Создание обобщающего, синтетического труда по истории всей многонациональной советской литературы является давно назревшим я к настоящему- времени в достаточной мере подготовленным и потому вполне реально осуществимым делом. К. Зелинский в статье "Идеи и структура будущего труда" своевременно напомнил о том, как относительно давно, еще в первой половине 30-х годов, по инициативе Максима Горького возник замысел такого труда; напомнил неоднократные попытки приступа к такой работе. Но тогда еще не имелось необходимых предпосылок для ее осуществления. В настоящее время эти предпосылки налицо. Появились многочисленные работы по истории как русской советской литературы, завершившиеся монументальной трехтомной "Историей русской советской литературы", так и по истории других национальных советских литератур. Вышло в свет немало монографий о советских писателях. Помимо того, советским литературоведением накоплен значительный опыт по созданию истории литератур прошлого (десятитомная и трехтомная истории русской литературы с древнейших времен до Октября, истории английской, французской и других литератур, вузовские курсы истории литератур). стр. 61 -------------------------------------------------------------------------------- И тем не менее трудности, стоящие перед группой по созданию "Истории советской литературы", образованной при ИМЛИ имени А. М. Горького, поистине громадны, хотя, повторяю, в настоящее время эти трудности не только должны, но и могут быть преодолены. Ведь на протяжении всей прошлой истории науки о литературе не было подобного труда; да его и не могло быть, поскольку на протяжении всей прошлой .истории мировой литературы не было явления, подобного многонациональной и одновременно в существе своем единой советской литературе. Эти трудности полностью сознают и авторы заявочной и вместе с тем программной статьи "Об "Истории советской литературы" Г. Ломидзе, В. Пискунов, Л. Тимофеев. Правильно обосновывая крайнюю актуальность предпринимаемого ныне труда и его исключительно большое - во всех отношениях - значение, они подчеркивают: "Самый подступ к этой работе требует тщательной коллективной проверки и обсуждения, поскольку она связана с постановкой сложных теоретических и историко-литературных проблем, многие из которых далеко еще не во всех отношениях взвешены и решены". На некоторых из этих проблем и в особенности на тех, которые в статье трех авторов недостаточно прояснены или получили, с моей точки зрения, спорное и потому подлежащее дальнейшему дискуссионному обсуждению решение, я и хочу остановиться. Прежде всего встает вопрос о самом типе "Истории советской литературы", о способе подачи, изложении в ней материала. Причем вопрос этот имеет отнюдь не только структурное, но и большое принципиально-теоретическое значение. "История советской литературы", - пишут авторы статьи, - "исследование, сочетающее анализ закономерностей литературного процесса с историческим изложением его основных фактов, с характеристикой творчества писателей, которые в том или ином периоде привлекали к себе наибольшее общественное внимание". Задача определена здесь в основном правильно. "История советской литературы" должна содержать в себе богатейший фактический материал, развернуть перед читателями широкую картину всего изобилия и многообразия единой семьи советских литератур. И в то же время она, понятно, не должна носить описательного характера. Весь этот богатейший материал должен быть не только продуманно и строго научно систематизирован, но и теоретически осмыслен в плане как общих закономерностей развития нового, советского общества, так и специфических закономерностей развития порождаемой этим обществом новой литературы. Но каким же путем следует идти, чтобы наилучшим образом осуществить это "сочетание"? Наименее отвечает решению данной задачи восходящее к давним и явно устаревшим традициям построение истории литературы как суммы очерков-глав, посвященных творчеству отдельных, стр. 62 -------------------------------------------------------------------------------- наиболее значительных писателей. Примерно так построены некоторые томы десятитомной "Истории русской литературы" Института русской литературы АН СССР (см., например, томы четвертый, десятый). По другому, принципиально иному пути историко-литературного построения - не "по писателям" (точнее, без монографических глав, посвященных отдельным писателям), а по этапам развития всей литературы как некоего целостного взаимосвязанного и во многом взаимообусловленного процесса, по основным развертывающимся в исторической последовательности звеньям этого процесса - пытаются идти авторы трехтомной "Истории русской литературы", осуществляемой московским и ленинградским академическими институтами литературы. Но наиболее распространенным является в настоящее время третий, так сказать, промежуточный, компромиссный по отношению к первым двум, способ построения "Истории литературы", при котором монографические главы об отдельных писателях предваряются или перемежаются общими обзорами литературы данного отрезка времени. Так построены некоторые позднее вышедшие томы десятитомной академической "Истории русской литературы"; так построена "История русской советской литературы", первый том которой выпущен Московским университетом в качестве учебного пособия для вузов; так построена и трехтомная "История русской советской литературы". Однако задача дать целостную картину исторического развития литературы и при таком способе построения оказывается неосуществимой. В самом деле, из обзорных глав, посвященных общим линиям литературного развития на протяжении того или иного периода, по существу выпадает, дабы избежать повторений, рассмотрение "творчества наиболее значительных писателей. Им отводятся последующие - в рамках данного периода, а иногда и за его пределами, порой даже в другом томе - особые монографические главы. В этих же главах рассматривается творчество только данного писателя. Таким образом, как мне уже приходилось об этом говорить, ход литературного процесса показывается, в общем, без его главных участников. А эти главные участники даются вне процесса общего литературного развития. На это сознательно пошла редакция трехтомной "Истории русской советской литературы". В редакционном предисловии к первому тому, в котором содержится крайне сжатое введение, дающее "общую характеристику литературного процесса" 1917 - 1929 годов (занимает всего около 90 страниц, то есть примерно одну восьмую часть тома), и двенадцать глав (занимают больше 350 страниц), каждая из которых посвящена творчеству отдельного писателя, читаем: "Введение ставит своей задачей дать общее представление об основных особенностях процесса развития истории русской советской литературы в тот или иной период ее раз- стр. 63 -------------------------------------------------------------------------------- вития. Творчество тех писателей, которым посвящены специальные главы, во Введении, как правило, раскрывается в самой общей форме. При этом, - добавляется далее, - следует иметь в виду, что творчество ряда писателей, игравших серьезную роль в литературе 20-х годов (например, А. Фадеева, Ф. Гладкова, К. Федина, Л. Леонова и др.) будет освещено в монографических главах в последующих томах..." Таким образом, процесс развития советской литературы 20-х годов, как видим, демонстрируется во вводном обзоре в основном на относительно второстепенных ее представителях. "История русской советской литературы" имеет немало серьезных достоинств, справедливо отмеченных нашей печатью и научной общественностью. Но целостной картины последовательного исторического развития литературы перед читателем в ней не предстает. Читателю даются только отдельные и, надо прямо сказать, искусственно разрозненные, оторванные друг от друга части этой картины. Сконструировать же ее в некое целостное единство предоставляется ему самому. Причем расположение материала в первом томе порой не только не помогает, а скорее затрудняет это. Так, монографические главы об отдельных писателях расположены здесь не в соответствии с исторической последовательностью развития литературы, а по признаку литературных родов: прозаики, поэты, драматурги. В результате главы о Брюсове и Блоке оказываются после глав о Всеволоде Иванове и Фурманове, хотя реально-исторически они, конечно, должны были бы им предшествовать. Все это показывает на наглядном примере, что данный способ построения "Истории литературы" именно как истории, то есть последовательно и закономерно развивающегося сложного, полного противоречий, борьбы, но целостного процесса, себя в настоящее время - на том уровне, которого достигло развитие нашей науки, нашей теоретической мысли, - не оправдывает. Поэтому вполне закономерно, что при обсуждении на ученом совете ИМЛИ предварительного плана-проспекта "Истории советской литературы", составители которого предлагают тот же способ построения, большинство участников обсуждения высказалось, и порой весьма решительно, против этого принципа. Авторы статьи "Об "Истории советской литературы" учли некоторые замечания, сделанные при обсуждении проспекта. Но в данном вопросе они, судя по всему, продолжают оставаться на прежней позиции, опираясь на несколько произвольно истолковываемую ими цитату из Белинского и считая, что в "Истории советской литературы" "характеристика общих закономерностей ее развития должна сопровождаться... анализом творчества виднейших советских писателей". Мотивируется это теперь и тем, что именно такой способ "раскроет многоцветное богатство советской литературы и даст возможность наиболее полно воспринять его не только сравнительно узкому кругу специалистов, заинтере- стр. 64 -------------------------------------------------------------------------------- сованных в теоретическом определении закономерностей литературного процесса, но и широкому кругу советских многонациональных читателей". С этой мотивировкой, в которой теория отрывается от истории и наоборот, согласиться никак нельзя. Широкий круг советских многонациональных читателей достаточно созрел не только для того, чтобы знать советскую литературу, но и для того, чтобы увидеть, понять, как, в соответствии с какими общественно-историческими и собственно литературными условиями, на основе каких общих и специфических закономерностей она возникала> утверждалась, крепла, ширилась, развивалась. Почему все это интересно якобы только узкому кругу специалистов-теоретиков? Видимо, данью этому узкому кругу специалистов, по мысли авторов статьи, и являются обзорные главы, широкому читателю неинтересные, которые поэтому он может и пропустить, монографические же главы рассчитаны на широкого читателя. Тем самым декларируется не только "двучастность" (расчленение единой целостной картины развития литературы на обзоры и монографии), но и "двупрофильность" будущего труда, в котором монографии окажутся своего рода "принудительным ассортиментом" для специалистов, а обзоры, наоборот, таким же "принудительным ассортиментом" для широкого читателя. Едва ли можно считать такую установку правильной. Вообще самое деление на "обзоры", посвященные только "общему", и "монографии", посвященные только индивидуальному, "особенному", и теоретически и конкретно-исторически неправильно, ибо исходит из представления, что писатель и литературный процесс оторваны и даже чуть ли не противостоят друг другу. Между тем на самом деле этого, конечно, нет. Литературный процесс вовсе не представляет собой нечто только общее, безличное и обезличивающее. Общелитературный процесс складывается из "особенного" - творчества отдельных писателей, а "особенное" - писатель - неизбежно несет в себе черты "общего", является частью всего литературного процесса, ему современного. Ведь литературный процесс никак не является, конечно, совокупностью творчества только малозначительных, более или менее лишенных яркого индивидуального своеобразия художников. Наоборот, чем крупнее, значительнее писатель, чем полнее и ярче выражает и отражает он свою эпоху, тем большей составной частью процесса развития современной ему литературы он является, тем более значительное место в нем занимает, тем большее воздействие на него оказывает. В соответствии с этим, то есть с соблюдением необходимых пропорций, должен даваться и анализ творчества крупного писателя. Но анализ этот должен осуществляться не в искусственной изоляции от остальной литературы, не в особой отдельной главе-монографии, за скобками литературного процесса, а внутри его, вместе со всем движением и развитием литературы. стр. 65 -------------------------------------------------------------------------------- Конечно, при этом недопустимо обезличивать писателя, растворять в "общем" его "особенное" - присущее ему индивидуальное своеобразие, которое, в сущности говоря, в творчестве каждого писателя, достойного этого имени, тем более писателя великого, является для нас особенно ценным и дорогим. Осуществить все это не так легко. Но здесь одна из тех трудностей, которые должно и можно преодолеть, если мы хотим дать читателям действительно историю советской литературы, "создать, - говоря словами К. Зелинского, - в больших масштабах портрет литературы нашего времени", а не "альбом писательских портретов" с приложением к нему нескольких обзорных глав, Впрочем, авторы программной статьи не указывают, как они мыслят в своем будущем труде количественные соотношения между общими историко-литературными обзорами и монографическими статьями. Весьма вероятно, что ввиду чрезвычайно большого подлежащего обзору материала пропорции здесь существенно изменятся по сравнению с "Историей русской советской литературы", возможно даже, что обзорные главы выйдут в отношении объема на первое место. Но это не изменит дела по существу (только тогда на функции "приложения" окажется "альбом писательских портретов"). Я останавливался до сих пор на главном - на теоретической стороне данного вопроса. Но немало сложностей связано и с практическим его разрешением, Когда создавался писательский поселок в Переделкине, то наиболее комфортабельную его часть называли в шутку, порой не без доли горечи, "аллеей классиков". Подобные "аллеи классиков", по плану участников будущей "Истории советской литературы", должны быть разбиты и в каждом из пяти томов нового труда. Не так-то легко будет выделить относительно небольшое количество имен для заселения этих "аллей классиков". Ведь материалом будущей "Истории" является творчество писателей, наших современников, многие и многие из которых продолжают быть активнейшими участниками совершающегося на наших глазах литературного процесса, создают все новые и новые произведения; другие находятся в той или иной стадии своего творческого развития. Учитывая это, как и отсутствие еще у нас надлежащей исторической перспективы проверки временем, суда времени, не рано ли уже производить деление на классиков и не классиков? Сложности возникают и в отношении разбивки многих из портретов-монографий по томам, соотнесенности их с тем или иным периодом. Авторы указывают, что структура будущей "Истории" предполагает "монографический анализ творчества тех писателей, которые в данном периоде привлекли к себе наибольшее общественное внимание, с особенной отчетливостью выразили общие тенденции развития советской литературы". Критерий этот далеко не всегда достаточно определенен. Скажем, в творческом пути Александра Фадеева были две высших точки: роман "Разгром", написанный в 20-е годы, то есть, стр. 66 -------------------------------------------------------------------------------- согласно периодизации, предлагаемой авторами "Истории", в первый период развития советской литературы, и роман "Молодая гвардия", написанный в 40-е годы на материале Великой Отечественной войны, но вышедший в свет уже после ее окончания, то есть относящийся, согласно той же периодизации, либо к третьему, либо к четвертому периоду. Оба эти произведения и привлекли к себе чрезвычайно большое общественное внимание, и выразили общие тенденции развития советской литературы, причем, пожалуй, именно в "Разгроме", поскольку он относится к периоду становления советской литературы, эти тенденции проявлялись с особенной остротой. К какому же периоду отнести монографическую статью о Фадееве? В "Истории русской советской литературы" он отнесен к числу тех писателей, о которых читатель предупреждается в предисловии, что, несмотря на сыгранную ими серьезную роль в развитии литературы 20-х годов, их творчество этих лет будет рассмотрено "в самой общей форме", а монографические главы о них будут даны позднее. При намеченной аналогичной структуре так же придется поступить в отношении Фадеева и в общей "Истории советской литературы". В результате окажется, что сколько-нибудь развернутый анализ "Разгрома" - произведения, которое, по словам Мао Цзэдуна, "оказало влияние на весь мир", которое сразу же начало оказывать сильнейшее воздействие на развитие едва ли не всех становящихся и утверждающихся советских национальных литератур, то есть стало важнейшим фактором Литературного процесса 20-х годов, - читатель "Истории советской литературы" получит только в одном из последних томов ее, посвященном литературе 40-х годов. Где же здесь необходимый для "Истории" историзм? Нет, повторяю, чтобы "История советской литературы" оказалась действительно историей, надо отказаться от разбивки ее на "обзоры" и "портреты", придать характеру изложения всего материала (понятно, с установлением необходимых пропорций) целостность и единство. Не приходится закрывать глаза на то, что трудности, связанные с построением "Истории" даже одной национальной литературы как целостного процесса ее развития, еще более увеличатся при создании общей "Истории советской литературы", в состав которой входит несколько десятков различных национальных литератур. Но трудности эти ничуть не меньше и при той структуре труда, которая намечена в его плане-проспекте и программной статье трех авторов. Г. Ломидзе, В. Пискунов и Л. Тимофеев справедливо возражают против того, чтобы рассматривать советскую литературу просто как сумму входящих в нее отдельных национальных литератур, а историю советской литературы соответственно строить как сумму очерков об отдельных литературах. В проспекте "Истории литератур народов СССР", подготовленном МГУ, указывают они, предлагается изучение литератур по гнездам: стр. 67 -------------------------------------------------------------------------------- 1) Средняя Азия и Казахстан, 2) Закавказье и Северный Кавказ, 3) Прибалтика, 4) Россия, Украина, Белоруссия и т. д. "Подобная структура, - пишут авторы, - возможно, удобна для преподавания, для более легкого усвоения студентами суммы определенных знаний. Но для единой "Истории советской литературы" "гнездовая" классификация явно не подходит. Разбивка на "гнезда" нарушит целостность изложения, и советские литературы предстанут разъединенными, обособленными. Нам важно показать единство литературного процесса, понять, что происходило одновременно в разных литературах, как они, взаимодействуя, создавали единый ритм движения". Задача поставлена здесь совершенно правильно, но как авторы предполагают разрешать ее в своих обзорных главах? Ведь многонациональная и вместе с тем единая советская литература не есть нечто заранее данное, она складывается постепенно, в процессе утверждения в различных национальных республиках и областях нового строя, идей Октября. Разные национальные литературы входят в единую советскую литературу в разное время, с различными национально-литературными традициями, с громадным диапазоном в степени развития - от литератур ранее бесписьменных народов до такой развитой литературы, как, скажем, украинская (не говоря уже о русской), или таких древних литератур, как армянская, грузинская. Причем, становясь в русле единой советской литературы "литературой нового типа", порождением социалистической культуры, каждая из этих литератур сохраняет свою национальную специфику, свою национальную форму, создается на своем национальном языке. Как же будет отражено, поскольку признак национальных "гнезд" отбрасывается, все это разнообразие и многообразие в обзорных главах? Что будет здесь объединяющим началом? Обо всем этом программная статья пока не дает ясного представления. Можно догадываться, что произведения различных литератур будут даваться вперемежку, объединяясь вокруг решения общих проблем, подсказываемых жизнью и развитием советского общества. Но будет ли и как учитываться в обзорах то, что эти общие проблемы решаются представителями разных литератур в своей особой национальной форме? Если проводить объединение только по линии проблематики, тематики, то есть, проще говоря, содержания, и не принимать во внимание различий национальной формы, не давать анализа и в этом аспекте, не будет ли это не многообразием в единстве, а единством за счет многообразия? Не поведет ли это к "обесформлению" (художественному обескровлению) различных национальных литератур? Вот опасность, которая здесь подстерегает, вот вопрос, который, повторяю, в статье не затронут, а между тем требует очень серьезного и основательного взвешивания и обсуждения и очень точного и продуманного решения. стр. 68 -------------------------------------------------------------------------------- Перехожу еще к одному существенному вопросу - о периодизации. Периодизация любого исторически развивающегося ряда явлений не должна быть некоей извне накладываемой сеткой, а должна вытекать из самого хода этого развития, строиться на выделении основных этапов его. Однако в истории советской литературы, охватывающей огромное количество отдельных национальных литератур, зачастую отнюдь не синхронных в своем развитии, единая периодизация, в основу которой был бы положен собственно литературный признак, невозможна. Вместе с тем авторы программной статьи справедливо подчеркивают, что "одна из главных специфических черт нашей литературы состоит... в неотрывной, кровной связи с мыслью, борением, трудом народа". Исходя из всего этого, они предлагают делить историю советской литературы "соответственно важнейшим периодам общественного развития страны". Полагаю, что в данном случае такое решение является единственно возможным и потому правильным. Однако выделение предлагаемых ими пяти периодов не во всем представляется мне достаточно обоснованным. Авторы возражают против деления на микропериоды. Однако сами они выделяют период Великой Отечественной войны как самостоятельный, особый литературный период, хотя он занимает всего четыре года. Не приходится говорить о громадном не только в жизни страны, но всемирно-историческом значении победы советского народа в Великой Отечественной войне. Но разве не имела громадного значения в жизни страны и всемирно-исторического значения Октябрьская революция и победа народов Советского Союза во главе с русским народом в гражданской войне и в борьбе с интервентами? Почему же этот, не менее, чем период Отечественной войны, наполненный в высшей степени своеобразным и жизненным и литературным содержанием период не выделен как особый, а подключен к периоду "литературы 20-х годов"? Потому что он занимает не четыре, а только три года? Но едва ли это может быть решающим. Думается, что авторы здесь явно непоследовательны, не говоря уже о том, что начинать историю советской литературы с "20-х годов" (хотя бы только в заглавии первого периода) значило бы невольно стирать значение Октября 1917 года, открывшего собой новую эру в истории человечества. И, наконец, последнее, на что мне хотелось бы обратить внимание. "История советской литературы", несомненно, развернет (должна развернуть!) широкую картину связей и взаимодействий между входящими в ее состав отдельными национальными литературами. В процессе этого тесного, живого общения и взаимообмена складывалось и осуществляется в настоящее время литературное единство народов СССР - развивается единая многонациональная советская литература. Изучение этих связей и взаимодействий уже само по себе представит огромный не только историко-литературный, но и теоретический интерес. Интерес этот усугуб- стр. 69 -------------------------------------------------------------------------------- ляется тем, что СССР - страна двух континентов, и поэтому в литературных связях и взаимодействиях национальных советских литератур скрещиваются Европа и Азия, Запад и Восток. Но ни одна сколько-нибудь развитая литература мира не развивается в изоляции от общемирового литературного процесса. При всем том новом и небывалом, что несет с собою советская действительность и соответственно этому - советская литература, она является наследницей не только национальных традиций, но и всего того лучшего, что заключает в себе сокровищница мировой литературы. И развитие советской литературы осуществляется не только во внутрисоюзных связях и взаимоотношениях, но в сложных связях и взаимоотношениях с другими современными зарубежными литературами. Игнорировать эти связи и взаимоотношения было бы, конечно, неисторично. Помимо того, учитывая их, мы сможем лучше понять и интернациональный пафос советской многонациональной литературы - прообраза будущей многонациональной и единой литературы всего человечества - и всемирно-историческое ее значение. В плане-проспекте и в программной статье правильно говорится о необходимости показать связи и взаимоотношения национальных литератур, входящих в состав советской литературы. Но аналогичная проблема отношений между советской литературой и литературами зарубежными (проблема по сравнению с первой, понятно, гораздо более периферийная) ни в проспекте, ни в статье просто даже не затрагивается. Между тем вовсе упускать это из виду, я считаю, никак нельзя. Статья трех авторов заканчивается словами: "Капитальная история многонациональной советской литературы может стать трудом, отвечающим высоким требованиям народа и партии лишь в том случае, если ее создание станет в центр коллективных усилий критиков и литературоведов всех республик Советского Союза". Сознавая всю важность и все значение этого капитального труда и трезво оценивая все те трудности, которые предстоит преодолеть его участникам, я и решил высказать, порой в намеренно заостренной форме, некоторые свои мысли и соображения, с этим связанные. стр. 70