционного третьего сословия. В пушкинских размышлениях о дворянстве выражается идеология дворянского периода русского революционного движения. Подробное рассмотрение политической концепции Пушкина не входит в задачи настоящей статьи. Отметим лишь одну черту, проливающую свет на пресловутое осуждение "русского бунта". В "Разговоре" 1830 года, где Пушкин настойчиво отказывается говорить о политике, он все же мимоходом успевает заявить о своей симпатии к "умным и честным" французским "Дем<ократическим> писателям XVIII ст<олетия>" и о том, что французская революция - это не стр. 92 -------------------------------------------------------------------------------- только "крики бешеной черни". Зная рассуждения Пушкина о своеобразии исторического развития России, мы можем заключить, что отличие французской революции от "бессмысленного" русского бунта обусловлено существованием третьего сословия, отсутствующего в России. Но, по мысли Пушкина, в России эту роль должно сыграть разоряющееся дворянство, и от развития этого "состояния почтенного, трудолюбивого и просвещенного, состояния, коему принадлежит и большая часть наших литераторов", следует, очевидно, ждать превращения стихийного возмущения в революцию. Олицетворяющий это "состояние" новый пушкинский герой, сменивший романтических "бунтовщиков", хотя и происходящий из мятежного рода, но "довольно смирный и простой" ("Езерский"), который "независимость и честь" (лейтмотив дворянства у Пушкина) должен трудом себе доставить (Евгений), вовсе не свидетельствует, таким образом, об отказе от революции. Угроза, которую представитель возникающего русского третьего сословия бросает символу государственного строя, не могла для Пушкина означать "непонимание исторических законов". И недаром, как это неоднократно отмечалось, образ ничтожного героя "петербургской байронической поэмы" в момент угрозы неожиданно вырастает и становится соизмеримым с образом его монументального противника. Этот противник, конечно, не Петр. Грозить тому, кто умер сто лет назад, бессмысленно, и если содержание "Медного всадника" не ограничивается изображением бреда сумасшедшего (а мы знаем, что к моменту угрозы "прояснились в нем страшно мысли"), то эта угроза должна относиться к более реальному противнику. Пушкин подчеркивает, что его произведение - современная повесть, однако сторонники традиционной точки зрения упорно считают ее поэмой о Петре (которому посвящены первые 20 стихов). Герою повести противостоит статуя, которая, конечно, связана с тем, кого она изображает, но не отождествляется с ним. Прямая связь Евгения с "русским мещанином" из "Моей родословной" раскрывает социальную сущность "кумира на бронзовом коне". "Моя родословная" и "Родословная моего героя" указывают на один и тот же переломный момент. Рассказ о предках Езерского многозначительно обрывается на словах "При императоре Петре...". Смысл умолчания о дальнейшем раскрывается историей Пушкиных, для которых царствование Петра было началом упадка, довершенного при Екатерине II. Именно при Петре, когда была введена табель о рангах, возникла "аристократия чина", оттеснившая боярских потомков. Петровская эпоха является прологом несчастной судьбы тех, чьи имена в свое время "в родных преданьях прозвучали". Подчеркнуто прерывая на этой эпохе родословную Езерских, Пушкин тем самым здесь уже намечает как вступление, так и второй центральный образ своей "петербургской повести". Памятник, надпись которого ("Петру Первому Екатерина Вторая") объединяет две указанные в "Моей родословной" фазы падения Пушкиных, мог служить символом тех сил, против которых направлены обе "Родословные". В "Езерском" и черновиках "Медного всадника" родословная героя непосредственно переходит в спор с "глупцами", требующими от поэта обращения к "возвышенным предметам". Поэт отстаивает право воспевать "ничтожного героя", "регистратора", а не "сенатора". В этой рифме раскрывается, что, в сущности, речь идет, как и в "Родословных", об аристократии и третьем сословии. В окончательный текст "Медного всадника" эта часть "Езерского" не стр. 93 -------------------------------------------------------------------------------- вошла, однако самый спор не только не исчез, но, наоборот, определил собой всю коллизию повести, где "ничтожный герой" лицом к лицу встречается с "возвышенным предметом:". Становясь на традиционную точку зрения, мы должны признать, что Пушкин внезапно уступил "глупцам" и посвятил свою последнюю поэму прославлению "возвышенных предметов". Такая перемена фронта не может быть объяснена полемикой с Мицкевичем, ибо в черновиках "Медного всадника", уже после того, как возникло отсутствовавшее в "Езерском" вступление, Пушкин продолжает спорить с "глупцами", саркастически отзываться о "великих людях", которые "так расплодились в наши дни - что нет от них уж нам прохода", и говорить о поэте, что "угрюм и нем перед кумирами земными проходит он,.." (курсив мой. - М. Х.). Если во время работы над поэмой отношение Пушкина к возвышенным предметам изменилось, то странно, что главный возвышенный образ он продолжает называть "кумиром". Не случайно это вызвало одно из основных возражений царя. В словаре Даля кумир - изображение языческого (то есть ложного) божества, "идол, истукан или болван", "предмет бестолковой - любви, слепой привязанности"; кумиропоклонничать - "поклоняться мамону, мирскому, великим мира сего". В "Цыганах" Алеко говорит о жителях "душных городов", что они "главы пред идолами клонят"; с точки зрения школьных учебников, в 1833 году эти слова можно было бы отнести к самому Пушкину, склонившемуся перед "кумиром на бронзовом коне" или "горделивым истуканом". Истолкование поэтических произведений - дело трудное и не всегда приводящее к однозначным результатам. Сколько бы мы ни приводили аргументов против традиционной интерпретации, вряд ли мы могли найти инстанцию, способную безапелляционно решить наш спор, - если бы этот спор не был решен самим Пушкиным. Действительно, к своей "загадочной" поэме Пушкин оставил совершенно недвусмысленный ключ и не его вина, что этим ключом до сих пор не воспользовались. 2 Те, кто в "Медном всаднике" видят гимн в честь Петра, обычно ссылаются наряду с вступлением на изображение "кумира" во второй части. Они забывают, что это изображение (наполненное такими, по меньшей мере двусмысленными выражениями, как "медная глава", "роковая воля", "ужасен он") произвело на Николая I совершенно иное впечатление и было исключено из текста поэмы Жуковским. Представление о "гимне" сложилось, таким образом, без этих стихов. Наоборот, они сами были восприняты на фоне уже укоренившегося представления. Эта картина заканчивается рядом вопросов ("Куда ты скачешь, гордый конь..."). Здесь как будто бы слышится нечто предвосхищающее образ "тройки" у Гоголя. Однако у Пушкина эти вопросы имеют совершенно другой смысл. Ибо к последнему из этих вопросов ("Не так ли ты над самой бездной, на высоте, уздой железной Россию поднял на дыбы?") он ставит примечание, которое является настоящим ключом ко всей поэме: "Смотри описание памятника в Мицкевиче. Оно заимствовано из Рубана - как замечает сам Мицкевич". стр. 94 -------------------------------------------------------------------------------- Описание (из стихотворения Мицкевича "Памятник Петра Великого"), указанное здесь Пушкиным, неоднократно приводилось в комментариях к "Медному всаднику". В этих стихах "кнутодержавный царь в тоге римлянина" противопоставлен римской конной статуе Марка Аврелия, отца и друга своих подданных. Всадник, взлетевший на край скалы, сравнивается с замерзшим водопадом. "Но скоро заблестит солнце свободы, и западный ветер обогреет эту страну - и что тогда станет с водопадом тирании?" Зачем Пушкин привлекает внимание читателя к этим словам, появление которых в русском переводе было тогда, конечно, совершенно исключено? Обычно считают, что Пушкин ссылается на Мицкевича для того, чтобы противопоставить ему свои собственные взгляды на Петра. Однако ни одного полемического слова мы здесь не находим. В другом примечании, где упомянут Мицкевич, говорится об имеющейся у него неточности, но в то же время о "прекрасных стихах" и "ярких красках польского поэта". Место, которое занимает в поэме ссылка на "описание памятника в Мицкевиче", меньше всего говорит о полемике. Если Пушкин хотел возражать Мицкевичу, то его возражения должны были бы следовать за этим указанием, а не начинать собой поэму. Наоборот, предлагая читателю смотреть стихи Мицкевича после ряда вопросов, Пушкин делает эти стихи как бы ответом на свои вопросы. Кроме того, в качестве последнего из примечаний, следующих за основным текстом, это указание фактически завершает поэму. Стихам Мицкевича Пушкин по существу предоставляет последнее слово. В действительности Пушкин не только не полемизирует с Мицкевичем, но прямо говорит о невозможности такой полемики. Ибо не Мицкевич несет ответственность за" взгляды, выраженные в "Памятнике Петра Великого". Пушкин говорит об описании "в Мицкевиче", как он сказал бы, "в какой-то книге, в таком-то издании, в таком-то сборнике" и т. п. Описание памятника "заимствовано из Рубана - как замечает сам Мицкевич". В своем стихотворении Мицкевич не упоминает о Рубане. Только в примечании к одному из стихов он указывает, что этот стих "переведен из одного русского поэта, имени которого я не помню". Пушкин сам берет на себя труд восстановить это забытое имя, принадлежащее второстепенному литератору XVIII века. Почему такое внимание к Рубану, бездарность которого во времена Пушкина была почти столь же общепризнанной, как и бездарность Хвостова? Как указывают комментаторы "Дзядов" и "Медного всадника", здесь имеется в виду следующее четверостишие Рубана: Нерукотворная здесь росская гора, Вняв гласу божию из уст Екатерины, Прешла во град Петров чрез невские пучины И пала под стопы Великого Петра. ("Надпись к камню, назначенному для подножия статуи Петра Великого", 1770 г.) С этой надписью можно связать не только отмеченный Мицкевичем стих, но и полтора предшествующих. О гранитном пьедестале здесь говорится: "Он по слову государыни плывет по морю, и бежит по земле, и падает в городе навзничь перед Царицей". Этого, однако, совершенно недостаточно, чтобы го- стр. 95 -------------------------------------------------------------------------------- ворить о заимствованном описании. У Рубана описания памятника вообще нет, так как его "надпись" сочинена до сооружения памятника и относится лишь к пьедесталу. Только эта деталь могла быть заимствована, но гневная филиппика против Петра, завершающаяся пророчеством о грядущем восходе солнца свободы, никакого отношения к Рубану не имеет. Если Пушкин называет "описанием памятника в Мицкевиче" только то, что взято у Рубана, ему достаточно было сослаться на первоисточник. Вопрос о полемике с Мицкевичем в этом случае отпадает. Если же Пушкин действительно хочет спорить с Мицкевичем о Петре, то почему же вместо того, чтобы возражать, он тратит время и место на установление источников, откуда Мицкевич заимствует второстепенные детали? Ответ здесь может быть только один. Пушкину нужно указать читателю на то, что описание памятника действительно заимствовано и что Мицкевич сам говорит, откуда он взял это описание. Вместе с тем Пушкин не может прямо назвать того, на кого ссылается автор "Памятника Петра Великого", и причину этого умолчания понять нетрудно. То, что этот не названный источник мог кое-чем воспользоваться у Рубана, служит для Пушкина поводом дать ложный адрес на случай цензурных осложнений, а может быть, и в качестве намека, что этот источник знаком Пушкину лучше, чем самому Мицкевичу. Пушкин, очевидно, рассчитывает на проницательного читателя, которому смысл всей этой маскировки будет совершенно ясен. Дело в том, что в стихотворении Мицкевича, кроме приведенного выше описания памятника, имеется еще вступление из пятнадцати стихов. Когда речь идет о "Медном всаднике", эти вступительные стихи обычно не упоминаются, но их часто цитируют в тех случаях, когда говорят о дружбе, связывавшей двух великих славянских поэтов. Ибо не подлежит сомнению, что те двое под одним плащом, о которых здесь рассказывается, - это Мицкевич и Пушкин. Вот эти стихи: Шел дождь. Укрывшись под одним плащом, Стояли двое в сумраке ночном. Один, гонимый царским произволом, Сын Запада, безвестный был пришлец; Другой был русский, вольности певец, Будивший Север пламенным глаголом. Хоть встретились немного дней назад, Но речь вели они, как с братом брат. Их души вознеслись над всем земным. Так две скалы, разделены стремниной, Встречаются под небом голубым, Клонясь к вершине дружеской вершиной, И ропот волн вверху не слышен им. Гость молча озирал Петров колосс, И русский гений тихо произнес... (Перевод В. Левша) -------------------------------------------------------------------------------- 1 Предположение, что Мицкевич имеет здесь в виду не Пушкина, а Рылеева, не заслуживает серьезного рассмотрения. См. М. Цявловский, "Он между нами жил" (По поводу статьи В. Ледницкого), сб. "Пушкин. 1834 год", "Пушкинское общество", Л. 1934, примеч. на стр. 83 - 84. Ледницкий, выдвинувший эту гипотезу в 1926 году, впоследствии от нее отказался. См. W. Lednicki, "Pushkin's "Bronze Horseman", Berkeley and Los Angeles, 1955, pp. !26 - 28. стр. 96 -------------------------------------------------------------------------------- Далее следуют кавычки, в которые взято в качестве речи русского поэта все, что говорится о статуе Петра, вплоть до заключительных слов о водопаде тирании, после которых кавычки закрываются и стихотворение на этом заканчивается. Никаких собственных высказываний Мицкевича здесь нет. Он только "молча озирал Петров колосс". Теперь решение задачи в наших руках. Мы можем, подставляя в пушкинское примечание найденное нами значение неизвестного, расшифровать это примечание следующим образом: "Смотри описание памятника в Мицкевиче. Оно заимствовано у меня". Мог ли Пушкин в произведении, которое он надеялся провести через цензуру, выразиться яснее? Никто не заставлял Пушкина ссылаться на эти стихи Мицкевича (которые в силу цензурных условий большинству читателей не могли быть известны), и никто не мешал русскому поэту отказаться от этой тираноборческой речи, вложенной Мицкевичем в его уста. Именно с этого должен был начать Пушкин, если он хотел дать отповедь Мицкевичу. Ссылка, сделанная Пушкиным без всяких оговорок, может означать только то, что он подписывается под этой речью и, более того, включает ее в поэму в качестве составной части. Только такое включение раскрывает нам подлинное звучание "Медного всадника". Пламенные строки, скрытые за скупыми словами примечания, рассказывают, в чем заключалось страшное прояснение мысли Евгения, и придают его угрозе (которая оказывается после предсказания о грядущем восходе солнца свободы) такую силу, что никакой топот и грохот, никакое тяжело-звонкое скаканье заглушить эту угрозу уже не сможет. Если в "Медном всаднике" имеется спор с Мицкевичем, то он, вопреки обычному мнению и в соответствии с буквальным значением пушкинских примечаний, может относиться лишь к другому из упоминаемых Пушкиным стихотворений - "Олешкевич". С этим стихотворением исследователи, говорящие о полемической направленности "Медного всадника", устанавливают только тематическую связь. Но у Мицкевича Олешкевич, пророчествуя о гибели "нового Вавилона", уже слышит, как вихри подняли головы, "сели на волны, сняли с них оковы"; "уж морская пучина разнуздана, лягается и грызет ледяные удила", "еще лишь одна цепь удерживает. Но скоро ее раскуют... слышу удары молотов..." Трезво оценивая русскую действительность, Пушкин понимает, что стихийное возмущение не в силах сокрушить твердыню "нового Вавилона". Лишь такой смысл могут иметь слова: "Жаль только, что описание его не точно... Наше описание вернее, хотя в нем и нет ярких красок польского поэта". Противопоставляя ярким краскам польского романтика свое более верное описание, Пушкин, однако, не отказывается ни от сочувствия революции, ни от веры в ее грядущее торжество, о чем он говорил Мицкевичу перед статуей "кнутодержавного царя". Опубликование этой речи за пределами цензуры сыграло решающую роль в создании "Медного всадника". Рассказав о встрече у памятника, Мицкевич дал Пушкину возможность замаскировать основную мысль своей "петербургской повести". Именно этим обусловлены отличия "загадочного" "Медного всадника" от начатого до знакомства с третьей частью "Дзядов" "Езерского". Только благодаря Мицкевичу Пушкин смог сказать, что он, как Арион, "гимны прежние поет". стр. 97 -------------------------------------------------------------------------------- Уже после того, как, несмотря на всю маскировку, "Медному всаднику" не удалось преодолеть цензурный барьер, "таинственный певец" сделал новую попытку в еще более "таинственной" форме воспользоваться стихами Мицкевича, чтобы напомнить о своих "прежних гимнах". Это едва ли не единственное стихотворение Пушкина, написанное в 1834 году, - "Он между нами жил...". Стихотворение осталось незаконченным. Пушкину, очевидно, не удалось найти заключительную формулу, которая резюмировала бы как явный, так и скрытый смысл стихотворения. Внешне это стихотворение уже определенно направлено против Мицкевича, но "знакомый голое "злобного поэта" ссылается на Пушкина, как на своего единомышленника, а Пушкин не только не отрекается от приписываемых ему Мицкевичем слов, но прямо признается, что С ним Делились мы и чистыми мечтами И песнями... И такое признание делается после того, как Мицкевич рассказал, какими Мечтами делился с ним Пушкин! 9 Каким образом произведение, где художественное мастерство Пушкина достигло одной из вершин, несмотря на это мастерство, оказалось понятым наоборот? Ближайшая причина этого тяжелого историко-литературного недоразумения заключается в том, что непосредственного читательского восприятия этой поэмы никогда не было. Возражения Николая I, на первый взгляд, не слишком многочисленные и значительные, были достаточны, чтобы заставить Пушкина отказаться от мысли приспособить "Медного всадника" к требованиям цензуры. Только после смерти Пушкина эту задачу взял на себя Жуковский, переделавший поэму для печати, Изданный им текст, никак не соответствовавший авторскому намерению, определил оценку Белинского, в свою очередь определившую традиционное понимание, которое, войдя во все учебники для средней и высшей школы, оказало решающее влияние на широкие массы читателей. Превращению повести Пушкина в "гимн" содействовали, может быть, не столько пропуски (Белинский все же знал или догадывался, что "недостает слов, обращенных Евгением к монументу"), сколько замены "кумира" "гигантом" и "горделивого истукана" "дивным русским великаном". Жуковскому, а не Пушкину обязаны своим возникновением известные слова Белинского; "При взгляде на великана, гордо и неколебимо возносящегося среди всеобщей гибели и разрушения... мы... сознаемся, что этот бронзовый гигант не мог уберечь участи индивидуальностей, обеспечивая участь народа и государства..." Подчиняясь грандиозному образу, написанному Жуковским поверх пушкинской картины, Белинский забывает, что об "обеспечении участи народа" нет ни слова в поэме (где, наоборот, участь эта представлена в самом жалком виде} и что речь в ней идет не об "идее государства" в духе Гегеля, а о том государстве, с которым Пушкину приходилось иметь дело в России в 1833 году. Но ошибку, простительную у Белинского, нельзя прощать советским литературо- стр. 98 -------------------------------------------------------------------------------- ведам, упорно продолжающим приписывать Пушкину идеалистическую концепцию государства, которой у него не было. Традиция, возникшая на основе искаженной редакции поэмы, сохранились и после того, как подлинный пушкинский текст был восстановлен. Процесс восстановления текста затянулся на многие десятилетия, а каждая ступень его сама по себе как будто бы не вносила существенных изменений в общую картину. Верному пониманию идейной концепции Пушкина препятствовало также то, что и в подлинном тексте многое по необходимости было зашифровано. Самое существенное, однако, заключается в сложности самой концепции, диалектически объединяющей противоположные моменты. Эту внутреннюю диалектику чувствовал Белинский, который сквозь все искажения разглядел, что в поэме нет безоговорочного осуждения бедного безумца, что "торжество общего" не исключает "сочувствия к страданию этого частного". Диссонирующая нота, услышанная Белинским в "апофеозе Петра", впоследствии превратилась в своего рода буфер, предохраняющий традиционные воззрения. Те, кто видят, что содержание "петербургской повести" не исчерпывается прославлением государства, но не могут отказаться от представления о "гимне", говорят о сочувствии Евгению, о праве "маленького человека" на счастье и даже на протест, но... Это часто встречающееся "но", направленное прямо противоположно тому "но", которое действительно есть у Пушкина, переносит центр тяжести на вступление и придает ему большее значение, чем самой повести. Диалектика Пушкина состоит не в том, что он ради отвлеченной идеи преодолевает сочувствие к естественным человеческим стремлениям или же в недоумении останавливается перед трагическими противоречиями действительности. Он знает, что воплощенное в медном истукане государство было исторически необходимым, но та же историческая необходимость требует теперь его уничтожения. История разрушает то, что вначале представлялось "неколебимым", но этот начальный момент, отделенный от всего последующего, стал той опорой, которую мистифицирующая интерпретация, превратившая поэму в апологию самодержавия, нашла в самой поэме. Хотя уже в 80-х годах В. Спасович писал о том, что в последнем из примечаний к "Медному всаднику" Пушкин отсылает читателя к своим собственным словам1, это указание не смогло поколебать традиционных представлений. Слишком большим казалось противоречие между взглядами, выраженными в "Памятнике Петра Великого", и Той оценкой деятельности Петра, которая многократно была высказана в собственных произведениях Пушкина. Поэтому предпочли не поверить ни Мицкевичу, ни самому Пушкину и, вопреки совершенно ясному смыслу примечания, искать здесь полемику, противопоставление пушкинских взглядов взглядам польского поэта. Спасович увидел в стихотворении Мицкевича свидетельство изменения пушкинской оценки, произошедшего, очевидно, еще до отъезда Мицкевича из России в 1829 году. Такое допущение является, конечно, слабым пунктом позиции Спасовича. Мы не видим, чтобы в 30-х годах отношение Пушкина к Петру как-то существенно изменилось; более того, мы не видим этого изменения и в самом "Медном всаднике", прямо -------------------------------------------------------------------------------- 1 См. В. Д. Спасович, Пушкин и Мицкевич у памятника Петра Великого, "Вестник Европы", 1887, N 4, (перепечатано в т. II Сочинений В. Д. Спасовича, СПб. 1889, стр. 223 - 290). стр. 99 -------------------------------------------------------------------------------- начинающемся с "великих дум" Петра. И, конечно, это вступление представляет собой не только маскировку для цензуры, как полагал Спасович. Если все собственные имена в "петербургской повести" заставляют читателя вспоминать прежние пушкинские произведения, то не следует забывать, что имя Петра также входит в этот ряд и что среди прочих реминисценций мы находим в "Медном всаднике" весьма знаменательные отголоски "Полтавы". Прямая цитата из "Полтавы" - "Прошло сто лет" - связывает между собой две части пушкинской "Петриады", но то, что в "Полтаве" было в эпилоге, в "Медном всаднике" переходит во вступление. Это различие как нельзя лучше выражает соотношение обеих поэм, из которых вторая представляет собой как бы расширенный эпилог к первой, или, наоборот, в "Полтаве" можно видеть громадное вступление к "Медному всаднику". Протекшие сто лет разрешают кажущееся противоречие между оценками. Тогда - "была та смутная пора", теперь - "была ужасная пора". В "Полтаве" Петр был "ужасен", но вместе с тем и "прекрасен", теперь он только "ужасен", и именно потому, что перед нами уже не Петр, а "окаменевший" результат его деятельности - вознесшийся "пышно, горделиво" город с гранитными берегами и чугунными оградами и в нем - горделивый истукан, неколебимо возвышающийся над стихиями и человеческими горестями. Не к Петру, а к "кумиру" обращена угроза Евгения, и о нем же говорит Пушкин как о замерзшем водопаде тирании. Живой Петр сам был сродни свободным стихиям - "он весь как божия гроза"; теперь "побежденная стихия" призывается не "тревожить вечный сон Петра" (курсив мой. - М. Х.), призывается тщетно, ибо потомок Петра вынужден меланхолически признать, что С божией стихией Царям не совладеть. В "Медном всаднике" Пушкин с наибольшей полнотой выразил свое отношение к деятельности Петра, по самому своему существу глубоко противоречивой. Противоречивость эта заключается не в том, что одни стороны Петра привлекают Пушкина, другие же - отталкивают, а в том, что "воплощенная революция", как называл Петра Пушкин ("О дворянстве"), была в то же время окончательной победой самодержавия. Сметая аристократию происхождения, она выдвинула аристократию чина - "средство тирании иди скорее... деспотизма". Так из "божией грозы" возникает "кумир", и "огромный Памятник", воздвигнутый "героем Полтавы" "в гражданстве северной державы", превращается в "медного всадника", в "горделивого истукана", которому с полным правом угрожают обломки родов, униженных Петром и его наследниками. Вместе с тем именно петровское преобразование было предпосылкой превращения боярских потомков, лишенных власти и поместий, но сохранивших "независимость и честь", - в революционное третье сословие. Рядом с горделивым истуканом и побежденной стихией в лице Евгения возникает новая сила, и в этом смысл его угрозы. Предсказывая "истукану" гибель, Пушкин, конечно, думает не о возврате к допетровским временам. Наоборот, грядущая революция, о которой он говорил Мицкевичу, должна быть истинным продолжением дела Петра, ибо заключительные слова "русского поэта" возвращают к открывающим поэму великим думам Петра об окне в Европу. Пушкин понимал значение гигантского шага вперед, сделанного Россией при Петре, но созданное Петром государ- стр. 100 -------------------------------------------------------------------------------- ство, сыграв свою роль, превратилось в оковы для дальнейшего движения, в "замерзший водопад", который должен быть растоплен солнцем свободы. Среди изощренных приемов, при помощи которых Пушкин раскрывает то, что он не мог сказать прямо, особое значение приобретают примечания, подчеркивающие все основные моменты его идейной концепции (начиная с "окна в Европу"). Вынесенные в конец поэмы, они образуют как бы сжатое выражение пушкинской мысли, переходящей от панегирика Петру к разрушению его кумира. Пора покончить с нелепым представлением, что тогда, когда декабристы разбудили Герцена, величайший русский поэт погрузился в сон. Пушкин не всегда был последователен, и Николаю I в начале своего царствования удалось внушить ему некоторые иллюзии относительно своей личности, в частности, параллель с Петром I. Но ко времени создания "Медного всадника" в Николае уже давно для Пушкина было "beaucoup de praporchique... et un peu du Pierre le Grand" ("много от прапорщика... и немного от Петра Великого"; см. запись в "Дневнике" Пушкина от 21 мая 1834 года). Основная позиция Пушкина - та же, что и Герцена. В "Медном всаднике" запечатлен заключительный период дворянской революционности, переходный период между разгромом декабрьского движения и выходом на революционную арену разночинцев. Превращая Евгения в мелкого чиновника, Пушкин уже пророчески предсказывает следующий этап русской революции. В мрачную эпоху, последовавшую за 1825 годом, когда, по выражению Салтыкова-Щедрина, литературная деятельность перестала быть доступною даже для архивариусов, Герцен смог найти для себя выход в эмиграции и в создании за границами Российской империи свободной русской печати. Для Пушкина этот выход был закрыт. Все попытки его получить разрешение на выезд из России встречали решительный отказ. Его лишили даже возможности уйти в отставку и осуществить идеал "сам большой, не царедворец". Всюду он слышал за собой тяжело-звонкое скаканье. Все, что ему оставалось, - это завершить жизнь трагической дуэлью. Но за три года до смерти он создал произведение, подводящее по существу итог его поэтической деятельности, где ненависть к "железной стопе" владыки Севера - именно этот смысл имеет заглавие "Медный всадник" - выражена с такой силой, что рядом с ним бледнеют все вольнолюбивые стихи ранних лет. стр. 101