(Заметки о творчестве Сергея Антонова) По-разному складываются литературные судьбы. Есть судьбы легкие, радужные, удачливые. Есть трудные, крутые, "кряжистые". Одних писателей критика встречает дружными похвалами, других - ожесточенными спорами, третьих - равнодушным молчанием. Каждая из литературных судеб чем-то поучительна, чем-то интересна. Одни писатели обгоняют время, идут наперекор всему. Другие - отстают, плетутся в хвосте. И есть такие, что идут вровень с временем, не отставая от него, но и не стремясь обогнать. С. Антонов всегда шел вровень с временем. С самого начала он заявил себя писателем "современной темы". И остался верен ей в дальнейшем. Разумеется, писатель не топтался на одном месте: общество наше развивалось, изменялась атмосфера общественной жизни, изменялось и творчество С. Антонова. Вот почему его творческий путь оказался весьма показательным: в нем, как в капле дистиллированной воды, очищенной от всех "посторонних" примесей, проявились некоторые общие закономерности нашего литературного развития в послевоенные годы. 1. "ЖИЗНЬ, ИНТЕРЕСНАЯ В САМЫХ СВОИХ МЕЛОЧАХ" Антонов получил путевку в литературу в качестве художника, умеющего увлекательно говорить об обыденном. Открыв нам самую близкую близь, заставил оглянуться окрест себя. По ближним дорогам шли его машины... В пристальной точности и спокойном стр. 12 -------------------------------------------------------------------------------- уважении к обыкновенному состояла "тайна" почти физического ощущения свежести, которое сразу отличило С. Антонова. Эту особенность дарования С. Антонова, пожалуй, точнее и тоньше других определил А. Макаров ("Знамя", 1950, N 12, "Поэзия обыкновенной жизни"): "...скромные картинки повседневной жизни, тончайшие оттенки чувства, игра настроения, диалоги, полные подтекста... В художественной манере Антонова пленяет умение писать просто неестественно, без нажима и подчеркивания, без попыток поразить воображение эффектностью... Автор изобразил столько лиц, рассказал о стольких явлениях, проявил такое глубокое и верное понимание современного быта, высказал столько интересных мыслей, что другому этого хватило бы на роман..." Основная мысль повести - мысль, "что и будничная повседневность в наших... условиях исполнена поэзии, красоты и неустанного творчества, что даже в своих обычных делах простой советский человек талантлив и удивителен". В статье А. Макарова речь идет о "Поддубенских частушках", но в главных своих положениях она может быть отнесена и к "Весне", "Утром", "Футболу", "По дорогам идут машины", "В трамвае". Проанализируем самый короткий из этих ранних рассказов - "В трамвае". Как всегда у Антонова, подробности обаятельны своей точностью. "Очень похоже!" - непременно подумает читатель (радость узнавания привычного - "нечаянная" радость), прочтя у Антонова, что мокрый снег похож на серые куски постного сахара; обязательно вспомнит, что у сырой шерсти острый и свежий запах. Живо представит себе очень юную девушку в пуховом платке по тому "внутреннему жесту", который нашел для нее писатель: "...быстро, как по жердочке через ручей, прошла между пустыми скамейками". А теперь попробуем, выведя рассказ из литературного ряда, соотнести его с собственным жизненным опытом. Сразу бросится в глаза, что Павел, герой рассказа, слишком инфантилен для своих шестнадцати лет, особенно если учесть время действия- 1948 год. Думая о доме в Вышнем Волочке, он прежде всего вспоминает комод, потому что мать туда прятала конфеты! Да и чувство, которое вызывает у него незнакомая девушка, покажется нам несколько дистиллированным, его жизнь - прозрачной и сладенькой, как карамелька. В самом деле, стоит Павлу чего-нибудь пожелать - и все немедленно исполняется, - "по щучьему велению". Не успел попросить мастера, чтобы перевели его на взрослый станок, как оказывается - мастер и без его просьбы о нем позаботился. Нечто похожее в "Весне": только Нюша решит, что газик все-таки проедет, хотя дорога не просохла и "сел" аккумулятор, - и газик в самом деле преодолевает все препятствия, несмотря на испорченный аккумулятор. Вообще в ранних рассказах Антонова конфликт чаще всего стр. 13 -------------------------------------------------------------------------------- основан, на недоразумении, которое рано или поздно устраняется, вернее, разъясняется. По недоразумению ссорится Нюша с Василием Карповичем в "Весне", недоразумение чуть не разлучило героев рассказа "Утром", то же в "Библиотекарше". Казалось бы, это противоестественно для" человека, прошедшего войну, но именно военные рассказы Антонова удивляют нас глухотой к драматическим сторонам жизни. ...Предельно драматическая ситуация. Самый конец войны. Взвод регулировщиков. На огонек заходит "чужой" капитан. В разговоры не вступает, курит, думает о чем-то глубоко своем. А старшина рассказывает очередную "байку" о бабе-командире, погибшей совсем недавно. Антонов дает нам понять, что в женщине этой капитан узнает близкого человека ("У шлагбаума"). А нас не волнует, не трогает это трагическое совпадение, во всяком случае гораздо меньше, чем неудачная попытка инженер-майора Юрцева сделать письменное предложение своей молоденькой подчиненной ("Перед отъездом"). Почему? Да потому, что Антонов - человек доброго и веселого таланта, из тех, для кого "трагическая подоснова мира" открывается поздно и случайно, в ситуации, требующей "дара трагедии", вял и рассудочен. Антонов писал о частушках: "И все самое грустное, самое печальное, о чем поется в "страданиях", мотив этот окрашивает в легкие, смешливые тона, и совсем не удивляешься, когда девушка, напевающая о близкой разлуке с милым, пускается в пляс, и, раскрыв, словно для объятий, руки, выбивает частую дробь каблуками". Однако ранний С. Антонов гоже обладает способностью окрашивать в легкие смешливые тона "самое грустное", "самое печальное". Девичье горе - непрочное горе, - любит повторять Антонов, не замечая, что он сам как-то обходит сложности жизни. В одном из писем о рассказе С. Антонов, вспоминая, как сложился у него замысел "Поддубенских частушек", рассказал о девушке, которая "подсказала" ему Наташу - главную героиню "Поддубенских частушек", существо обаятельное и светлое: "...на почве общей любви к частушкам, я познакомился с нянюшкой колхозных яслей, Это была белокурая девушка с ярко-голубыми глазами. Запевала она как-то внезапно, без подготовки, неожиданно, словно кукарекала. Набор частушек был печальный... Судьба забросила ее на Украину откуда-то из певучих областей Средней России, кажется, из-под Рязани. Жила она на "квартире", тосковала по родной деревне. Отец и мать ее погибли во время войны, да и на ней самой война оставила отметину: нога ее была перебита осколком мины. В присутствии парней девушка безуспешно пыталась скрыть свою хромоту. Деревенские жинки жалели ее, за глаза называли "убогонькой" и не осуждали, когда она пила водку". Но напрасно вы будете искать в "Поддубенских частушках" хотя бы намек на трудную судьбу героини. Ничего не осталось от "колхозной нянюшки", кроме голубых глаз да белокурых волос. Да, предмет увлечения писателя - "жизнь интересная в самых своих мело- стр. 14 -------------------------------------------------------------------------------- чах", но мелочи эти, как камешки для мозаик, Антонов выбирает только светлых и радостных тонов, оттого-то и. в нарисованных им "скромных картинках повседневной жизни" небо - не небо, а "сплошное голубое сияние", а герои похожи на "молодые деревца", "спокойно принимающие счастье расти под этим чистым, бесконечно синим небом". Посмотрите, с какой легкостью развязывает Антонов "любовный конфликт" в "Поддубенских частушках"! Люба сама затевает образцово-показательное выяснение отношений: "- Дело в том, Сеня, что это у тебя не настоящее. У тебя есть что-то на сердце, что ты прячешь от меня, да и от себя. ...Ты не любишь меня..." Не менее активно демонстрирует свое благородство Семен, устраивая Наташе свидания с влюбленным в нее Гришей. Как связать эти демонстрации благородства с тем впечатлением, которое оставляет Люба, когда мы "'впервые видим ее скуластое, темное, широкое лицо? Так ли просто уступит она Семена (вспомним тетю Лушу) голубоглазой Наташке, у которой и без него кавалеров хоть отбавляй? Но как только страсти разгораются, Антонов тут же переходит на частушечный мотив и тем самым снимает возможность драматического разрешения. Повесть кончается любопытной частушкой: То в Тамбове, то в Мытищах Наша Валька счастье ищет. А чего его искать - До него - рукой достать! В уверенности, что до счастья - рукой достать, пребывают все герои раннего Антонова. И это придает даже самому удачному, самому поэтичному его произведению той поры - "Поддубенским частушкам" идиллический оттенок. О трудностях тех лет Антонов словно бы не говорит, а проговаривается. Вот, например, описание колхозного сада, спаленного и порубленного немцами, в повести "Лена" (1948): "А была деревня Шомушки до войны дворов на сто, вся в яблоневых садах; одним концом упиралась она в реку, а другим тянулась вплоть до изволока. Фашисты спалили весь левый порядок и половину правого, а яблони кое-где остались, и прошлой осенью страшно было слышать, как по ночам в заброшенных пустырях стукается оземь, падает белый налив". Эти падающие наземь яблоки в пожженных садах как лирическая тема независимо от сюжетных перипетий существует в повести, так же, как и те подробности, живые и верные, по которым мы сейчас, спустя почти пятнадцать лет, "реконструируем" время: "Вам надо двадцать пять тонн навоза на гектар. А ваши двадцать коров...", "Лена пристала к Анисиму, чтобы он сплел кузова, и вся бригада стала разносить сыпец на себе, прикрепив эти ку- стр. 15 -------------------------------------------------------------------------------- зова на спину...". "В прошлом году хлеба пожгла засуха, и у некоторых колхозников в сусеках к весне ничего не было", "Вечор она им по конфетине дала, так Огарушек... половину съел и половину в бумажку завернул - на другой, говорит, раз..." Уехал "ухажер" Лены. Вот как она объясняет это Дементьеву: "Да он не от меня уехал... Голодно стало". Правда, "мелочи" эти, разбросанные по всей повести, мало заметны, не существенны, так как находятся вне замысла, вне сюжета. Но именно они свидетельствуют, что пристальное внимание к подробностям современного быта еще даст свои результаты, как только С. Антонов сумеет осмыслить их. В результате действительность в ранних произведениях С. Антонова оказывается постоянно повернутой к нам своей "нарядной стороной". А это не могло не создавать впечатления однообразия и даже какой-то неполной правды. Впрочем, пристрастие к голубым и розовым краскам объясняется не просто индивидуальными особенностями художественного зрения писателя, его "дальтонизмом". И в "Весне", и в "Лене", и в "Поддубенских частушках" не могли не найти отражения заблуждения и догмы времени. Столкновение непосредственного опыта писателя с общими представлениями о том, какою должна быть наша жизнь, власть этих общих представлений и отсюда недоверие к собственному опыту, к самостоятельному исследованию - беда не одного С. Антонова, но многих его "товарищей по оружию"... В какой-то мере в творчестве С. Антонова нашла своеобразное преломление пресловутая теория бесконфликтности. Антонов принял ее как рекомендацию изображать одни светлые, положительные стороны жизни тем более охотно, что, занятый поисками "новой красоты человеческой", писатель, естественно, обращал внимание прежде всего на хорошее и светлое. Но если бы главным достоинством писателя С. Антонова осталось "верное понимание современного быта", а его философские искания так бы и остановились на удивлении и восхищении обыкновенным человеком, Антонов не стал бы Антоновым - активным участником "строительства душ". От удивления "новой красотой человеческой" Антонов приходит к мысли о необходимости борьбы за эту новую красоту, к сознанию личной ответственности писателя за судьбу обыкновенного человека, который, к сожалению, бывает не только талантливым и удивительным. Но для этого необходимо было не только отчетливо видеть, как обыкновенное переходит в необыкновенное, "удивительное", но и знать, где кончается обычное, обыденное и начинается обывательское. Первой попыткой в этом направлении, хотя и не вполне удавшейся, был рассказ 1948 года "Станция Щеглово". ...Тихо живет станция Щеглово. По обе стороны от путей - лес. Влажно пахнет грибами. До ближайшей деревни шестнадцать километров. А на станции всего жителей девять человек. Казалось бы, стр. 16 -------------------------------------------------------------------------------- завыть волком, страстно позавидовать поездам, что не останавливаясь проходят мимо, огромным товарным составам, везущим уголь, блестящий на солнце, трубы, арматуру, грузовики, глыбы облицовочного мрамора, "похожего на волны застывшего моря". Каждый состав приходит из другой жизни и уходит в другую жизнь: на станции Щеглово не нужны ни трубы, ни арматура, ни глыбы мрамора... Но для начальника станции Василия Ивановича Щеглово - предел мечтаний. Переведенный на сортировочную, где формируются эти самые составы с блестящим углем, он тяготится шумом и суетой ("нервная работа") и мечтает о тихой станции Щеглово: "...поставить бы домик на две комнаты, окнами в сад, да так, чтобы ветки в стекла упирались, да взять бы Надю...". Мы с удивлением, так же как пятнадцатилетний Коська, сын стрелочника, узнаем, что совсем недавно, - он ведь еще очень молод, - Василию Ивановичу нужно было и кое-что другое: Коська, помогая начальнику собираться, среди его вещей обнаружил... фотоаппарат, камеру футбольного мяча, манок на уток и затрепанную книжку "Как закалялась сталь"! Но все это Василию Ивановичу, так сказать, без надобности: ему бы домик, да садик, да Надю взять. Но Надя, как и поезда, прошла мимо. Выйдя однажды к 44-му пассажирскому, с которым ездила девушка (она проводница), Василий Иванович вместо Нади встретил незнакомую женщину, от нее и узнал, что Надя теперь на каких-то курсах в Москве. Так проходит мимо жизнь, а Василий Иванович, сопротивляясь ей, ибо большая жизнь требует от человека многого, отстаивает свое право "хотеть и желать мало". Василий Иванович очень похож и уже не очень похож на традиционных героев С. Антонова. Нет ничего удивительного, что критика обманулась. С. Марголис, например ("Новый мир", 1949, N 9, "Маленькие рассказы о большой жизни"), увидела в этой ситуации нечто прямо противоположное тому, что написал С. Антонов. Оказывается, маленький коллектив станции во главе с Василием Ивановичем живет настолько кипучей, бурной и деятельной жизнью (!), что им некогда "замечать" все "замечательные поезда", "которые идут "мимо"! Итак, исследуя психологию человека, которому мало надо, Антонов столкнулся с необходимостью объяснить, как, почему, в силу каких причин и обстоятельств обыкновенный парень Василий, футболист и охотник, превращается в обывателя Василия Ивановича. Но не смог этого сделать и сослался на "человеческую природу": мало ли чего не бывает. В "Дождях" С. Антонов берет ту же проблему, но уже в социальном, а не "чисто психологическом" аспекте. Начальник Валентины Георгиевны Иван Семенович за долгие годы совместной службы сделал из нее идеальную секретаршу, приспособив к нуждам своей канцелярии ее мягкую, добрую, но пустую душу, уничтожил в ней всякую потребность к творчеству, стр. 17 -------------------------------------------------------------------------------- самостоятельности. Но вот меняются обстоятельства, Иван Семенович вызван в Москву, руководителем стройки становится Непейвода - человек живой и широкий, и, чтобы работать в новых условиях, Валентине Георгиевне нужны как раз те качества, которые так мешали Ивану Семеновичу: деятельная самостоятельность, инициатива и творчество. Казалось бы, взять, да и измениться Валентине Георгиевне. Ан нет! Долгие годы совместной службы с Иваном Семеновичем не прошли бесследно, в психологии Валентины Георгиевны произошли необратимые изменения... Если не считать "Станцию Щеглове", "Дожди" - первое произведение С. Антонова, вызвавшее серьезное столкновение с критикой. Б. Агапов ("Литературная газета", 27 октября 1951 года, "О жизненной правде") напал на Антонова с позиции якобы "жизненного" опыта ("Может быть, "где-то там" или "где-то тут" и живет еще такая Валентина Георгиевна, однако мне, например, встретить ее не довелось..."), не замечая, что этот "жизненный опыт" полностью подчинен догматическим "представлениям о нашей жизни". Поэтому Б. Агапова и удивило, что "верная идея о всеобщем росте советских людей оборачивается здесь странно: в перл создания возведен рост на столь низких ступенях и столь сам по себе незначительный, что вряд ли изображение такого прогресса является заслугой автора". Однако Антонов и не собирался возводить в "перл создания" роет сознания Валентины Георгиевны, Напротив, изображение несостоявшегося "озарения", исследование причин, в силу которых была уничтожена возможность "роста", и составляют содержание "Дождей". Таких "глухих" критических выступлений в те годы было немало. Критики прикладывали свои схемы к литературным произведениям и, не обращая внимания на то, что схема покороче прокрустова ложа, либо объявляли вопреки фактам, как С. Марголис, что "ложе" впору, либо, как Б. Агапов, на основании несоответствия схеме отказывали произведению в художественной значительности. А между тем, как мы видели на примере "Станции Щеглово" и "Дождей", Антонов учился все более и более доверять своему опыту, или - если употребить его собственное выражение - извлекать идею непосредственно из материала. Антонов уже не ограничивается бытовыми зарисовками, его начинает интересовать социальная сторона тех или иных явлений обыденной жизни. От живописи Антонов постепенно переходит к анализу. Поэтому меняется и объект изображения: уже в "Дождях" Антонова занимает не столько обыкновенный человек в его отношениях с другими обыкновенными людьми, сколько обыкновенный человек в его связях с обществом. Раннему Антонову любовная ситуация нужна была прежде всего для того, чтобы с лучшей стороны показать человека, его душевную красоту и благородство. Теперь же ("Новый сотрудник", 1964) Антонов даже в любовной коллизии пытается увидеть ее социально-общественный смысл. стр. 18 -------------------------------------------------------------------------------- ...В сельхозотделе одного из райкомов появился новый сотрудник-Маша Никитина. Наивное ее обаяние, - кого не тронут оцарапанные локотки и заштопанное школьное платье, - взволновало даже самого неуязвимого человека в районе - секретаря райкома Сухова. А дальше? Ничего не случилось. Сухов великолепно справился с неожиданной влюбленностью - отправил Машу подальше от себя, "на природу", благо об этом она просила сама, и вернулся в семейное лоно. Однако, считает Антонов, даже эта несостоявшаяся любовь открыла в Сухове "клапан" человечности: он посочувствовал своему сослуживцу, осознал свою вину перед женой, которую уже много лет обижал нелюбовью, невниманием. Этого уже достаточно, чтобы рассказ стал художественным произведением, но, очевидно, для того, чтобы он стал значительным художественным произведением, Антонов должен дать нам ответ и еще на один вопрос: почему Сухов так и не осмелился дать волю своему чувству, так испугался его? Но уверенный, что Сухов, каким он его видит и чувствует, поступит именно так, а не иначе, Антонов тем не менее не знает, почему все происходит именно так, а не иначе. В данном случае важно не то, понимал или не понимал автор, когда писал "Нового сотрудника", почему обстоятельства оказались сильнее чувства, овладевшего достаточно смелым человеком, сколько тот факт, что "капитуляция" Сухова воспринимается Антоновым не то чтобы неодобрительно, но с грустным сожалением, как уступка, как отказ от чего-то важного и значительного в себе. Для того чтобы понять роль Антонова в литературе тех лет, его место в литературном процессе, необходимо отчетливо представлять себе характер послевоенной литературы, интересную характеристику которой дал, на мой взгляд, А. Макаров ("Знамя", 1961, N 1, "Серьезная жизнь"). А. Макаров показывает, что в конце 40-х годов исторически исчерпала себя типичная для 20-х и 30-х годов сюжетная ситуация, где "яркость характера", "рост героя", его "положительность" неизменно связывались с исключительностью поведения и так называемым "продвижением по служебной лестнице". Возникновение нового героя, чьи "поиски места в жизни" не сопровождаются "ни его внешним возвышением, ни внешней яркостью биографии", А. Макаров относит к концу 50-х - началу 60-х годов, связывая с именами молодых прозаиков - А. Рекемчука и Г. Калиновского, В. Липатова и В. Аксенова. А между тем С. Антонов первым же своим зрелым рассказом "Весна" (1947) заявил о себе как о певце "рядового труженика", чьи поиски места в жизни никогда не сопровождались ни внешней яркостью биографии, ни служебным возвышением. Позиция С. Антонова - позиция Принципиальной, я бы сказала даже, воинствующей скромности - и сделала, на мой взгляд, таким заметным, таким слышным стр. 19 -------------------------------------------------------------------------------- негромкий голос С. Антонова. Причем, начав с изображения обыкновенного, Антонов, пройдя через период умиления "маленьким" человеком, пришел к осознанию, что проблема простого человека - самая серьезная проблема коммунистического воспитания. Мало того, Антонов показал и тяжесть ответственности, которую несут за судьбу рядового человека не только так или иначе связанные с ним люди, но и общество в целом. Эта проблема занимает С. Антонова и в последующие годы, и это не случайно, Интерес к ней писателя связан не только с его личными поисками и раздумьями, но и с теми очень существенными изменениями, которые происходили в это время в нашей стране. Восстановление ленинских норм, углубление демократизма нашей общественной жизни, огромный рост инициативы народа, более пристальное внимание к нуждам и запросам обыкновенного, рядового человека - все это серьезно повлияло на всю атмосферу последних лет и, в частности, определило дальнейшее направление развития советской литературы. Именно в это время укрепились лучшие традиции нашей литературы, призванной не ограничиваться ролью пассивного "регистратора" и "иллюстратора" событий, но - исследовать реальную жизнь во всей ее сложности и многообразии, во всех ее трудностях и противоречиях. Эту активную исследовательскую роль литературы с новой силой осознает и С. Антонов. Он стремится более глубоко и внимательно вникать в реальную действительность, рисовать точную, правдивую картину деревенской жизни. Все это вместе взятое и подготовило "Дело было в Пенькове" - самую главную пока книгу С. Антонова и самую серьезную по общественному звучанию. 2. В ПОЛЕМИКЕ С САМИМ СОБОЙ "Дело было в Пенькове" напечатано в июньской книжке "Октября" за 1956 год. Повесть интересна не только сама по себе; событием, и показательным, литературной жизни тех лет была и журнальная полемика вокруг нее. До "хроники села Пенькова" Антонов обладал безупречной литературной репутацией. Отдельные "промахи" легко прощались ему. Теперь на Антонова посыпались неожиданные и весьма противоречивые обвинения. Так, Д. Стариков ("Известия, 14 сентября 1956 года, "Детали и характеры") решил, что писателю не хватает "всестороннего знания характеров простых людей" и повесть выиграла, если бы Антонов "глубоко изучил процессы, происходящие в современной деревне, судьбы и характеры людей, которые стали прообразами его героев". Критик увидел в новом произведении Антонова "нехватку мастерства", "жанровую неопределенность", "схематичность" и т. д. стр. 20 -------------------------------------------------------------------------------- В качестве "обвинителя" выступил В. Назаренко ("Нева", 1957, N 1, "Практика типизации"). Он заявил, что Антонов сам выстроил свое Пеньково, и доказал это с помощью циркуля. Нет, не логического, не метафорического - самого обыкновенного циркуля: "Тоня ехала от Ленинграда до Пенькова двое суток в мягком вагоне. Двое суток - примерно две тысячи четыреста километров. Возьмем циркуль, опишем дугу, чтобы узнать, где примерно может быть Пеньково. И увидим, что реального места на карте, которое согласовалось бы с описанным в повести, не найдется. Две тысячи четыреста километров от Ленинграда - это Крым, или Сибирь, или Крайний Север. Но нет в повести характерных признаков этих мест. Пеньково - не в Крыму и не в Сибири. Оно как бы в надземном пространстве"1. Итак, сначала В. Назаренко усомнился, достаточен ли жизненный опыт С. Антонова, а затем, противореча самому себе, предупредил, чтобы тот "не обобщал так уж слепо свои личные впечатления", помня, что это всего лишь "частные наблюдения всего одного человека, который не может быть вездесущим". Но ведь любой писатель - один человек и его наблюдения, при всей их обобщающей силе, - это личные наблюдения, даже если писатель этот Лев Толстой. И если вас интересуют не обобщения и наблюдения художника, а точные цифры, факты и т. д., то, как известно, для этой самой надобности существуют науки - статистика и экономика. Впрочем, дело здесь не в отсутствии элементарной логики. Новой литературе, рожденной широким движением за связь искусства с жизнью народа, в лице В. Назаренко давала "бой" критика, воспитанная на умозрительных построениях теории бесконфликтности. "Нет никакого застоя в селе", - заявляет В. Назаренко, стереотипно повторяя аргументы Б. Агапова, писавшего о "Дождях". "А если я видел?" - настаивают писатель и читатель. "Не верь глазам своим, - советует В. Назаренко, - а для упрочения в своем неверии обратись... да к тем самым общим понятиям о том, какой должна быть наша жизнь". Но является ли повесть Антонова, как уверяет В. Назаренко, изображением "безысходного застоя в селе"? Не зря Е. Стариковой ("Знамя", 1956, N 10, "В поисках нового") она показалась недостаточно серьезным произведением, разрешение конфликта в ней - мнимым, умиротворение - необоснованным, способы, которые Антонов якобы предлагает для разрешения противоречий в жизни современной деревни, - "культуртрегерством". Итак, если верить В. Назаренко, "Дело было в Пенькове"- произведение, преувеличивающее реальные трудности, которые, конечно же, имели место, и поэтому в основе своей неверное и т. д. Если же согласиться с аргументацией Е. Стариковой, при- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Отвечая В. Назаренко, Антонов вынужден был объяснить, что Пенькою находится не в "надземном пространстве", а в Пермской области, и до него ехать в самом деле двое суток, если пользоваться не всесильным циркулем, а всеми видами транспорта, включая "пересадки" и путешествия в телеге. стр. 21 -------------------------------------------------------------------------------- дется признать, что, хотя Антонов и "направил свой зоркий взгляд на явления сложные, на характеры трудные", все-таки... оказался не на уровне требовании "времени больших ожиданий". К Е. Стариковой с разными оговорками присоединились М. Блинкова ("Литературная газета", 22 сентября 1956 года) и М. Щеглов ("Дружба народов", 1956, N 11, "Что случилось в Пенькове?"), утверждавший, что в повести "почти наглядно сказалось свойственное не одному Антонову противоречие между тем, что видит... чуткое к правде писательское "око", и тем облегченным "осознанием" вещей, которое, вопреки себе, вопреки правде, хочет предложить нам писателю". Что же произошло в селе Пенькове? В самом деле, по сравнению с повестями В. Тендрякова критика Антоновым положения в сельском хозяйстве может показаться, мягко говоря, половинчатой. Да, он - вот где пригодилась ему его зоркость, великолепное знание современного быта - обнаружил вирус болезни, искажающей хозяйственную и культурную жизнь в колхозе "Волна", и нашел верное и точное определение ей - "показуха". И в то же время несколько преждевременно - об этом свидетельствует, в частности, последний, январский Пленум ЦК по вопросам сельского хозяйства - объявил о найденном против нее "противоядии". Болезнь оказалась гораздо более серьезной и затяжной, чем то казалось Антонову в 1956 году. И если бы Антонов в самом деле написал повесть, где решил бы изобразить экономическую жизнь деревни в свете демократических преобразований - а так, например, поняла его замысел Е. Старикова, увидев в повести попытку написать "хронику села Пенькова", - то мы были бы вправе предъявить писателю самые широкие претензии И, в частности, поставить - ему в вину, как то сделала Е. Старикова, увлечение "любовными переживаниями своих героев". Но Антонов и не задумывал хронику хозяйственной и культурной жизни села Пенькова. Он написал умную, живую, очень острую повесть о любви и через любовную ситуацию, через отношения людей показал противоречия в жизни современной деревни. На первый взгляд, в чувстве к Тоне как будто проявляется недовольство Матвея "уровнем культурного развития Ларисы", смутная потребность в чем-то более тонком и поэтичном, чем ее требовательная и нетерпеливая страсть. Но дело не в учености, не в интеллектуальном превосходстве Тони, хотя Антонов иногда и сам настаивает на таком понимании причин разыгравшейся в Пенькове семейной драмы. Думается, причины недовольства Матвея глубже и серьезней, чем отсутствие в Пенькове хорошего клуба. Хороший клуб - это то, что нужно Ларисе. С Матвеем сложнее. Да, конечно, Тоня с ее детским бесстрашием и наивным возмущением всякого рода формализмом ближе Матвею, чем Лариса, для которой так же, как и для Ивана Сав- стр. 22 -------------------------------------------------------------------------------- вича, "показуха" - объективный факт, против нее "не попрешь". Все это, конечно, не могло не сыграть определенной роли. Но не это главное. Главное в Матвее - болезненно ощущаемое сознание своей неполноценности - естественный результат влияния жизни в Пенькове на такую натуру, как Матвей, - талантливую, но слабую, тонкую, но неустойчивую. По мнению всей деревни, он никчемушник, более всех уверен в этом Иван Саввич. Даже влюбленная в Матвея Лариса относится к нему с некоторым покровительством. Все нелепые выходки Матвея, его "художества", включая женитьбу, - все это попытки утвердить себя. По той же причине, по какой он женится на Ларисе, Матвей влюбляется в Тоню. Но для Тони Матвей - авторитет. Трогательная и беззащитная, она нуждается в его покровительстве и защите, и это привязывает к ней Матвея уже всерьез. Чувство к Тоне и чувство Тони к нему возвращают Матвею ощущение полноценности своей личности, которого не дают ему ни его дело, ни общественная жизнь Пенькова, ни бабья преданность Ларисы. Повесть "Дело было в Пенькове" не может быть понята безотносительно к предыдущему творчеству Антонова. В период с 1953 по 1956 год происходят значительные изменения в общественной и хозяйственной жизни нашей страны. И в результате - повышение гражданской активности общества, общего тонуса общественной жизни, так сказать ее температуры, усиление борьбы между новым и старым. Человек в эти годы как бы заново открывает в себе общественного человека - хозяина своей страны, который "за все в ответе". Поэтому, естественно, вечные конфликты - производственные и любовные - воспринимаются прежде всего как конфликты общественные. Все это не могло не найти отражения в новой повести Антонова, художника крайне чуткого к "тону времени". Однако определить степень интенсивности и глубину реакции писателя на новые требования жизни, характер психологических изменений в связи с изменением общественной атмосферы мы можем, очевидно, сравнивая произведения Антонова 1956 года не только и не прежде всего с произведениями В. Тендрякова, П. Нилина или Г. Николаевой, но с ранними произведениями самого Антонова, ибо в повести писатель полемизирует с самим собой периода "Поддубенских частушек". Вспомним, как в "Лене" нам приходилось собирать "по сусекам" детали послевоенного быта, но там они казались ненужными и только здесь нашли свое место. Образ Матвея Морозова, героя новой повести, критики восприняли как нечто неожиданное для Антонова, а между тем это мужской вариант Лены, вариант несколько усиленный и углубленный. Лена озорует так же, как и Матвей, так же, как на Матвея, жалуются на нее люди: "Пока ее нету, все тихо, мирно, а при ней невесть что творится". Но в озорстве Лены Антонов видит только норовистость "первой красавицы", во всяком слу- стр. 23 -------------------------------------------------------------------------------- чае он не дает другого объяснения ее "выходкам", тогда как хулиганство Матвея писатель изображает как естественный результат того, что "Матвею известно, как сильно удалена жизнь в плохом колхозе "Волна" от того, какой ей следует быть" (Н. Бажин, "Полемическая повесть", "Звезда", 1956, N 10). Но именно после "Дела..." нам становится понятней странная девушка Лена, ее злые шутки над влюбленным в нее Дементьевым, ее смешная хвастливая храбрость. В "Поддубенских частушках" словно "спрятан" конфликт повести "Дело было в Пенькове". Так, в "Деле..." глухо говорится, что до объединения колхоз "Волна" был богатым и крепким колхозом. Действие же "Поддубенских частушек" относится к началу "периода укрупнения". Причем изображает его Антонов не как серьезный, нужный, но в то же время новый эксперимент, который может при правильном руководстве принести свои плоды, при других условиях - довести, как, например, пеньковский колхоз, до разорения хозяйства. В этой повести объединение колхозов он преподносит как трогательное торжество; несколько разнообразят его, правда, комедийные разногласия между Поддубками и Синегорьем. Впрочем, пытаясь объяснить себе причины разорения колхоза "Волна", мы вспоминаем не столько трогательные подробности "свадьбы" Поддубков с Синегорьем, сколько председателя колхоза "Победа" Василия Степановича. Уж слишком легко, спокойно решается он на разрушение птицефермы! Мельком упоминает также Антонов, что председатель "Победы" забывал: ему "не только хлеб сеять", но и "культуру поднимать". Но все эти наблюдения в 1950 году Антонову не пригодились. Его опыт лежал втуне, без применения. И только "Дело было в Пенькове" показало, какой конфликтной, какой взрывчатой силой обладают эти "факты". Антонов много писал о любви. Один из исследователей его творчества верно заметил, что любовь у Антонова не темное иррациональное чувство, которым человек не может управлять ни в какой степени. И вдруг в "Деле..." любовь словно бы вырывается из-под контроля. Ни Тоня, ни Матвей, ни Лариса не могут управлять ею. Вырвавшаяся на волю стихия сама управляет поступками героев. Антонов словно взорвал изнутри благополучный мир "Поддубенских частушек", высмеял идиллию, которую сам для себя когда-то придумал. В новой повести Антонова тоже много поют, хотя, конечно, гораздо меньше, чем в "Поддубенских частушках". Но посмотрите, какую роль играет здесь песня (частушка). Пока все вроде бы благополучно. Тоня постепенно осваивается с работой, присматривается и приспосабливается к пеньковским нравам; Матвей, наконец, утихомирился; Иван Саввич примирился с мыслью породниться с "никчемушником"; Лариса счастлива. И вдруг захмелевший Тятюшкин ни с того ни с сего затягивает на свадьбе совсем не свадебную песню о неверном стр. 24 -------------------------------------------------------------------------------- муже, который привез чужой жене башмачки, а своей - лапти. И эта несвадебная песня как бы предупреждает: что-то должно произойти - непрочна уверенность Ларисы, так же как успокоенность Матвея. И в самом деле, женитьба не образумила Матвея. На виду у всей деревни он "гуляет" с Тоней. Лариса же, не понимая мужа, думает, что вернет его, стоит только унизить, оскорбить и тем уничтожить, устранить "соперницу". И снова звучат частушки. Сильным голосом ведет их Лариса, но как непохожи они на частушечные страдания в "Поддубенских частушках"! Начав со старых, давно известных, Лариса все больше вкладывает в них своего, и все начинают понимать, в чем дело, оглядываться на Тоню. А частушки становятся все более определенными и уничтожающими, а потом и совсем оскорбительными, скабрезными. Но вот, наконец, Лариса понимает, что проиграла. И снова Антонов заставляет играть на себя "страдания": Сорву я веточку, Сорву я витую. Спою про Манечку, Я про убитую. В этих страданиях в самом деле, как заметил один из критиков, писавших о повести, - смесь варварства и поэзии, так же как и в любви Ларисы. Полемичен и конец повести. Критики приняли всерьез заявление Антонова: "Дальше можно было бы написать, как наладилась в Пенькове работа, как вернулся Матвей и увидел своего маленького сынишку, как колхоз "Волна" вышел в передовые". И Антонов в 1950 году, очевидно, не удержался бы от соблазна "добру достойный дать венец" - кончить повесть "завершающим" мажорным аккордом. Но теперь не может, ибо слова: "Неизвестно, каким... вернется Матвей" - самые важные в очень путаной и слабой последней главе "Дела...". Больше всего удивил критиков повести "Дело было в Пенькове" (в этом усмотрели даже некоторое легкомыслие автора) тот факт, что Тоня "вывезла" из нищеты колхоз "Волна". Думается, в этом недоразумении виноват не Антонов, но те постоянные сравнения Тони Глечиковой с Настей Ковшовой, которые невольно напрашивались: уж очень бросалось в глаза внешнее сходство ситуаций! А между тем Антонов не хуже Ивана Саввича знает, что если бы не было решений сентябрьского Пленума, не помогли бы никакие клубы и никакие лекции и долго бы не вылезало Пеньково из нужды. Тоня всего лишь "живая капелька этих мудрых решений", - пишет Антонов. "Капелька", а не сила, которая чудом перевернула хозяйственную жизнь Пенькова. Но эта капелька сыграла роль катализатора: не принимая активного участия в реакции, она ускорила ее. Но на чем все же держится мажорное звучание этой совсем не веселой историй,' где главный герой попадает в тюрьму, стр. 25 -------------------------------------------------------------------------------- его жена чуть не становится отравительницей, а милая девушка растеряла все свои иллюзии? Сам Антонов пытается увидеть залог будущих счастливых перемен в том, что Иван Саввич... "улыбнулся Тоне" в знак примирения. Однако надежду вселяют нам вовсе не эти многообещающие улыбки, но прежде всего то обстоятельство, что, хотя нам и неизвестно, каким вернется Матвей, сладится ли его семейная жизнь, Лариса (а в этой женщине живет душа Пенькова) не только не хочет, но и не может жить по-старому. Так, через судьбы героев повести Антонов показал, что исторические перемены, происходящие в стране, вовлекли в движение и далекое Пеньково. Таким образом, повесть свидетельствует о серьезных сдвигах в идейно-эстетических принципах писателя, о более глубоком, чем раньше, подходе к жизни, о начале нового периода в его творчестве. Все это отнюдь не значит, что "Дело было в Пенькове" свободно от противоречий, что те претензии, которые были предъявлены автору М. Щегловым и Е. Стариковой, не имели под собой никакой почвы. Главное противоречие между тем, что видит зоркое к Правде писательское "око", и тем облегченным осознанием вещей, которое вопреки себе хочет предложить нам писатель (именно вопреки себе), сказалось прежде всего в следующем. Значительно раньше, чем его Тоня, Антонов понял: дело не в клубе, не в самообразовании. Необходимо окончательно отказаться от бюрократических методов руководства сельским хозяйством, от тех бессмысленных директив, которые Иван Саввич характеризует так: "Маленькая тоненькая бумажка папиросная, а ты об нее бьешься, бьешься и так и этак, только лоб горит, а больше ничего". И тем не менее Антонов, противореча самому себе, в конце повести повернул так, как будто дело действительно только в клубе и культуре. К повести "Дело было в Пенькове" как бы примыкают рассказы 1956 года: "Возница", "Тетя Луша", "Погубительница" и "Анкета". Все они так или иначе находятся в сфере влияния повести, в большей или меньшей степени дополняя и расширяя ее. Казалось бы, в "Тете Луше" повторяется та же история, что и в "Новом сотруднике". Так же, как и Сухов, тетя Луша сама отказывается от надежды на любовь. Но в этом ее решении нет ничего ни рационального, головного, ни добродетельно-показательного, как, например, в решении одной из героинь "Поддубенских частушек" Любы отказаться от Семена. Только грустная трезвость, только большое сердце да спокойное мужество. О горьких женских судьбах, обездоленных войной, написано великое множество стихотворений и рассказов, но антоновская "Тетя Луша" не теряется среди них. Это одно из самых лучших, самых человечных и зрелых произведений Антонова. В какой-то мере знаменателен рассказ "Анкета"... Во вверенной Семену Ерофеевичу "системе" не хватает инженеров связи, стр. 26 -------------------------------------------------------------------------------- но взять нужного ему специалиста "столоначальник" никак не может решиться - у специалиста анкета не совсем "чистая". "Возьмешь, а потом не оберешься неприятностей, - размышляет Семен Ерофеевич. - Приедет, например, ревизия, поднимет личные дела - вот и неприятность... Понятно, скажут, почему у вас трансформаторы перегорают. Окружили себя негодными людьми, притупилась бдительность. Еще ротозейство пришьют..." Сатирическая заостренность и подчеркнутая злободневность конфликта делают этот рассказ очень близким повести "Дело было в Пенькове", но не так, как "Тетя Луша", не тематически, а эмоционально. "Дело было в Пенькове" и особенно "Анкета" показали, что Антонова уже не удовлетворяет "антоновская" манера ненавязчивых характеристик, акварельной мягкости рисунка: тончайшие оттенки, естественность и поэтичность. "Дело было в Пенькове" и "Анкета" написаны резко, иронично, как рисунок углем. 3. ЕЩЕ НЕ ВЫИГРАННЫЙ БОЙ После "Дела..." и рассказов 1956 года Антонов замолчал, если не считать нескольких "проходных" вещей ("Серебряная свадьба", "Василек" и т. д.). Единственное произведение, опубликованное между 1956 и 1960 годами (в 1960 году появилась "Аленка"), в котором читатель узнал Антонова, был рассказ "Разноцветные камешки" (1959). На первый взгляд, "Разноцветные камешки" написаны в прежней манере. Антонов как бы остановился на распутье, не решив, как же дальше, куда же дальше... Однако в этом рассказе есть и нечто новое. Здесь впервые Антонов решился на изображение не простых чувств и психологических ситуаций. Такой поворот объясняется, на мой взгляд, не только закономерностями творческого развития Антонова, но и тенденцией литературного процесса, тем пристальным интересом к психологии отдельного человека, который характерен для произведений конца 50-х - начала 60-х годов. Тематически "Разноцветные камешки" продолжают начатый в "Дождях", "Станции Щеглово", "Новом сотруднике" разговор о судьбе обыкновенного человека, и потому, естественно, мимо него не могли пройти критики, принявшие участие в дискуссии "Наш современник в жизни и в литературе" ("Вопросы литературы", 1960). Правда, он послужил не столько причиной, сколько поводом для выяснения разногласий. Так, Л. Скорино, В. Панков, Г. Бровман, Д. Николаев сумели найти в "Разноцветных камешках" все необходимые аргументы для доказательства прямо противоположных истин. Л. Скорино видит идею рассказа в том, "что высокие требо- стр. 27 -------------------------------------------------------------------------------- вания, предъявляемые "рядовым людям", - это всего лишь некая "идеальная" схема, которая не выдерживает соприкосновения с обыденной жизнью", что Григорий Афанасьевич со своими "учениями" не нужен ни Павлу, ни Нине: "они вполне удовлетворяются своими маленькими радостями и печалями, своими непритязательными заботами, будничными делами". С ней полемизирует Г. Бровман, "Ничего этого, однако, в рассказе нет! - темпераментно уверяет он нас. Есть почти открыто выраженное сочувствие Григорию Афанасьевичу и в то же время горькое признание того не нового факта, что в интимных отношениях между мужчиной и женщиной... бывает, что и сатана покажется ясным соколом!" Не менее активно от нападок Л. Скорино защищает Г. Бровман и Нину. Г. Бровмана поддержал Д. Николаев: неверно, что предел стремлений Нины - "быстрей обслужить посетителей... На каком основании сие пишется - непонятно. Ничего подобного автор рас сказа не считает, как не считает этого и сама Нина. Ведь в рассказе черным по белому написано: "Поеду в Харьков, поступлю в техникум"... И нетрудно было угадать, о чем она думала чаще всего. Она думала: "Не бойся: тебе не придется краснеть за меня. Вот увидишь: я буду достойной и тебя, и этого прекрасного мира, в который ты вынес меня из огня и праха". Откуда такая разноголосица? Как мы видели, в еще большие крайности впадали критики повести "Дело было в Пенькове", однако спор между В. Назаренко, Д. Стариковым- с одной, Е. Стариковой, М. Блинковой - с другой стороны, шел как бы через голову С. Антонова. И это естественно: в "Деле..." Антонов сознательно отказался от описаний, ситуаций и диалогов, "полных подтекста", наоборот, он "нажимает" и "подчеркивает", вмешивается в повествование, разрушая иллюзию действительно происходящего. Иное дело в "Разноцветных камешках". Рассказ этот не раз заставляет вспоминать слова С. Антонова: "Литература - дело большой тонкости". Ухватиться за частность, забывая об общем плане рассказа, - значит исказить его. ...Самое поразительное, чем отмечены взаимоотношения старого полковника и когда-то спасенной им девушки, - их настроенность на одну волну. Антонов все время подчеркивает, собственно, с этого и начинается рассказ, что Нина отгадывает мысли Григория Афанасьевича и Григорию Афанасьевичу это отнюдь не кажется странным. Помните, как Левин пишет на сукне игрального стола только первые буквы слов, а Кити чудом угадывает мысль? Что же происходит в "Разноцветных камешках"? То же взаимопонимание? Та же близость? Если это так, то мы вправе предъявить Антонову иск: уж слишком он легко и быстро разрушил чудесное "взаимопонима- стр. 28 -------------------------------------------------------------------------------- ние"! Как связать "чуткость лесной птицы", способность Нины угадывать на лету желания и мысли Григория Афанасьевича со следующей сценой (разговор Нины с Павлом, нечаянно подслушанный полковником в день отъезда): "Не велел с вами встречаться... Мы, говорит, не должны... У нас, говорит, будущее... Я даже плакала... Слава богу, с питания снялся... Он так-то хороший дядечка... Чего ему переживать?.. Пусть едет..." Значит, Нина, на лету угадывавшая мысли и желания старого полковника, ничего не поняла? Может быть, это любовь сделала ее глухой и эгоистичной? И прав Бровман, что в интимные отношения мужчины и женщины лучше не вмешиваться, а тем более ждать, что женщина, на которую "нашло", последует доброму совету? Казалось бы, есть даже основания для такого предположения. Так, Антонов пишет: "...состояние, в котором находилась Нина, почти начисто исключало возможность здравых суждений с ее стороны: она воспламенилась внезапно, как будто плеснули бензин в пылающий костер, и второй день ходила как заколдованная". Однако как раз в "заколдованном" состоянии Нина чувствует себя гораздо уверенней, куда более собой, чем в "нормальном". Мало того, она освобождается от того "нервного напряжения", что превращает ее в присутствии полковника в "настороженную птицу", удивительное существо, способное отгадывать мысли. Нина - пока еще всего лишь сосуд, который можно наполнить любым содержимым. И за ее душу, так же как когда-то за душу Валентины Георгиевны в "Дождях", ведется борьба. Казалось бы, полковник почти победил. Это он вдохнул в нее мысль о необходимости учиться, уехать в Харьков. И Нина с радостью согласилась, лишь бы он был доволен. Но это не ее, а его желание, и потому так легко отказывается от поездки в Харьков Нина. И дело вовсе не в том, что нравственные нормы, с которыми подходит Григорий Афанасьевич к Нине, завышены. Терпят поражение вовсе не идеи полковника, недаром Паша предупреждает девушку: "Не смейся, Найле, - мы тоже станем такими...", но терпит поражение его педагогика. Нина едва освоила алфавит, а полковник считает, что этого достаточно, чтобы понять лекцию по философии. Вот почему, сколько бы ни старалась Нина понять полковника, сколько бы ни тянулась к нему, пока она может только заучить "с голоса чужого" песенку на чужом языке. Отсюда и то "невыносимое" напряжение, и тот нервный срыв, который печально завершает их отношения. Нина еще никакая. Ее можно сделать любой, а полковник, вместо того чтобы "строить", выдумывает ее. стр. 29 -------------------------------------------------------------------------------- В силу той же интеллектуальной и эмоциональной неразвитости Нина не может отличить хорошего от дурного в Павле. И дело тут не только в любовном ослеплении, не только в неведении очень молоденькой девушки. Она живет не задумываясь. И вовсе не по причине порочности, но из-за той же душевной неразвитости и вытекающей отсюда нетребовательности. Паша, даже в худшем своем варианте - "первого любовника сезона", нисколько не отталкивает ее. "У нас это называется точно и пошло: "проводить время", - иронизирует над собой Паша, испытывая при этом неловкость и тоску человека, который сам себя обокрал. Для Нины же понятием "проводить время" отношения между мужчиной и женщиной исчерпываются. Рассказывая о Нюркиной беде ("Вон у нас Нюрка. Проводила время с одним отдыхающим. Он ей дал пятьсот рублей на аборт, а она купила пыльник"), Нина повторяет, но совсем с другой, вполне серьезной интонацией, Пашино выражение: "проводила время с одним отдыхающим...". Что будет с Ниной? Окажется ли для нее разочарование нравственным пробуждением? Или она так же, как и Нюрка, купит себе пыльник и утешится? Трудно судить об этом, Антонов оставил свою Нину в таком состоянии, когда с одинаковой вероятностью возможны оба варианта, И хотя полковник знает: бой за Нину, за то, чтобы вывести эту девушку в прекрасный человеческий мир, не кончен, - не только от старого полковника, но и от Павла зависит, что будет с Ниной. Кто такой Павел? Если подходить к Павлу Евгеньевичу с теми мерками, с какими В. Агапов пытался когда-то доказать Антонову, что тот оболгал "маленького" советского человека: "Того и гляди такая тихая секретарша через год-другой кончит заочный институт", если измерять достоинство и "величину" человека только образовательным цензом или производственными показателями, то "тридцатилетний шалун" - большой человек. А между тем видный специалист по меченым атомам, лауреат, научный работник - личность мелкая. Но Антонову важно не просто осудить "пошлые наклонности" Паши, как пишет Д. Николаев, и тем более отразить его "требуху в целях правдоподобия", как утверждает Л. Скорино. И даже не заставить Пашу признаться в собственной убогости. Вообще С. Антонов не удивит вас фантастическим сплетением обстоятельств, сюжетными находками, необычностью героев. "В его рассказах резко бросается в глаза отсутствие "дара свободного изобретательства" (выражение И. Тургенева). Отсюда, очевидно, и самая прямая зависимость писателя от непосредственного опыта, факта, наблюдения. Причем недостаток свободного изобретательства компенсируется у него не только замечательной "слуховой памятью", умением слышать и видеть стр. 30 -------------------------------------------------------------------------------- жизнь, но, хотя, на первый взгляд, это кажется несколько парадоксальным, и способностью проверить "постройку" с помощью "логического циркуля". Антонов вполне отдает себе отчет, для чего в "построенном" им рассказе оставлена та или иная подробность. Первое ощущение - непосредственности, непреднамеренности (вот-де как идет жизнь!), даже фотографичности - обманчиво. В рассказах С. Антонова все продумано, все "не зря". Недаром он любит делать символические акценты, например, недвусмысленная соотнесенность с судьбой Матвея Морозова описания реки Казанки в повести "Дело было в Пенькове": "А река шумела над камнями, капризная, своенравная, в Матвея характером, вилась лесом и полями, то широкая, то такая узкая, что не разъехаться и двум лодкам... К, весне разлилась, натаскала из лесу уйму всякого лома, коряг, стволов и теснится среди них, кипит, сердится. Загородить бы ее плотиной, поставить бы электрическую станцию, дать дело по силам - и успокоится она, уймется, станет приносить пользу..." И тем не менее за редким исключением побудительным толчком к написанию того или иного произведения является непосредственное впечатление, вернее, та сумма впечатлений, в которой писатель "почуял" нечто неслучайное. "Большинство рассказов я начинал, - признается Антонов, - вследствие какого-то непонятного душевного толчка задолго до того, как идея отчетливо возникала в моем сознании. Писание для меня... почти всегда диктуется потребностью глубже осмыслить факты жизни и оформить в сознании тревожащую мысль, идею... Писатель - обыкновенный смертный и не рождает истину, как Зевс Афину, из своей головы. Для приближения к истине нужны длительные сопоставления фактов и душевное напряжение". Обнаружив какую-то черту или чутьем угадав нечто такое в характере героя, что обусловлено или сформировано сегодняшним десятилетием, Антонов начинает исследовать характер. Слово "исследовать" - не метафора. Антонов в самом деле ставит эксперимент: сопоставляя факты, "пробует" характер в разных обстоятельствах до тех пор, пока не разгадает секрет его типичности. В "Разноцветных камешках" Антонов столкнулся с новым для себя характером. И с первой попытки "не взял крепости". Паша непонятен Антонову. Так же, как и старый полковник, он не понимает, откуда такие берутся, откуда берутся люди крупные, если смотреть с одного боку, мелкие - если с другого. Любопытно, что в тот единственный раз, когда Антонов заставляет Пашу "высказать" себя, полковник глохнет, и мы так и не получаем возможности услышать исповедь этого человека. Штурм характера не состоялся. Узнавание не произошло. А между тем "чутьем" Антонов безошибочно определил, что в Павле, в его противоречивости есть нечто не случайное. стр. 31 -------------------------------------------------------------------------------- Анализируя не столько образ, созданный Антоновым, сколько то жизненное явление, которое Антонов им "обозначил", и соотнеся его с Суховым, героем "Нового сотрудника", где впервые Антонов задумался, почему хорошие, "честные люди так бедны, так убоги эмоционально, мы можем понять Павла Григорьевича, героя "Разноцветных камешков", одиннадцать месяцев жизни которого посвящены меченым атомам, а один отпускной - коллекционированию разноцветных камешков и кратковременным романам с наивными "дурочками", на которых не надо слишком тратить себя. В конце концов окажется, что Паша и Сухов - явления родственные. Пашина циничная острота: "В наш атомный век любовь.., как автомашина... Ужасно хочется ее иметь, а заимеешь - хлопот не оберешься", - это доведенная до логического вывода суховская боязнь неприятностей. Отсюда и циничная философия любви "между делом". И если даже Антонов не понял до конца, откуда такие берутся, опасность цинизма для эмоционально и нравственно неразвитых натур для него очевидна. Поэтому для него, как и для Григория Афанасьевича, удары волн о скалы звучат как отзвуки еще не выигранного боя... 4. МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК И БОЛЬШОЕ ДЕЛО" "Аленка" была принята критикой на "ура", не вызвав даже разногласий между "Литературной газетой" и газетой "Литература и жизнь". Полемика, развернувшаяся на страницах последней между В. Панковым и Л. Михайловой, не касается существа дела. А между тем розовато-голубое свечение, видимая бесконфликтность повести - всего лишь оптический обман, вызванный тем, что по сравнению с "Делом..." и "Анкетой", где конфликт подчеркнут и прямо объяснен, в "Аленке" он не то чтобы убран в подтекст, а словно бы нарочито не подчеркнут крупными планами. Поначалу мы даже теряемся в этой разноголосице мнений, подавленные обилием новых впечатлений, вынужденные выслушивать исповеди, затрудняясь определить, кто же прав. Тем более, что каждый из пассажиров антоновской машины считает правым себя. И только к концу повести, не раз и не два сопоставив факты, выслушав все, что о том или ином человеке говорят "подчиненные и начальники, друзья и недруги", начинаем понимать, что "где-то на пересечении всех этих мнений находится истина характера". В "Порожнем рейсе" принцип этот сформулирован как правило, в "Аленке" он организует материал. Мы вместе с писателем пробираемся к истине сквозь колючий кустарник житейских подробностей, которые (так же, как в жизни!) то помогают нам по части определить целое, то, напротив, обманывают своей кажущейся характерностью. стр. 32 -------------------------------------------------------------------------------- На этом основании Е. Старикова ("Знамя", 1960, N 6), очевидно, и ставила в вину С. Антонову недостаточную определенность, пассивность нравственных оценок. Однако безучастность Антонова - мнимая. Он не вместе с нами пробирается к истине, он руководит, диктует нам направление поисков, хотя идет не как положено командиру - впереди, а в общем строю. Прежде всего мы находим верный ориентир. Это Аленка. Аленкой - как "серебряной и чистой нотой "ля", по которой настраивают музыкальные инструменты, - все время проверяется человеческая ценность героев. Помните, как девятилетняя девочка, огорченно всплеснув руками, объясняет всесильному Гулько, что тот должен уступить свое место в кабине женщине с грудным ребенком: "Да как вы не понимаете? Грудной у нее. Разве ее можно в кузове?.." Когда имеешь дело с таким "деликатным" писателем, как Антонов, нельзя не придавать значения интонации, с какой в его вещах произносится та или иная фраза. В пьесе П. Когоута "Такая любовь" есть любопытный прием. Человек в мантии заставляет обвиняемых вспоминать не только фразу, но и интонацию, с которой она была произнесена, и тогда невинные слова приобретают совсем иной смысл. Так и у Антонова, нельзя ошибиться даже на полтона. "- Ты кто? - спросил Аленку Гулько. - Муратова, - глядя на портфель, ответила она. - А-а, Муратова! Что же это ты, Муратова, от отца-матери бежишь? - Мне учиться надо. А тут школы нету. - Обожди год-два - будет и школа". Как будто обыкновенный разговор очень занятого, очень усталого и потому не умеющего разговаривать с детьми и рассеянного человека. А попробуйте перечитайте этот кусок внимательно. Да тут весь Гулько! Антонов вполне определенно выразил свое отношение к этому человеку. За школу, так же как и за ясли - а яслей тоже нет, поэтому Настя и везет своего маленького в Рыбинск, - в конце концов отвечает тот же Гулько. Значит, кто-кто, а Гулько-то должен знать, что Аленка не может ждать год-два. И все равно повторяет свое: "Что же ты, Муратова, от отца-матери бежишь?" Еще пример. И. Зверев ("Литературная газета", 10 мая 1960 года, "Счастливого пути, Аленка!") принял за чистую монету беспрерывные напоминания Гулько о том, что с ним "сам товарищ Орджоникидзе беседовал", не уловив, что Антонов издевается над уверенностью Гулько в том, что если его в Москву приглашали, обещая квартиру и персональную машину, то этого вполне достаточно, чтобы не позволять "обсуждать свою кандидатуру" и командовать: "Быстрей, быстрей, да на цыпочках!" Ограниченный "классическими единствами", Антонов не мог развернуть повествование во времени, насытить его событиями и стр. 33 -------------------------------------------------------------------------------- таким образом заставить своих героев выявить вор суть не только через демонстрацию симпатий и антипатий, связей и противоречий, но и через поступок. Герои его повести сами рассказывают о себе, непосредственно "в микрофон". Но за сутки, проведенные с ними, мы узнаем их не хуже, чем если бы прожили вместе многотомную эпопею. Каким же образом Антонов этого добивается? В. Панков ("Литература и жизнь", 24 апреля 1960 года, "Чувство окружающего мира"), например, считает, что с помощью мобилизации "поэтики контрастов". И. Зверев этих слов не употребляет, но его метод анализа образов повести свидетельствует, что он, так же как и В. Панков, считает "поэтику контрастов" органичной для С. Антонова: "Вот - Василиса Петровна. На первый взгляд, тетка и тетка, полная наивных суеверий, говорливая, суматошная, хлопочущая, как клуша, то над кошелками и бидончиками, то над девочкой, доверенной ее попечению. Но писатель заставляет внимательнее присмотреться и прислушаться, и вдруг открывается человек замечательный. Оказывается, Василиса Петровна на старости лет поехала за тридевять земель от родного села на целину, считая дочкину комсомольскую путевку обязательной и для себя". Однако "поэтика контраста" неизбежно предполагает заданную необходимость скорректировать первоначальное впечатление. Антонов же нагнетает впечатление до тех пор, пока не произойдет скачок и не образуется новое качество, но не контрастно заданное, а такое, которое устанавливает между отдельными свойствами характера причинную связь. При этом писатель сохраняет иллюзию одновременного с читателем процесса познания характера. Возьмем хотя бы Степана Ревуна. Критика разошлась в оценке этого образа. Е. Старикова упрекнула Антонова в том, что он слишком любуется этим сильным, не без обаяния, но дремучим парнем, В. Панков же восхищается его душевным богатством. Попробуем вернуться к началу, помня при этом, что путь узнавания не прямой; мы будем то приближаться к истине, то удаляться от нее, так же как и при естественном, не книжном познании характера. Причем необходимо, на мой взгляд, учитывать и следующее обстоятельство. В одной из своих статей Антонов мимоходом заметил; "Нашим здравомыслящим, уверенным в своей силе людям, склонным к спокойной оценке... вообще чужда помпезность..." Это не обмолвка - здесь истоки антоновского оптимизма, его подчеркнуто спокойных оценок событий, его любви к людям здравомыслящим, уверенным в своей силе и спокойным. С этой точки зрения Степан Ревун, уверенный в себе и сильный, добрый и спокойный, родствен любимым героям С. Антонова. Но присмотритесь внимательней: в Степане всего слишком много: руки у него как ноги, а маленькая дырочка на тельняшке растя- стр. 34 -------------------------------------------------------------------------------- гивается до размеров медали, и спит он не просто хорошо и спокойно, но почти сказочным сном. И спокойствие его переходит границы обычного, и уверенность. Что же это, случайность? А. Макаров очень точно подметил: "В его (Антонова. - А. М.) рассказах нет ничего кричащего". А в Степане все "кричит". Эту "чрезмерность" почувствовал и И. Зверев: "Досадуешь, когда чуткий во всем автор вдруг "переживает"... множество раз любимое выражение Степана: "Не уважаю я это", хотя читатель уже давно понял, что это его любимое выражение". Правда, критик увидел в этом нарушении "меры" всего лишь стилистическую погрешность, а между тем список всего того, что не "уважает" Степан, - факт показательный. И чем длиннее этот список, тем яснее лицо Степана. Итак, что же "не уважает" Степан Ревун? В первый раз он произносит свое "не уважаю", когда Толя, шофер машины, усталый, издерганный - ему только что отказали в резине, дороги он не знает, полная машина пассажиров, а тут еще этот неизвестно откуда взявшийся "чужак" пробует его ссадить. Не уважает Степан и привычек своей жены: "Дымит, как трубадур, и беспрерывно читает книжки. Клипсы к ушам пристегнет и читает. Хочешь ее обнять - клипса падает. Надо клипсу искать. Не уважаю я это..." И доказывает неуважение к ее вкусам так же решительно, как водворяется в кузов, - расстреливает репродукцию с картины Рубенса из двустволки. Еще меньше уважает Степан духовную жизнь своей жены, не пытаясь даже понять, что же с ней происходит: "Домой приеду - сидит молчком. Подаст есть - снова молчит. Бывало, в Бежецке схватит за шею и шепчет: "Я тебя бешено люблю"... А тут молчит, точно у нее язык отказал. Не уважаю я это..." И. Зверев, а за ним и В. Панков уверяют нас, что Степан Ревун сумел открыть для своей жены радость трудовой жизни. Но об этом у Антонова не написано! Дочь номенклатурного работника в самом деле прижилась на целине, после ссоры с мужем подрядилась работать учетчицей. Но заслуги Степана в этом нет никакой! Когда же она сообщает ему, что "дала согласие работать завклубом", Степан произносит свое традиционное: "Не уважаю я это". "Неполноценная работа. Надо материальные ценности создавать". Так добрались мы до той самой "сути", которая устанавливает причинную связь между всеми "не уважаю" Степана Ревуна. В "Разноцветных камешках" эмоциональная неразвитость толкнула Нину навстречу человеку ничтожному и пустому; примитивность душевной организации Степана чуть не стала причиной семейной драмы. Недаром в уста его жены Антонов вкладывает очень свою, антоновскую мысль: "Главное... в человеке - это культура". Прекрасный мир духовных ценностей неизвестен Степану. стр. 35 -------------------------------------------------------------------------------- К несчастью, уровень его эстетических потребностей соответствует эстетической ценности "хорошей картины", которую Степан привозит жене в подарок (вместо Рубенса): "кот серебряный с красным бантом. Фон черный". А между тем Степан, как и Нина, достоин этого прекрасного мира. Глазастая девочка с косой, как крученая булка, зная, что предстоит борьба за Степана против Степана, настроена весьма оптимистически: "Люди... поднимают целину, а целина... поднимает людей. И тебя... Степан, она скоро поднимет до надлежащего уровня. Я... теперь знаю, что мне надо делать". И мы, как ни странно, верим в ее силу, хотя в отличие от нее знаем, что воевать ей придется не только со Степаном. Заслуга Антонова в том, что презрение Степана Ревуна ко всему "духовному" он поставил в самую прямую, хотя и сделал это очень тонко и осторожно, зависимость от деятельности Рулько всех рангов и масштабов" уверенных и уверивших Степана, что человек существует только для того, чтобы производить "материальные ценности". Вот почему "Аленка" не может быть понята без понимания разницы во взглядах Антонова и Гулько, глубина которой в свою очередь не может быть понята без трагической истории гибели Лизаветы. Один из критиков совершенно справедливо заметил, что "не может быть верного критического суждения об "Аленке" Сергея Антонова, если всесторонне не проанализировать, не установить места и назначения в повести такого ее эмоционального "узла", как печальный рассказ старой женщины о трагической гибели ее юной дочери в первый же день приезда на целину и о ее похоронах". Персонально в гибели девушки никто не виноват, тем более сам Гулько, который к тому же, кажется, в это время был в отъезде. Антонов очень тщательно и последовательно отводит предполагаемые обвинения. Даже мать Лизаветы - самый пристрастный судья, и та никого не может упрекнуть. Казалось бы, просто несчастный случай, который должен дать почувствовать читателю всю серьезность жизни, ощутить "трагическую подоснову мира". Однако в системе образов и мыслей повести смерть Лизаветы - несколько символический, конечно, но результат гулькинского руководства, главное в котором - непонимание того, что в нашей стране самый ценный капитал - люди. В этом плане любопытно сравнить повесть с очерком "Большой урожай" ("Правда", 9 сентября 1956 года; действие в "Аленке" относится к этому времени). Вы найдете здесь и рассказ о том, как автор ехал триста километров по степ" до Актюбинска из целинного совхоза имени Щербакова и вместе с ним в кузове грузовика совершали путешествие молодая женщина с двухмесячной дочкой, которая везла ребенка в Щербаков, потому что в совхозе яслей нет, и одиннадцатилетняя девочка Светлана, которая так же, как Аленка, ехала к бабушке. Из этого же очерка мы узнаем, что на целине Антонова поразило "несоответствие между высоким качеством работы людей совхоза стр. 36 -------------------------------------------------------------------------------- и низким качеством их бытового обслуживания", за которое отвечал некий Гулько (его нелепые и безграмотные постройки в совхозе так и называли - "гулькинское строительство"). Антонов пишет и о том, что, захваченный "азартом победоносной борьбы за хлеб", "радостью при виде великого изобилия зерна", он сначала как-то не обратил внимания на "бытовые неустройства" и организационные неувязки, в результате которых каждую осень "отрывают от производства людей и отправляют за тысячи километров", не заметил, во что обходится совхозу отсутствие железнодорожной ветки, зернохранилища, детских яслей и т. д. Частный, так сказать, административно-хозяйственный конфликт очерка: "несоответствие между высоким качеством работы людей совхоза и низким качеством их бытового обслуживания", - в повести переведен в план философский. Несколько условно я бы определила его как "маленький человек и большое дело". Конфликт этот нов для Антонова. До сих пор труд был для него категорией эстетической. "Новая красота человеческая", певцом которой был Антонов, - это прежде всего красота нового, социалистического отношения к труду ("Утром", "Лена", "Дальние поезда" и т. д.). В "Аленке" впервые Антонов сознательно и недвусмысленно противопоставил новое отношение к труду - "деловой сухости" и "деловому фатализму" как началам антигуманистическим, антисоциалистическим, враждебным человеку. Некоторые критики, в том числе и В. Панков, упрекали Антонова в том, что в его повести "картинам труда отведен далекий план". Л. Михайлова совершенно справедливо защищала право писателя на любой ракурс, но при этом все не заметили, что Антонов, начав повесть с описания уборочной в совхозе "Солнечный", горячего времени, когда ночь отличается ото дня только расцветкой, потому что днем и ночью ходят по квадратам лафетки, тракторы и комбайны, гудят на глубинных токах зернопульты и тугой прозрачной параболой взвивается в воздух зерно, не случайно увел свою машину в степь - чтобы ему не слепил глаза "азарт борьбы" за большой хлеб, чтобы радость при виде "великого изобилия зерна" не мешала трезво оценить действительное положение дел. Кроме того, в "Солнечном" Гулько - полновластный хозяин, и если даже он не прав, его трудно обвинить в чем-нибудь, потому что его вину перед людьми снимает, вернее смягчает, тяжесть ответственности за большой хлеб. Вне "Солнечного" Гулько уступает свое главенство Аленке и теперь, так сказать, на общих основаниях должен доказать свою правоту, чего он, как мы видели, не сумел сделать. Кроме правды большого хлеба, рыцарем которой считает себя Гулько, существует еще и право обыкновенного человека, которому "Орджоникидзе руку не жал", на "деликатное отношение". Деликатного отношения и к Василисе Петровне, и к Эльзе, и к Насте, и к Толе требует от Гулько С. Антонов. Видимо, почувствовав, что конфликт в "Аленке" уходит в под- стр. 37 -------------------------------------------------------------------------------- текст и это в какой-то мере приглушает серьезность звучания повести, Антонов в последнем рассказе "Порожний рейс", так же как и в "Анкете", прямо "в лоб" заявил о своем намерении понять, почему "умный, сильный, по-своему честный парень втянулся в грязную авантюру". Все это отнюдь не значит, что "Порожний рейс" - вершина творческих успехов Антонова. Как художественное произведение рассказ этот уступает не только "Аленке", "Делу...", "Тете Луше", но и "Поддубенским частушкам". Лежащая на поверхности тенденция, как бы проявив на более контрастной бумаге слишком вялые негативы и помогая нам понять замысел и позицию автора, снимает в то же время возможность сопереживания и; следовательно, эмоциональную заразительность рассказа. "Порожний рейс" - произведение в какой-то степени подводящее итоги пятнадцатилетней литературной деятельности Антонова. Мне, например, показалась даже несколько символической история начинающего журналиста, чем-то напоминающая путь самого Антонова, проделавшего сложный путь от специалиста "по положительным материалам, которому "не хватало то житейской мудрости", "то высоты мышления", - к писателю серьезному и думающему. И в то же время "Порожний рейс" - это разведка боем, своего рода программа. В "Порожнем рейсе" впервые Антонов задался целью не просто докопаться до сути характера, но и проследить, употребляя выражение Н. Г. Чернышевского, "влияние общественных и житейских столкновений на характер". Не случайно впервые в "Порожнем рейсе" Антонов дает предысторию главного героя Николая Хромова, ибо без этого нельзя понять ни того, почему Николай оказался незащищенным от циничной философии "очковтирателя" Акима Савельевича, ни того, почему эта "философия" не могла стать убеждением Николая. В литературе последних лет все отчетливей тенденция к изображению нашего настоящего в его связях с прошлым, к осознанию истории нашего общества, к созданию произведений "философии жизни". Вот почему - хотя в последнем рассказе Антонова мы видим не столько изображение тех общественных и житейских обстоятельств, столкновение с которыми определяло характер героя, сколько их "перечисление", - исторический ракурс очень важен для понимания не только писательской судьбы Антонова, но и творческих судеб тех писателей, что не пошли дальше умиления маленьким человеком да внимания к подробностям современного быта. Большая литература, как и большая жизнь, требует от писателя много; те, кто упорно отстаивает свое право изображать только незначительное, отстают от времени. стр. 38