Опубликовав статьи А. Метченко, Л. Тимофеева, В. Иванова, в которых были поставлены некоторые проблемы истории советской литературы 20-х годов, редакция журнала "Вопросы литературы" пригласила ряд литературоведов, занимающихся изучением истории советской литературы, обсудить вопрос о том, как всего лучше подвести итоги дискуссии. Однако это редакционное совещание превратилось, в сущности, в обсуждение важных вопросов изучения советской литературы 20-х годов, причем были высказаны различные точки зрения, имеющие, на наш взгляд, довольно широкий общественный интерес. Поэтому редакция сочла целесообразным опубликовать с некоторыми сокращениями стенограмму совещания (выступление Л. Новиченко, который не смог присутствовать на совещании, представлено им в письменном виде). В. ПЕРЦОВ. О чем говорит литературная карта Не так давно в "Библиотеке советской поэзии" вышла книга Анны Ахматовой. Обратите внимание на то, что она вышла в "Библиотеке советской поэзии". Когда эта книга была еще в рукописи и нужно было решить судьбу ее, я, как один из членов редакционной коллегии, был привлечен к решению этого вопроса. Вопрос заключался не в том, издавать или не издавать эту книгу - все в издательстве считали, что ее нужно издать, - вопрос был в том, можно ли издать ее в "Библиотеке советской поэзии". Рецензируя рукопись, я старался в меру своих сил показать особенную важность появления этого сборника именно в составе "Библиотеки советской поэзии". Я сравнивал книгу Ахматовой с книгами Брюсова и Блока, вышедшими в "Библиотеке советской поэзии". Часть творчества того и другого, посвященная советской эпохе, незначительна но количеству, но она по своей значимости такова, что творчество этих двух поэтов включено в состав "Библиотеки советской поэзии". Конечно, у Ахматовой совершенно иная эволюция стр. 58 -------------------------------------------------------------------------------- идейно-художественная, тем не менее мы обеднили бы "Библиотеку советской поэзии", не включив в нее творчество Ахматовой. А. Сурков в своем послесловии говорит о том, что Анна Ахматова не приняла социалистическую революцию, не разобралась в ней, что в ее творчестве были элементы упадничества. Но он говорит и о том, что "стихами, написанными за последние пятнадцать лет, Анна Ахматова заняла свое, особое, не купленное ценой каких-либо моральных или творческих компромиссов место в современной советской поэзии. Путь к этим стихам труден и сложен. И решающую роль на этом пути сыграло то, о чем написала поэтесса в последних строках автобиографии, открывающей данный сборник: "Читатель этой книги увидит, что я не переставала писать стихи. Для меня в них - связь моя с временем, с новой жизнью моего народа. Когда я писала их, я жила теми ритмами, которые звучали в героической истории моей страны. Я счастлива, что жила в эти годы и видела события, которым не было равных". Стихотворения заключительных разделов сборника убедительно подтверждают правоту этих искренне и взволнованно написанных строк, подытоживающих сложный пятидесятилетний путь Анны Ахматовой в русской и советской поэзии". Этот факт из нашей сегодняшней литературной жизни имеет, как мне кажется, более широкое значение, а те мысли, которые высказаны А. Сурковым в его принципиальном послесловии к стихам Анны Ахматовой, имеют прямое отношение к спору о литературе 20-х годов. Основным "агрессором" в этом споре является В. Иванов, который выпустил книгу "Формирование идейного единства советской литературы", где полемизирует с "Введением" Л. Тимофеева к первому тому "Истории русской советской литературы". Еще не создана научная работа по истории общественной мысли после Октябрьской революции, где была бы развернута картина борьбы на идеологическом фронте и дан синтез побед марксизма-ленинизма над идеалистическими суевериями в разных областях идеологии - в политике и философии, в учении о праве и государстве, в эстетике и языкознании, в искусстве и литературе. Если бы такой труд был предпринят каким-нибудь ученым или научным коллективом, то в книге В. Иванова его авторы нашли бы ценный материал, который в сочетании с другими источниками во многом обогатил бы наши представления об идеологической борьбе в первой фазе построения нового общества. Однако В. Иванов ставит не общий вопрос о перестройке интеллигенции, а специальный - сформулированный в названии его книги, посвященной художественной литературе и, в частности и в особенности, роли литературных группировок. Он отказывается от изучения и разбора художественных произведений и ограничивается анализом эстетических манифестов. "Мы не считаем своей задачей анализировать всесторонне продукцию представителей той или иной группы, - заявляет В. Иванов - Наша цель, как уже подчеркнуто неоднократно, рассмотреть платформы и декларации групп и показать вред ряда их ошибочных положений" (стр. 156). Вот "платформа", с которой написана книга о формировании идейного единства советской литературы. Может ли представить интерес решение так поставленной задачи? Для истории общественной мысли - безусловно. Но можно стр. 59 -------------------------------------------------------------------------------- ли на данной "платформе" достичь цели, то есть показать становление идейного единства художественной литературы в тот захватывающе интересный период мировой истории, когда вопрос "кто - кого?" еще не был решен у нас на Советской Руси? Едва ли, потому что при такой постановке задачи исследователь неправомерно себя ограничил. Следует ли из этого, что литературные группировки и их теоретические манифесты не играли никакой роли в складывании литературы 20-х годов и в становлении ее идейного единства? Нет, конечно. Но какую роль играли они? Ответить на этот вопрос можно, только исходя из того бесспорного факта, что становление литературы выражается не в декларациях, а в художественных произведениях и подытоживается только по художественным произведениям, выдержавшим проверку временем. На пути к этому итогу должно быть учтено и воздействие группировок. Какое место на литературной карте 20-х годов занимают произведения, созданные в лоне группировок? Если соотнести их с теми произведениями, которые возникли, так сказать, "самостийно", в общих условиях историко-литературного процесса, то результат такого сопоставления будет не в пользу первых. "Чтобы понять сложность взаимоотношений писателей и группировок в 20-е годы, надо вспомнить, -пишет В. Иванов, - что за редкими исключениями в то время все писатели входили в ту или иную группу или организацию" (стр. 70). Но я этого не могу вспомнить, потому что это было не так. И, напротив, я могу напомнить, что такие определяющие произведения советской литературы, как "Хождение по мукам" и "Петр Первый" Алексея Толстого, как "Барсуки" и "Соть" Леонида Леонова, как рассказы Л. Сейфуллиной и Б. Лавренева (например, "Сорок первый") и его же пьеса "Разлом", написанная к десятилетию Октября, пьеса К. Тренева "Любовь Яровая", роман Ю. Олеши "Зависть", "Конармия" И. Бабеля, повести Вяч. Шишкова и, наконец, "Мои университеты" и "Дело Артамоновых" Горького, - все это создано писателями "вне групп", в большом коллективе советской литературы, направленном могучим морально-политическим воздействием идей Ленина и партии. Как ни разноцветны флажки группировок, не в них отражается многообразие литературы 20-х годов. К этому следует добавить и те произведения, авторы которых были, так сказать, "кооптированы" группировками и сосватаны в них с хорошим приданым: "Дума про Опанаса" была создана Э. Багрицким в период его "самостийности" как газетчика, составителя подписей к плакатам, в период увлечения им западной и русской классикой; почти в то же время А. Фадеевым, находившимся на партийно-пропагандистской работе, был написан "Разгром". Творческая история "Тихого Дона" и те злоключения, которые этот труд претерпел в оценках рапповского руководства, не дают никакой возможности связать его с декларациями РАППа. Если столь важная часть советской литературы 20-х годов не "влезает" в узкие рамки группировок, то ряд крупнейших произведений, написанных под знаком групповой борьбы и манифестов, "вылезает" из этих рамок; о них принято говорить, что они "не укладываются", "выпадают", "противоречат" и т. д. эстетическим догмам их литературных школ. Это прежде всего Маяковский с его "Владимиром Ильичем Лениным", "Хорошо!", "Нашему юношеству". Странно стр. 60 -------------------------------------------------------------------------------- было бы связывать с имажинизмом и замечательные циклы стихов Есенина о России, о любви и природе, о месте поэта в строительстве советской Родины. Если выделить штриховкой на литературной карте 20-х годов творческую продукцию литературных группировок, оставив незаштрихованной остальную часть, нетрудно наглядно показать, что фарватер художественного творчества проходит мимо литературных группировок, лишь местами касаясь или пересекая их, срезая выступы-произведения - "незаконные кометы в кругу расчисленном" эстетических платформ. Художественное творчество выходит на оперативный простор народности, ломая оковы группировок. Следует ли из этого, что "литературные группировки 20-х годов были "незаконными", не имели в определенных случаях прогрессивного значения, а были только вредными, как это получается у В. Иванова, против чего совершенно правильно возражает А. Дементьев в своей статье, опубликованной в "Литературной газете". "На мой взгляд, - пишет он, - именно политика перевоспитания колеблющейся интеллигенции и определяла отношение партии к таким группировкам, как "Серапионовы братья", Леф и другие". Я хотел бы подкрепить эту справедливую мысль примерами. В 1924 году после смерти В. И. Ленина вышел номер журнала "Леф", посвященный изучению языка Ленина и составленный из трудов наиболее ортодоксальных представителей формальной школы. Формалистская методология во многом ограничивала авторов, искажала перспективу исследования, но в ряде статей, например, у Ю. Тынянова и В. Шкловского, были блестящие наблюдения, сохранившие свое значение и сегодня. В целом это ярко групповое выступление лефовцев имело несомненное прогрессивное значение и в политическом и в научном плане. Участие в этом коллективном труде, выполненном по инициативе Лефа, сближало оторванных от жизни книжников-филологов с политикой партии, давая возможность этому отряду интеллигенции, на почве специального материала, заявить о своей общности с народом в его горе по поводу великой утраты и в его высоком стремлении следовать заветам Ленина. И тем самым сделать шаг вперед к пониманию коммунизма, к чему, как об этом замечательно сказано у Ленина, каждый приходит по-своему: по-своему - агроном, по-своему - инженер. Или другой пример. Связь Б. Пастернака с группой поэтов Лефа имела весьма положительное значение для творческой эволюции этого поэта. Установка Лефа на агитационное искусство при всей ее упрощенности отрывала поэта-созерцателя от "чистого искусства", толкала его на путь связи с жизнью, с историей. В своих поэмах о 1905 годе, созданных в период участия его в Лефе, Б. Пастернак в наибольшей мере связал себя с советской литературой. Эти поэмы относятся к вершинам его художественного творчества. И если в "Докторе Живаго" Б. Пастернак противопоставил себя советской литературе, то поэмы "1905-й год" и "Лейтенант Шмидт", являясь выражением лефовства Пастернака, были в то же время свидетельством его участия в развитии советской литературы. Что же из этого всего следует в отношении группировок? Только то, что роль группировок нужно познавать исторически, диалектически: в одних обстоятельствах, для того или другого конкретного писателя они имели прогрес- стр. 61 -------------------------------------------------------------------------------- сивное значение, в других случаях, и даже для того же самого писателя, они были вредны и тянули его назад. Отождествлять взгляды писателя как участника литературной группы с его художественным творчеством значило бы совершать ошибку, близкую к той, которую делали вульгарные социологи, ища определение классового смысла произведения в социальном происхождении его автора. Раскрыть реальное значение групповых деклараций можно, только сопоставив их с художественной практикой. Заслуживает внимания тот факт, что резолюция ЦК о художественной литературе появилась в Середине 20-х годов" поделив на две почти равные половины начало и конец этого периода (в 1932 году по постановлению ЦК группировки были ликвидированы). Роль литературных группировок с их широковещательными декларациями в первой половине 20-х годов иная, чем во второй половине, на которую приходится уже появление целого ряда значительных художественных произведений. В начале 20-х годов декларации, предвосхищая и стимулируя художественное творчество, опережали художественный процесс и звали, пусть даже в форме прожектерства, к осознанию и утверждению новой действительности. И в этом была положительная сторона этих эстетических документов. Во второй половине 20-х годов, когда художник смог опереться на лично пережитое, воплощая ретроспективно свой опыт в художественных образах, соотношение положительного и отрицательного моментов в группировках для стимулирования художественного творчества существенно меняется, эстетическая догма затрудняет, ограничивает художника, бытовые связи начинают преобладать над общностью эстетических взглядов и оттесняют их на задний план. Группировки приходят к своему естественному концу, исчерпав все положительное, что было в их существовании. Это и находит свое выражение в постановлении ЦК 1932 года о ликвидации группировок. В своем "Введении" к "Истории русской советской литературы" Л. Тимофеев, по мнению В. Иванова, неправильно оценивает роль группировок, якобы выдвигая в них на первый план то, что помогало развитию социалистического реализма, и недооценивая идеологического смысла ошибок в их декларациях. Но это не так. В центре нарисованной им картины развития литературного процесса в 20-х годах Л. Тимофеев поставил проблему изображения нового человека, стремясь показать, как литература переходила от романтической трактовки героя к его реалистическому изображению. Искания советской литературы - это поиски героя, трактовки образа героя. Классовая борьба в литературе этого периода - это не только борьба политических позиций художников слова, но в специфически образной форме борьба разных концепций человека революции; и только на этой основе можно правильно осмыслить устремление литературы к новаторству, и в частности поиски новых средств поэтического выражения. Так становится на свое место и роль литературных группировок, которая во "Введении" не обходится. Удача решения Л. Тимофеевым своей задачи, конечно, не исключает дальнейшей разработки проблемы, углубления анализа связей литературы с жизнью и с классическими традициями, устранения отдельных ошибок, от которых "Введение" несвободно. В частности, противоречит всему характеру анализа в нем историко-литературного процесса следую- стр. 62 -------------------------------------------------------------------------------- щее заявление автора: "...при всей пестроте и противоречивости литературных группировок, при всех преувеличениях литературной полемики - сквозь них проступают ведущие контуры литературного процесса и его основные силовые линии, которые учитывались и направлялись литературной политикой партии". Но магистраль литературного процесса проходила вне групп. Ценность "Введения" в том и состоит, что анализ литературного развития ведется в нем по глубинным "силовым линиям" эстетических отношений искусства к действительности, а не по "вверхувидным" и отчасти декоративно-иллюзорным манифестам литературных группировок. На этом материале можно, пожалуй, написать лишь одну из глав по истории критики, а не историю литературы. В. Иванов же, оставив без рассмотрения главный массив литературы и сосредоточив свое внимание только на заштрихованной части литературной карты, и тут обошел художественные произведения, ограничив себя разоблачением ошибочных положений групповых платформ. Естественно, он нисколько не приблизился к той цели, которая была объявлена в названии его книги. В самом деле, как можно говорить о формировании идейного единства советской литературы, если выбросить самую литературу, анализ художественных образов как отражения реальной исторической действительности? "Разумеется, художественные, стилевые искания тоже должны быть внимательно проанализированы, ибо они неотделимы от формирования нового метода, - пишет В. Иванов в полемике с Л. Тимофеевым. - Но при этом надо правильно видеть их соотношения с идейными исканиями". Выходит, по В. Иванову, что идейные искания сосредоточены по преимуществу в манифестах, а в самих художественных произведениях идейных исканий нет, а есть только какие-то особые "стилевые искания". Но что это за стилевые искания, обособленные от идейных? В реальном процессе художественного творчества идейные искания - это прежде всего поиски героя, вынашивание правдивого образа действительности. А последнее находится в неразрывной связи с адекватной формой реализации идеи в художественных средствах языка и стиля. Едва ли правильно также отделять "творческие искания" от "идейной борьбы", как это пытается сделать А. Метченко, стремясь "примирить" постановку задачи во "Введении" Л. Тимофеева и в книге В. Иванова. Решить вопрос о том, как складывалось идейное единство советской литературы, для марксиста значит проанализировать историко-литературный процесс в его специфике. Руководство партии литературой в 20-х годах сильно именно тем, что оно, стремясь приблизить художника к жизни, к политике, исходило из специфики литературы, опираясь на свободу художника, утверждавшего в своих художественных произведениях то, что он самостоятельно искал и нашел в жизни, то, что было рождено чувством ответственности за дело рабочего класса. Проанализировать ход историко-литературного процесса 20-х годов в его специфике означает понять закономерности художественного образа в непосредственной связи с жизнью и литературой. Познание этих закономерностей, между прочим, потеснит литературные группировки с авансцены истории этого периода нашего литературного развития, которую они неправомерно загромождают. стр. 63 -------------------------------------------------------------------------------- Б. СУЧКОВ. Становление эстетики социалистического реализма На мой взгляд, выступление В. Перцова верно намечает ту позитивную программу, которой надо следовать в разработке проблем литературы 20-х годов. Сейчас нашему литературоведению нужно скорее и до конца изживать психологические последствия влияния давней ошибочной формулы И. В. Сталина, утверждавшей, что по мере продвижения Советского Союза к социализму классовая борьба будет все более и более обостряться. Формулу эту нельзя распространять на все периоды развития советского общества. Вместе с тем нельзя забывать, что в 20-е годы велась ожесточенная классовая борьба, - она нашла свое отражение и в литературе 20-х гидов. Нашла она определенное отражение и в платформах, декларациях и высказываниях ряда представителей литературных группировок, что и показывает в своей книге В. Иванов. Все это верно, против этого спорить нечего. Но' одновременно в недрах советского общества шло строительство социализма, ликвидация классов, шло объединение советского народа на основе социалистической идеологии, складывалось морально-политическое единство советского общества. В литературе шел процесс становления метода социалистического реализма. При оценке литературной борьбы, шедшей в 20-е годы, при характеристике состояния литературы, при определении удельного веса и значения манифестов литературных группировок следует исходить из этого важнейшего, решающего факта развития советского искусства. Новый творческий метод прокладывал себе дорогу в художественной практике, в сфере искусства. Прокладывал он себе дорогу и в теории и в критике, которая пыталась осознать и определить его черты и особенности, не называя еще новый творческий метод социалистическим реализмом. Название родилось позже. Ни у кого не было ключей к новому творческому методу. Ни один писатель, ни один критик не мог тогда сказать: вот я нашел отмычку к новому искусству, и все проблемы, связанные со становлением и развитием социалистического реализма, решены. Существовало много неясного и для теории социалистического реализма, что нашло отражение и в декларациях и манифестах литературных группировок. Декларации и манифесты эти во многом были теоретически несовершенны, а зачастую и ошибочны. Однако при оценке этих деклараций нужно исходить из того, что эстетическая теория социалистического реализма только складывалась. И, кстати говоря, она еще не создана нашей критикой и посейчас. Из сказанного следует, что ошибки или спорные положения, содержавшиеся в манифестах и декларациях, не следует расценивать как сплошь враждебные. То же самое надо сказать о писателях, которые подписывали спорные декларации, но своей практической деятельностью формировали творческий метод социалистического реализма. Опираясь только на лефовские декларации, можно, например, сказать, что Маяковский не стоял на позициях социалистического реализма. Но эта нелепая точка зрения на Маяковского будет мгновенно опрокинута, как только мы обратимся к его живому творчеству, к его художественной практике. Нельзя также сказать, что рапповцы были правы, критикуя его, а Маяковский не прав. Оказалось наоборот - победителем стал Маяковский, а рапповская критика вспоминается как печальный эпизод стр. 64 -------------------------------------------------------------------------------- истории нашей литературы. Иными словами, нельзя изучать декларации, манифесты и высказывания писателей в отрыве от конкретной творческой практики, - так мы не разрешим задачу создания истории советской литературы 20-х годов, Ни одна литература никогда не укладывается ни в один манифест, и часто манифесты противоречат конкретной практике, живому искусству. Когда товарищи говорят, что необходимо изучать острую идейную борьбу, то надо уяснить - какую и где? Отразившуюся в декларациях? Здесь все на поверхности, здесь можно увидеть и обнаружить всевозможные ошибки, вплоть до открыто враждебного непризнания возможности "построения социализма в одной стране. Но когда речь идет об искусстве, надо оперировать более тонким инструментом и нельзя отрывать художественную практику, "художественно-стилевые искания" от идейного содержания. Это - органическое единство. Подобный взгляд на искусство был завоеван нашей критикой в борьбе с вульгарной социологией, и нет нужды тянуть нас назад к уже преодоленным нашей эстетикой рубежам. Мне поэтому кажется странным высказывание, - я отношу его за счет полемического накала дискуссии, - что только одни "художественно-стилевые искания" не могли вывести художественную литературу на дорогу социалистического реализма. Что значит "художественно-стилевые искания"? Это изображение новых человеческих отношений, изображение нового героя, открытие новых сторон действительности средствами искусства. На этом пути побеждал А. Толстой, когда создавал свою трилогию; на этом пути побеждал А. Фадеев, когда создавал "Разгром". Следуя рецептам и догмам, сконструированным внутри группировок, некоторые писатели терпели поражение, например, Ю. Либединский в "Рождении героя". Это хрестоматийный пример. Нет группировок вне литературы, и в первую очередь надлежит исследовать самый литературный процесс. Тогда и группировки займут в нем свое место. Не нужно преувеличивать и идейность шедших в те годы споров между группировками: часто это были узколитературные распри и раздоры, не поднимавшиеся до уровня идейной борьбы, а ее имитировавшие. Поэтому нельзя фетишизировать и понятие борьбы группировок. В процессе становления литературы социалистического реализма это был момент подчиненный. Партия знала это, знала, что группировки - необходимая организационная форма, возникшая в литературе не случайно и до тех пор, пока не сложились объективные условия для создания единого Союза писателей, отвечавшая задачам руководства литературой. Партия с самого начала и до, последнего времени стояла и стоит на единственно правильной позиции - на позиции консолидации, на принципиальной основе творческих сил литературы и поэтому бережно относилась ко всем писателям и была терпима к группировкам, пока их деятельность не стала тормозить развитие литературы. Эта бережность в период культа личности была нарушена. Но сейчас, когда восстановлены ленинские традиции, нужно поучиться у Н. С. Хрущева бережному отношению к писателям. С этой точки зрения нужно подходить к оценке того, что мы называем ошибками писателя. Нужно отличать злобное неприятие советской действительности, какое было у Б. Зайцева и Е. Замятина, у Ф. Сологуба, от позиции, например, Андрея Белого, который, несмотря на все свои выверты, искренне шел к принятию советской действительности. А таких писателей было довольно много. стр. 65 -------------------------------------------------------------------------------- Необходимо изучать конкретную практику искусства, изучать становление метода социалистического реализма. С этой точки зрения Л, Тимофеев стоит на более правильном пути, потому что он пробует исследовать живую плоть искусства. Изучение самого искусства, его движения, противоречий его развития должно лечь в основу создания "Истории советской литературы". Я не вступаю в спор со статьей А. Метченко, которая, на мой взгляд, является очень компромиссной. Но против одного положения статьи я хочу возразить. До сих пор наша критика (это вина всех нас - критиков и литературоведов) не дала развернутой характеристики социалистического реализма как творческого метода - его признаков, его особенностей. Назрела необходимость дать всестороннее описание черт метода социалистического реализма, и всякую попытку в этом направлении следует только приветствовать. Но мне кажется, когда заходит речь о новаторской сущности советской литературы, нельзя писать, как это делает А. Метченко: "...показ человека через деяние, изображение человеческой психики как сложного диалектического процесса, определяемого взаимодействием личности и общественной среды, характера и обстоятельств, составляет новаторскую черту советской литературы", А разве в "Евгении Онегине" Пушкина характер не взаимодействует со средой? Разве герои Стендаля не взаимодействуют со средой? В "Литературной газете" во время малоплодотворной дискуссии о так называемом современном стиле даже некоторые почтенные и солидные критики писали, что одним из признаков социалистического реализма является активное вмешательство писателя в судьбу героев, и для этого был изобретен соответствующий термин: "соприсутствие" автора в произведении. Это забавное открытие свидетельствует не столько о достоинствах теории, сколько о скверной памяти некоторых теоретиков, "Соприсутствие" автора в произведении - древний обычай. Еще карамзинисты любили обращаться к "любезному читателю", а романтики на заре прошлого века любили устраивать игры со своими героями. Лирические и публицистические отступления - самая обычная вещь в литературе. Нет, исследование особенностей метода социалистического реализма - насущная необходимость. Для создания подлинной истории советской литературы необходимо изучать реальную, действительную идейную борьбу, шедшую в сфере искусства, нужно не отрывать идейные противоречия от эстетических противоречий и, исследуя становление социалистического реализма, его развитие в литературе, борьбу группировок и литературные манифесты следует рассматривать только как вспомогательный, а не основной материал. Б. РЮРИКОВ. "Философия" литературного процесса Выпуск первых томов истории советской литературы Институтом мировой литературы и кафедрой советской литературы МГУ - значительное явление в научной литературе. Это книги, показывающие возросший уровень наших исследований и помогающие понять ту новую идейную обстановку, которая создается в литературоведении в последние годы. В выступлении Н. С. Хрущева "К новым успехам литературы и искусства" есть замечательные слова о том, что последние годы были годами рас- стр. 66 -------------------------------------------------------------------------------- чистки и разбора после периода культа личности. Расчистка от ошибочных и несостоятельных взглядов и концепций происходит и в нашем, литературоведении. Мы теперь шире и полнее освещаем процесс развития литературы. Будет справедливо отметить серьезные достоинства и очерка Л. Тимофеева. В этой работе немало свежих наблюдений, интересных мыслей. Мне казалось, что некоторые прежние работы Л. Тимофеева страдали схематизмом и абстрактностью. В очерке обращение к живому конкретному материалу сделало его работу гораздо интересней и в теоретическом отношении. Разумеется, здесь есть и недостатки, и надо о них сказать, но основное, что хочется отметить, - движение исследователя вперед. А. Метченко противопоставил позиции Л. Тимофеева и В. Иванова, видя в одном - сторонника разработки почти исключительно художественного своеобразия литературы 20-х годов, а в другом - исследователя идейных взглядов писателей и литературных групп. Если бы такая односторонность лежала в основе исследования, то не могло быть удачи в работе. Видимо, наш автор несколько заострил и "художественно" преувеличил конкретные и частные недостатки, о которых можно и нужно было говорить без столь категоричных формулировок. Я думаю, что ни у В. Иванова, ни у Л. Тимофеева нет желания противопоставить идейные искания и искания художественно-стилевые. Но у В. Иванова еще нет умения дать целостный, синтетический анализ развития литературы при единстве формы и содержания. В работе Л. Тимофеева тоже есть недостатки, неясность, расплывчатость некоторых положений. Наша задача не в том, чтобы искусственно разрубать процесс развития литературы, разнимая части, в жизни нераздельные. Нам важно показать, как в 20-х годах рождалась и укреплялась литература нового типа, литература качественно иная, новаторская, с новым содержанием, ищущая соответствующих форм для этого содержания. Я согласен с В. Перцовым, что нужно всегда видеть своеобразие литературы, своеобразие художественного творчества. Мы часто говорим о влиянии литературы на общество, но как реализуется это влияние? Через произведения, которые воздействуют на читателя. Сильна или не сильна была литература, можно судить не по декларациям, а по книгам, по их воздействию на читателя. Некоторые исследователи говорят о 20-х годах, когда у нас было мало бумаги, как о "кафейном периоде" развития литературы: книг-де выходило мало и стихи читали в кафе. Но нельзя выдвигать на первый план обстоятельства мелкого, бытового значения. Ведь звучали же и тогда фронтовые песни Демьяна Бедного, стихи Маяковского, печатались очерки Серафимовича, ставились революционные спектакли. Мы мало уделяем внимания явлениям литературы как единству идейного и художественного начал. Этим мы обкрадываем и обедняем самих себя. Конечно, важно показать, какую, скажем, неправильную позицию занимал Б. Пильняк, но мы почти не рассматриваем его стиль, его субъективистский подход к явлениям действительности, его натурализм, доходящий до антиэстетизма. стр. 67 -------------------------------------------------------------------------------- Мы критикуем Е. Замятина, "упоминаем о его злобном отношении к новой жизни, но не показываем, как извращается, как трансформируется такая категория, как сатира, в творчестве Е. Замятина тех лет, как реализм подменяется мелким субъективизмом. Говорим о некоторых неудачах Н. Никитина тех лет, но только в плане социальных характеристик. А болезненный психологизм Н. Никитина, патологичность некоторых страниц? Таких примеров каждый может указать много. Все это характерно не только, для стилевых процессов, но и прежде всего для идейных процессов. Иногда литературные группировки рассматриваются как рекламно-пропагандистские конторы, не имеющие отношения к творческому процессу. Нередко так и было. И все же дело обстояло не так просто. В чем сложность диалектики вопроса о группировках в 20-е годы? С самого начала советской литературы и искусства, в условиях острой идеологической борьбы, определились такие их черты, как стремление к многообразию, отрицание нивелировки, механической регламентации. Достаточно напомнить таких разных художников, как Демьян Бедный, Маяковский, Блок, как Горький и Серафимович. Социалистическая литература не терпит нивелировки и догматической регламентации. На проявление тенденции к многообразию искусства наложила отпечаток мелкобуржуазная стихия, чуждая идеология; эти силы пытались использовать в своих целях эту важную закономерность развития нашего искусства, Это надо видеть, анализируя в каждом отдельном случае, как развертывалась сложная идейная борьба. Но мы не можем отдать 20-е годы эстетам и фрондерам, потому что не в их пользу в целом складывалось соотношение сил. Следует отметить, что некоторые течения, которые в последнее время идеализировались, вокруг которых был поднят известный шум, уже в 20-е годы проявили себя по существу дела противниками многообразия в искусстве, обнаружили страшную нетерпимость. Вспомните имажинистов, футуристов, конструктивистов: какую нетерпимость к инакомыслящим, и прежде всего к художникам-реалистам, проявляли эти литературные группировки! А теперь за них кое-кто хватается якобы для борьбы против "узости". Союз писателей в его старом виде проявлял барскую непримиримость к молодым, свежим дарованиям. Федерация писателей имела свое издательство, и многие помнят, как иные "корифеи" старались "не пускать" Новых писателей. Наибольшую объективность проявляли художники-реалисты: Горький, Фурманов, Фадеев и др. Мне не понятно, почему, говоря о 20-х годах, мы больше уделяем внимания началу 20-х годов и меньше второй половине 20-х годов, которая принесла значительные и зрелые произведения. Нет ли тут результатов той же шумихи вокруг, в сущности, не столь важных явлений, окололитературной возни? Теперь о самих группировках. Вот что мне кажется не совсем ясно выраженным у В. Иванова. Он пишет: "Наша цель... рассмотреть платформы и декларации групп и показать вред ряда их ошибочных положений"; "Анализ эстетических платформ и деклараций группировок 20-х годов показывает, что, только преодолевая их ошибки, писатели могли выйти и выходили на широкую дорогу социалистического реализма. Следовательно, слава этих писателей не есть заслуга группировок". стр. 68 -------------------------------------------------------------------------------- Я думаю, что пафос у тов. Иванова односторонний. В сущности, по его книге выходит, что только недостатки группировок и влияли на творчество писателей. Но тут надо подходить более диалектически, более гибко. А диалектика говорит, что каждое противоречие осуществляется при условии ведущего противоречия и в каждом противоречии надо видеть определяющие черты. Скажем, существование общества крестьянских писателей при ряде колоссальных недостатков, при групповой ограниченности и "мужицком" стремлении не обидеть "шабра" имело большое значение, потому что сплачивались и объединялись для совместной работы свежие силы литературы. Были положительные явления и в работе РАППа. Мы о них говорим стыдливо, но ведь в свое время партийная печать отмечала, что РАПП делал много, чтобы выполнять указания партии. Рассматривая вопрос о литературных группировках, нам нужно освободиться от влияния тенденции чрезмерной подозрительности. Нужно более спокойно и конкретно рассматривать то, что было в группировках положительного, что было отрицательного, что преобладало, что было ведущим в этом диалектическом противоречии. Организация может помочь писателю изживать его недостатки, развивать в нем сильное и передовое. Когда в 20-е годы в рамках старого РАППа писатели ехали на стройки, в деревню, это было положительное явление. Не надо подходить предвзято ни к группировкам, ни к тем, кто пишет об этих группировках. Я приведу следующий пример. В. Иванов останавливается в своей книге на положении Л. Тимофеева о том, что в 20-е годы во многих случаях наблюдалась подмена "новаторского подхода к действительности погоней за вычурностью и нарочитостью формы, за сложными сюжетными конструкциями, ритмической и "динамической", "рубленой" фразой и т. п.". Автор (Л. Тимофеев) добавляет, что этот процесс "был глубоко закономерен", и подтверждает "свой вывод ссылкой на авторитет Луначарского". Приведя цитату из Луначарского, В. Иванов строго спрашивает: "Где же тут признание закономерности рубленой фразы и т. п.?" Я обратился к работе Л. Тимофеева и не нашел того, о чем здесь говорится. А говорится в этой работе, что "при всех противоречиях, а зачастую и неудачах в поисках новых художественных форм", при всех накладных расходах в поисках стиля, соответствующего эпохе, "сам по себе этот процесс был глубоко закономерен". Таким образом, закономерен был процесс поисков новой художественной формы. В этом процессе были противоречия и неудачи, к которым относятся и рубленые фразы, и динамические конструкции. Следовательно, закономерна была не подмена новаторства формалистическими поисками, закономерны были поиски новой формы для выражения нового содержания. Такого рода "неточности" никому не нужны. Несправедливо также утверждение, что Л. Тимофеев о литературе тех лет пишет в духе теории единого потока. У Л. Тимофеева есть неудачные, нечеткие, иногда неправильные положения, но антимарксистскую концепцию единого потока я в его работе не нашел. Чего не хватает работам МГУ и Института мировой литературы? Во-первых, не хватает философии, философии культуры. стр. 69 -------------------------------------------------------------------------------- Если взять книги и статьи буржуазных авторов о нашей культуре и литературе, то в них проходит краевой нитью мысль о том, что демократизм принижает культуру, обедняет личность, а капитализм "содействует" развитию личности и культуры: Вместо того, чтобы подробно развивать философские основы нашей культуры, так, как это умел делать Луначарский, мы ограничиваемся замечанием, что у противника - клеветнические нападки и т. д. А нам нужно развертывать свои положительные взгляды, более глубоко и основательно показывать историческое превосходство нашей идеологии, культуры, искусства. Второе, чего не хватает, - это ощущения соприкосновения с противником. Мы в порядке краткой регистрации отмечаем: тогда-то появилось клеветническое произведение Е. Замятина и др. Но есть произведения, которые позволяют дать яркие сопоставления, выгодные для нас. За рубежом сейчас переиздается роман Е. Замятина "Мы", вышедший еще в 20-е годы. В этом своем произведении Замятин представлял социализм как громадную казарму, где все делается механически, по приказу. Молодые люди, имеющие определенные биологические свойства, по решению общества сводятся для совместной жизни - так Замятин изображает любовь в будущем обществе. Разве не стоит о такой книге сказать более конкретно, с позиций нашей жизни раскрыть ложь этого клеветнического произведения, объяснить, что бездушие и черствость капитализма, свойственную фашизму подмену любви случкой Е. Замятии облыжно приписывает миру социализма, показать, какого падения достигла буржуазная реакционная литература. Можно и с произведениями Зинаиды Гиппиус и Б. Зайцева знакомить не в духе невыразительной информации, а в духе боевой, аргументированной полемики. Наши писатели боролись против вражеской лжи о новом обществе и его людях. Д. Фурманов и А. Фадеев восставали против клеветы на советскую жизнь. Я думаю, что ощущение соприкосновения с противником может дать и обращение к контрастным явлениям западной литературы. Д. ЛАЗАРЕВ. Нужна история критики Мне кажется, что В. Перцов не прав, сводя на нет вообще роль группировок. Он говорит, что основной поток литературы шел вне группировок. Это неточно: писателей - быть может, но не литературы... Но даже не в том дело, состояли писатели в группировках или не состояли. Так или иначе группировки, их взаимоотношения и борьба определяли атмосферу литературной жизни, влияли на судьбы и тех писателей, которые в группировки не входили. Я целиком поддерживаю ту очень интересную часть выступления Б. Рюрикова, где он говорил о необходимости исторического и диалектического подхода к группировкам. Действительно, сплошь и рядом дело изображается таким образом, будто партия вынуждена была мириться с существованием группировок, терпеть их как заведомое, явное, но неизбежное зло. Но ведь когда это потребовалось, РАПП был распущен. И, конечно же, если бы дело обстояло так, как его рисуют некоторые исследователи, партия не допустила бы суще- стр. 70 -------------------------------------------------------------------------------- ствования группировок. Но вся суть в том, что установка партии на многообразие литературы, на творческое соревнование различных творческих групп и направлений, поддерживающих советскую власть, на идейное воспитание художников, далеких от социализма, - эта гибкая и широкая установка предполагала и воздействие на художественную интеллигенцию через самые различные организации. И здесь следует сказать о проблеме в высшей степени важной для понимания истории нашей литературы - о поистине ключевой проблеме партийного руководства искусством. Мне представляется, что эта проблема освещается поверхностно, упрощенно, вопрос о партийном руководстве встает только в связи с известными постановлениями Центрального Комитета, значение которых тоже не освещается с необходимой полнотой. Упускается и многосторонняя повседневная работа партии по воспитанию писателей. Это не удалось в должной мере раскрыть Л. Тимофееву, хотя он в отличие от В. Иванова стоит на верном пути, стремясь показать, что в искусстве художественные и идейные искания неотделимы. Ведь очень часто партии приходилось выступать, защищая литературу, ее права и специфику от вульгаризаторских посягательств... как это ни странно, писателей. Что я имею в виду? Решительную борьбу партии со стремлением определенных литературных групп к монополии, отстаивание от посягательств вульгаризаторов специфики литературы как особого вида идеологии. Талант, мастерство, художественный уровень, многообразие выразительных средств - как много было желающих отбросить все это. Только благодаря твердой позиции партии в литературе не воцарился напостовский или рапповский режим, не утвердились архиреволюционные взгляды, убивавшие искусство как таковое. Партийные документы, партийное влияние на литературу, осуществлявшееся в эти годы через всевозможные каналы, обеспечивали формирование нового творческого метода, новой поэтики, ибо в основе их лежало марксистское понимание специфики литературы. Не раскрыв этого, мы не продвинемся вперед в постижении той огромной роли, которую играла партия в делах литературы. В. Иванов в статье в "Вопросах литературы" пишет, что он в своей книге взял узкую тему - идейную борьбу в литературе 20-х годов и партийное руководство литературой - и непосредственно вопросов художественного творчества не касается. Но такой характер постановки темы неизбежно приводит к умозрительности и поверхностности. Плодотворность идейной борьбы в те годы, сила партийного воздействия проявлялись в конечном счете в произведениях, в творчестве. А если бы они не давали себя знать в творчестве, то какой смысл был бы в этой борьбе?! Все, что делала в этой области партия, было подчинено одному - создать новую литературу, отвечающую потребностям революции, запросам нового общества. Как же, обходя творчество как нечто несущественное, можно раскрыть роль партии в процессе формирования новой литературы? И следы партийного влияния надо искать не столько в писательских декларациях и заявлениях, а прежде всего в созданных произведениях. Говоря об идеологической борьбе тех лет, о диктатуре пролетариата, В. Иванов отступает от исторической точности, преуменьшая масштабы и значение процесса воспитания и перевоспитания людей, духовно сформировавшихся в дореволюционном обществе и далеких от социалистических идей. стр. 71 -------------------------------------------------------------------------------- И здесь он поэтому тоже не в состоянии в полной мере раскрыть содержание и значение работы партии. Дискуссия в "Вопросах литературы" с очевидностью показывает, что сложные вопросы истории советской литературы могут быть решены не полемическими статьями, не дискуссионными выступлениями и речами, а обстоятельными исследованиями, базирующимися на новом, вдумчивом и глубоком изучении материалов той эпохи. Если в последние годы был введен в сферу научного изучения большой художественный материал, который прежде по понятным причинам игнорировался, то целый ряд очень серьезных моментов литературной жизни до сих пор по непонятным уже причинам находится вне поля нашего зрения. Здесь очень много говорилось о литературных группировках, но ведь научным сотрудникам, работающим на периферии, и студентам практически трудно доступны даже опубликованные прежде декларации и манифесты этих группировок. Многие издания, необходимые людям, изучающим историю советской литературы, стали библиографической редкостью. А какое количество ценных документов, помогающих восстановить подлинную картину литературной жизни того времени, проливающих свет на многостороннюю деятельность партии, не собраны или пылятся в архивах. Начатая в "Литературном наследстве" работа по подготовке томов, посвященных советской литературе, должна быть решительным образом ускорена. Больше того - эти тома должны быть дополнены многими другими изданиями. Уже сейчас встает вопрос о переиздании очерков истории русской советской литературы, выпущенных Московским университетом и Институтом мировой литературы. Но если при этом переработка сведется к формулировочным уточнениям, к исправлениям отдельных мест, к стилистической шлифовке и т. п., мы мало продвинемся в понимании и изучении истории нашей литературы. Нет, в первую очередь нужна иного характера работа. Разве можно затевать переиздание, не нарисовав мало-мальски вразумительную картину деятельности критики в те годы? Вот где уж совершенно игнорируется исторический подход: о критике в связи с 20-ми годами если и вспоминают, то лишь для того, чтобы сказать, что она мешала, тащила назад, путала и т. д. и т. п. Даже В. Перцов, который и в 20-е годы принадлежал к этому злополучному литературному "клану", и тот сегодня не пощадил критики. От нее, грешной, все главные беды. Мы говорим о критике только в такой форме: "рапповская дубинка", "лефовские извращения". Но ведь это несерьезно, ведь в критике в те годы тоже шел сложный процесс поисков верного пути, и случалось, что и она помогала авторам поэм и романов, которые тоже искали. Не следует критику изображать как вредоносный балласт, как издержки литературного движении. До тех пор, пока мы не выясним, в чем же все-таки критика способствовала продвижению литературы вперед, пока мы не восстановим подлинную картину того, как все было, мы не продвинемся дальше в изучении истории советской литературы. И это еще один из важных аспектов, опуская который мы явно обедняем представление о том, как партия помогала литературе. Разве можно, перечеркивая все, что делалось критикой, раскрыть, как в то десятилетие рождалась новая эстетика, раскрыть ее зависимость от становления новой этики и морали. Все это требует внимательного и объективного исследования, которое покажет то ценное, что дала литература 20-х годов и на что мы опираемся и стр. 72 -------------------------------------------------------------------------------- сегодня, и в то же время, не стыдясь и не лукавя, укажет на ошибки тех лет, на ограниченность, упрощенность и на другие беды. Представления о 20-х годах как о золотом веке или как о времени всеобщих и бесплодных заблуждений одинаково неверны. А. МЕТЧЕНКО. Принцип историзма и партийности Получилось так, что пока выступили главным образом сторонники концепции "Введения" к первому тому "Истории русской советской литературы". Значит ли это, что названная концепция непогрешима, что за нее - большинство ученых и критиков и именно она и должна определить направление нашей науки? Нисколько. В. Перцов говорит: есть только одно решение вопроса - либо признать правильной концепцию "Введения", либо отстаивать концепцию книги В. Иванова. Никаких других путей нет. Но тут же В. Перцов высказал мысли, которые идут вразрез не только с концепцией В. Иванова, но и с концепцией Л. Тимофеева. Правда, симпатии В. Перцова, в общем, на стороне "Введения". Разумеется, у каждого из нас не только может быть, но и должна быть по тому или иному вопросу своя точка зрения, так как у каждого из нас свой путь в науке, свои любимые писатели и проблемы, свой подход к материалу. И все-таки, когда я писал статью, я не представлял себе, что у нас могут существовать два настолько разных подхода к одному и тому же явлению, что между ними нет и не может быть ничего общего, только "или-или"... Я считал своей обязанностью, отметив сильные и слабые стороны "Введения" и книги В. Иванова, найти путь к взаимопониманию, а главное - к истине. Я и сейчас глубоко убежден, что у нас нет серьезных оснований для двух разных концепций, если мы стоим на позициях марксизма-ленинизма. Больше того: я считаю, что нецелесообразно такое распыление сил, когда одним и тем же делом заняты два больших научных коллектива - ИМЛИ и МГУ. У нас еще немало тем, не затронутых исследователями. Нужна координация сил, а не распыление. Я работал и с Л. Тимофеевым, и с В. Ивановым, и мне казалось, что расхождения между ними - результат недоработки. Ведь В. Иванов недостаточное внимание к проблемам художественности, к так называемым "стилевым исканиям", отнюдь не возводит в достоинство своей книги, в целом хорошей и нужной. У него, видимо, просто до некоторых вопросов что называется "руки не дошли". В свою очередь и Л. Тимофеев не отрицает роли идейной борьбы. Значит, казалось мне, в данном случае речь идет об акцентах, а не о принципиальных расхождениях. Когда я писал, что путь, избранный автором "Введения", труднее, я отнюдь не противопоставлял идейность и художественность. Приписывать мне такое намерение можно, лишь игнорируя статью в целом, ее пафос. Называя избранный Л. Тимофеевым путь более трудным, я в то же время показал, что на этом пути он допустил ряд ошибок идейного порядка, и это помешало ему правильно решить и художественные задачи (см. в моей статье о проблемах гуманизма, романтизма и др.). Следовательно, исходные позиции В. Иванова, если бы автор чаще обращался к анализу самой литературы, более плодотворны. Л. Тимофеев правильно понял эту мысль моей статьи. Не случайно он стр. 73 -------------------------------------------------------------------------------- полемизирует и с В. Ивановым, и со мной. Но поскольку в книге В. Иванова литературе как таковой не уделено должного внимания, она не показывает всей сложности литературного процесса. В дискуссии выяснилось, что среди наших литературоведов и критиков действительно существуют два толкования политики партии в области литературы и роли группировок. Может быть, потому, что я более непосредственно причастен к воспитанию молодежи, а также и в силу особой роли, которую сейчас играет Московский университет, где учится большое количество иностранцев из капиталистических стран, и, следовательно, сталкиваются разные идеологические концепции, у меня более обостренное отношение к некоторым тенденциям, проявляющимся и в нашей критике. Не могу согласиться с тем, будто, оценивая роль и место того или иного писателя в развитии советской литературы, решающим критерием следует считать искреннее признание революции. На этом ставится точка. Дальше-де шел процесс перевоспитания, который совершался в недрах группировок. Общеизвестно, какое огромное значение партия придавала вовлечению в строительство социалистической культуры старой интеллигенции, еще полной всяческих предрассудков, созданию атмосферы товарищеского сотрудничества. Гениальное ленинское решение вопроса о строительстве новой культуры силами тех людей, которые вчера еще жили при капитализме, - других не было, - является исходным моментом для историка советской литературы. Но как его толковать? Л. Тимофеев и его сторонники, говоря об этом, обходят молчанием то обстоятельство, что участники большинства группировок стремились не просто найти свое место в строительстве новой культуры и новой жизни, но сплошь и рядом навязать народу, Советскому государству свои ошибочные, буржуазные по духу и смыслу, концепции культуры и искусства. Большая часть из них при этом была искренне убеждена, что заботится о народе, о революции и, конечно же, об искусстве. Так думали "комфуты", лефовцы, конструктивисты, перевальцы и т. д. И именно потому, что в своих заблуждениях они были искренни, им, по признанию А. Луначарского, особенно трудно было втолковать иные идеи. "Принадлежа к левым группам мелкой буржуазии, они безнадежно спутывали свою художественную революцию с пролетарской", - говорил Луначарский о деятелях, зараженных футуризмом. А разве конструктивисты не пытались убедить, что только "советское западничество" спасет Россию от бескультурья, не заявляли, что только "...стилистическая система конструктивистов больше других отвечает задачам пролетарской поэзии" так как последовательно проводит диалектический метод в овладении художественным материалом"? А разве теории "перевальцев" объективно не были противопоставлены принципу партийности? О чем это говорит? О том, что в литературе 20-х годов шла острейшая борьба. Не только с реакционными, антисоветскими течениями, но и со многими из тех, которые стояли на платформе советской власти, но пытались навязать народу буржуазные идеи. Борьба была разной по методу, по тону, но решительной и острой. Борьба из-за того, как понимать новую культуру и литературу, какое направление наиболее плодотворно для развития искусства, отвечает требованиям социалистической революции. стр. 74 -------------------------------------------------------------------------------- Художественную интеллигенцию, принявшую революцию, нужно было завоевать идеологически. Слово "завоевать" принадлежит Ленину. Искреннее принятие революции было только предпосылкой. Ленин не ставил под сомнение искренность Маяковского" но протестовал против издания "150000000" массовым тиражом, а в отношении футуристов - требовал принять самые решительные меры. Принцип историзма и принцип партийности неотделимы. Исследователь обязан проверять субъективные намерения художника, цели и программы групп объективным ходом истории, деятельностью партии и народа. Если мы будем отодвигать на второй план (а тем более игнорировать) активную, направляющую роль партии в развитии литературы и, говоря о бережном отношении к художественной интеллигенции, забудем, что бережное отношение в ряде случаев и заключалось в принципиальной борьбе с ошибками, с необоснованными претензиями, - мы, хотим того или нет, отступим от принципа партийности, собьемся на позицию "единого потока", причем в его наиболее опасной разновидности, когда делаются уступки идеологически чуждым явлениям. В своем ответе В. Иванову и мне Л. Тимофеев пишет: "...роль группировок состояла в том, что они помогали деятелям искусства и литературы рвать те нити, которые их связывали с идеологией буржуазного общества, и делали они это не сразу - с ошибками, с рецидивами этой идеологии". Это явная идеализация роли группировок. Никто не докажет мне, что Леф помог Маяковскому преодолеть ошибочные идеи футуристов, мешавшие ему в начале революции установить полный контакт с массовым читателем. Факты говорят о том, что поэт устанавливал связь с читателем, с эпохой, преодолевая влияние Лефа. Даже Б. Пастернаку, автору поэм "1905-й год" и "Лейтенант Шмидт", скорее помог Маяковский, чем Леф, хотя самый приход в Леф для Пастернака был фактом положительным. Убежден, что конструктивизм не оказал положительного влияния не только на Э. Багрицкого, но и на И. Сельвинского. Конструктивисты сами уже в конце 20-х годов признали, что в ряде своих программных положений сомкнулись со сменовеховцами. Не считает положительной свою роль в конструктивизме К. Зелинский. "Я пришел к своим коммунистическим убеждениям босиком по острым камням критики конструктивизма. И не считаю, что это было плохо. Наоборот, приходить к новому надо, оставляя за порогом старое, надо идти через огонь самокритики", - честно пишет К. Зелинский. Не думаю, что надо упрекать его в "недооценке" роли конструктивизма. К целому ряду явлений мы подходим не диалектически. К концу 20-х годов советская литература выросла в мощную силу, шел процесс консолидации, возраставший с каждым новым успехом строительства социализма. А литературная борьба в это время не только не ослабевала, но в известной мере даже обострялась. Это - реальный факт. Литературные группировки мешали консолидации, вступали в противоречие с тенденцией развития советского общества и советской литературы. Многие писатели выражали недовольство групповой раздробленностью литературы, рвали с группами. И тем самым становились объектом групповой травли. Так было с Маяковским, на которого одновременно обрушились и рапповцы и лефовцы, так было и с рядом других писателей. Группировки доживали свой срок, но почти ни одна из них не становилась на путь самоликвидации. Нет, не группировки подготавливали единство советской стр. 75 -------------------------------------------------------------------------------- литературы. На определенном этапе они были неизбежны, а в конце 20-х годов стали тормозом в развитии советской литературы. Мысль о затухании групповой борьбы в конце 20-х годов не подтверждается фактами. В заключение предлагаю провести на страницах "Вопросов литературы" обсуждение проблемы историзма. Это одна из основных проблем, и странное впечатление производят упреки в отступлении от историзма, которые бросают друг другу исследователи. А. ДЕМЕНТЬЕВ. В чем наши разногласия Когда я перечитывал в "Вопросах литературы" статьи Алексея Ивановича Метченко, Леонида Ивановича Тимофеева и Василия Ивановича Иванова, то мне подумалось, что и сворить-то, пожалуй, не о чем. Возьмем статью В. Иванова. Вот что он пишет о группировках: "Для основных литературных группировок было характерно искреннее желание помочь рабоче-крестьянскому государству"; "У Тимофеева получается, что поскольку группировки были за советскую власть (а в этом никто не сомневался)..."; О группировках нельзя говорить: "или-или". Во-первых, каждая из них не была похожа на другую. Во-вторых, в деятельности каждой из них в разной степени было и Положительное и отрицательное". Как видите, все написано очень ладно и правильно. Спорить здесь не о чем. Между тем известно, что в своей книжке 1953 года "В борьбе за высокую идейность советской литературы" В. Иванов писал нечто совсем иное. Более того: статья Василия Ивановича означает шаг вперед и по сравнению с его книгой, вышедшей в прошлом году, - "Формирование идейного единства советской литературы". Я уже писал в "Литературной газете" о том, что в этой книге начало не сходится с концом. Сейчас позиция В. Иванова стала более определенной и плодотворной. Пожалуй, и по оценке "Введения" Л. Тимофеева тоже спорить не о чем. Оба критика этого "Введения" - и В. Иванов и А. Метченко - достаточно далеки от положительного отношения к работе Л. Тимофеева. Это очевидно. Но это как-то не мешает им соревноваться друг с другом в доброжелательстве. Один убеждает другого, что нельзя упрекать "Введение" в либерализме, и ссылается на то, что "либерализм" в словаре иностранных слов квалифицируется как нечто предосудительное, а другой в ответ заявляет, что и обвинение в едином потоке ничем не лучше обвинения в либерализме, и намекает, что, дескать, не мешало бы и в этом случае заглянуть в словарь. Так что спорить как будто бы становится и незачем. Но все-таки разногласия есть. Они не в том, что одни рассматривают историю литературы с либеральных позиций, а другие выверяют ее по "компасу партийности". И не в том, что одни подходят к литературному движению с точки зрения единого потока, а другие - с классовой позиции. Не в этом разногласия. И даже не в том, что одни видят идейную борьбу, а другие не замечают ее, а видят только одни искания, да и то в области стиля, и тем более не в том, что одни утверждают огромную роль партии в развитии литературы, а другие ее замалчивают. У тех, кто пытается подобным образом "оформить" и представить разногласия, ничего не выйдет. Не одни В. Иванов и А. Метченко утверждают огром- стр. 76 -------------------------------------------------------------------------------- ную роль партии в развитии советской литературы, не одни они учитывают идейную борьбу в литературе и озабочены марксистским классовым анализом явлений литературы. Здесь нельзя полемизировать с позиции монопольного владения истиной и проработки. Не те времена, не та обстановка. Мне думается, что суть разногласий - в различном осмыслении, точнее - в различных попытках осмыслить самый социальный, а затем и литературный процесс 20-х годов и в связи с этим в различном понимании идейной борьбы того времени и политики партии в литературе. Я думаю так, что одни учитывают - и это хорошо и правильно - ожесточенную классовую борьбу, которая шла в 20-х годах, но учитывают только антагонистические идейные противоречия и в этой связи трактуют и политику партии и подходят к группировкам. А другие пытаются (иногда удачно, а иногда, может быть, и неудачно) учесть и принять во внимание не только ожесточенную классовую борьбу, не только антагонистические противоречия, - но и процесс перевоспитания, переделки мелкобуржуазных масс и интеллигенции, что являлось в нашей стране процессом исключительно существенным, так как пролетарская социалистическая революция произошла у нас при наличии преобладающего крестьянского населения. И в 20-е годы, кроме антагонистической, непримиримой борьбы и открытой классовой борьбы, шел огромный процесс переделки и перевоспитания промежуточных слоев населения, слоев союзников рабочего класса. Вот что постоянно нужно учитывать и что не всегда учитывается в наших спорах и работах. Правильно подчеркивается, что шла ожесточенная классовая борьба, но упускается из виду процесс переделки и перевоспитания масс, который тоже реален. А ведь Владимир Ильич Ленин об этом писал постоянно. Для характеристики литературного движения 20-х годов часто ссылаются на резолюцию ЦК РКП (б) 1925 года "О политике партии в области художественной литературы". Я тоже беру эту резолюцию. Вот что сказано там о социально-политических условиях литературного движения: "...как не прекращается у нас классовая борьба вообще, так точно она не прекращается и на литературном фронте". Это сказано весьма энергично. Против кого направлен этот тезис? Он направлен против либеральных тенденций Воровского и его сторонников. Я читаю следующий параграф: "Однако было бы совершенно неправильно упускать из виду основной факт нашей общественной жизни, а именно факт завоевания власти рабочим классом, наличие пролетарской диктатуры в стране. Если до захвата власти пролетарская партия разжигала классовую борьбу и вела линию на взрыв всего общества, то в период пролетарской диктатуры перед партией пролетариата стоит вопрос о том, как ужиться с крестьянством и медленно переработать его; вопрос о том, как допустить известное сотрудничество с буржуазией и медленно вытеснять ее; вопрос о том, как поставить на службу революции техническую и всякую иную интеллигенцию и идеологически отвоевать ее у буржуазии. Таким образом... пролетариат... в период своей диктатуры на первый план выдвигает "мирно-организаторскую работу". Здесь, как видите, подчеркнуты задачи переделки и воспитания. Этот тезис направлен против напостовцев, упрощавших процесс социального развития страны и раздувавших беспощадную классовую борьбу в литературе. стр. 77 -------------------------------------------------------------------------------- Всегда ли учитывались в наших литературоведческих работах вся сложность социального процесса, всё стороны процесса? Здесь правильно говорили, что позднее влиял на нас ошибочный тезис о том, что по мере движения страны к социализму классовая борьба обостряется. Этот тезис, получивший широкое распространение, безусловно сказывался и в литературоведении. В связи с разными представлениями о социальном процессе спорящие "стороны" в известной мере по-разному подходят и к литературному движению 20-х годов. Возьмем трехтомник, выпущенный ИМЛИ. Конечно, в нем что-то недописано, какие-то факты не названы, не привлечены, не все сказано в части отражения классовой борьбы в литературе. Слушая соображения и предложения в этом плане, мы, кроме чувства благодарности, ничего не испытываем. Вместе с тем я считаю, что один из плодотворных принципов, с которым Л. Тимофеев подошел к литературе 20-х годов, заключается в том, что он посмотрел на нее в перспективе движения советской литературы к идейному единству и сплоченности, к социалистическому реализму. Я противник того, чтобы РАПП чернили и охаивали. Выли и положительные черты в деятельности РАППа и журнала "На литературном посту". Но с рапповской точки зрения, исходя из лозунга "союзник или враг", никак не поймешь этих процессов. Рапповское руководство оказалось неподготовленным к единству советских писателей на платформе социалистического реализма, на платформе Устава Союза советских писателей, принятого Первым съездом. И когда теперь читаешь книги и слушаешь людей, которые видят антагонистическую борьбу в литературе 20-х годов и не учитывают в должной мере процессов перевоспитания людей, которые утверждают, что все литературные группировки были враждебны партии и Советскому государству, то становится непонятным не только положение писателей в 20-е годы (оказывается, почти все состояли в каких-то чуть ли не антисоветских организациях), но и дальнейшее движение наших писателей и советской литературы к единству, к сплочению. Теперь относительно роли партии. При чтении некоторых статей и книг создается впечатление, что партия все время только поправляет писателей и все время лишь исправляет их ошибки. Но ведь это не так. Конечна, партия выступает против ошибок и чуждых идей в литературе, но ее руководство не сводится к этому. Партия и помогает писателям, и заботится о них, и поддерживает все хорошее, идейное в литературе в искусстве, чем так богато художественное творчество нашей страны. Отсюда - и отношение партии в 20-х годах к литературным группировкам. Она поддерживала их положительные стремления и критиковала, осуждала их отрицательные и вредные тенденции. Сейчас В. Иванов трактует отношение партии к литературным группировкам в этом же духе, во еще совсем недавно он изображал дело иначе; партия только вела борьбу с группировками, только тем и занималась, что разоблачала их извращения, порочные теории и т. д. В связи с этим В. Иванов решал и вопрос о соотношении программ и деклараций группировок и творчества входивших в них писателей. Здесь он тоже придерживался довольно распространенной точки зрения. Суть ее известна: группировки-де занимались лишь фабрикацией ошибок и тормозящих развитие литературы установок. Но в них входили хорошие писатели, которые создавали хорошие произведения. Как же это получалось? Очень просто: писатели входили стр. 78 -------------------------------------------------------------------------------- в группировки по недомыслию, а создавали хорошие произведения потому, что в своем творчестве с программами, декларациями и установками групп ничего общего не имели. Скажем, Маяковский был в Лефе не один год, но футуризм И. Леф никакого отношения к его поэзии не имеют. Н. Ляшко и Ф. Гладков входили в "Кузницу", но никакого отношения к "Кузнице" их произведения не имеют. А. Сурков и А. Фадеев входили в РАПП, но их произведения с установками РАППа совсем не связаны и т. д. Конечно, было бы нелепо художественное творчество Маяковского, Фадеева, Гладкова и других писателей свести к иллюстрации деклараций и программных выступлений тех или иных групп и уложить в прокрустово ложе этих деклараций. Но говорить, что в своем творчестве они совершенно не были связаны с группировками, что все, что создавали, они делали вопреки установкам групп, - тоже неверно. Неужели у Н. Ляшко, автора "Доменной печи", и у Ф. Гладкова, автора "Цемента", эти произведения появились вне всякой связи с эстетическими установками "Кузницы"? Ведь на знамени "Кузницы" было изображение труда, рабочего класса и завода. Пусть она многое представляла упрощенно. Но стремление "Кузницы" к изображению рабочего класса и его труда очевидно. Так почему же отрицается всякая связь между этими произведениями и "Кузницей"? Относительно Маяковского здесь говорилось: помог Леф Маяковскому? Ничем не помог. Маяковский с Лефом в своем творчестве не связан. Я сомневаюсь в этом и не удивился бы, если бы в том же номере журнала "Леф", где было напечатано: "Я хочу, чтоб в дебатах потел Госплан, мне давая задания на год", были бы также и теоретические выступления лефовцев по поводу "социального заказа". У нас привыкли теорию социального заказа порицать и осуждать. Это правильно, так как в ней много вульгаризации и упрощенчества. Но сводилась ли теория социального заказа только к вульгаризации? Возможно, что для известной группы интеллигенции в то время теория социального заказа заключала в себе и нечто положительное, она двигала эту интеллигенцию на службу советской власти - и строительству социализма. Я понимаю, что лефовцам был свойствен упрощенческий подход к литературе. Но нет ли все же связи между пропагандой социального заказа и заданиями Госплана, о которых пишет Маяковский? "Мне давая задания на год" - это же "заказ"! Иначе получается, что Маяковский подписывает декларации и не ведает, что творит. Подписал, мол, какую-то порочную бумагу, но в процессе творчества совершенно забыл о ней и написал нечто, не имеющее к ней никакого отношения. Может быть, и А. Афиногенов, А. Фадеев, А. Сурков творили вне всякой связи с РАППом? Неужели в РАППе всё было так скверно? Люди не один год там активно работали, а их творчество шло само по себе, независимо от этой работы? Это неверно. То, что было плохого в программах группировок, оказывало вредное влияние, и его приходилось преодолевать, а то, что было в декларациях хорошего, оказывало хорошее влияние и помогало творчеству. Возьмите и лефовскую "теорию факта", раскритикованную всячески, и раскритикованную правильно, но поставьте ее в исторический контекст, и вы увидите, ЯТО известными сторонами она противостояла теории "непосредственных впечатлений" А. Воровского и перевальцев. И при всей упрощенности и вульгарности она, может быть, для некоторых литераторов сыграла не такую плохую стр. 79 -------------------------------------------------------------------------------- роль. Или возьмем конструктивистов. "Индустряловщина", асоциальное, внеклассовое понимание индустриализации, поэтизация технократии - все это очень плохо, но я допускаю, что, например, для Веры Инбер было в установках конструктивистов кое-что положительное. Это положительное - пафос индустриализации. Что же касается наших дальнейших практических задач, то верно, что в первую очередь надо заниматься тем, что относится к самому искусству и литературе. Но нельзя забывать, что у нас совершенно не изучена история советской критики, и мы должны ее написать. Затем у нас не написана история советской журналистики, и здесь тоже за нами большой долг. Что же касается литературных группировок, то мы пока снимаем здесь только вершки, сливки и не идем дальше самых общих истин. А вот если бы кто-нибудь написал исследование о Лефе, о "Серапионовых братьях" или о "Кузнице", о "Пролеткульте", о РАППе - это было бы не так плохо. Я думаю, что нужно переходить от довольно общих споров и разговоров к углубленным конкретным исследованиям этих явлений. А. МАКАРОВ. Решающее влияние общественной практики Когда я читал "Историю русской советской литературы", изданную ИМЛИ, и книгу В. Иванова, мне показалось, что и там и там что-то недоговорено. Мне было очень жаль, что в хорошей вступительной статье Л. Тимофеева, которая мне очень понравилась, понравилась своей тенденцией раскрыть борьбу за новое искусство путем критического анализа литературы как особой формы сознания, имеющей свою специфику, - оказалась смазанной идейная борьба, отразившаяся в теоретических заявлениях и творческой практике различного рода литературных групп. В. Иванов берет главным образом эту сторону вопроса, и то, что было в группировках неверного и просто противоречащего принципам советского искусства, широко освещает. А из "Истории литературы", которую выпустил ИМЛИ, невозможно выяснить, какой же облик имели литературные группировки. Мне кажется, дело не только в том, что молодая советская литература искала новые формы, новые подходы и т. д. Искать-то она искала" но мы видим, что потом наша литература социалистического реализма пришла к формам более близким классическому реализму, чем литература начала 20-х годов. И это не случайно. Реализм - метод правдивого изображения в искусстве объективной действительности. И для того, чтобы новая литература с успехом играла свою общественно-преобразующую роль, она должна была не отталкиваться от старого реализма, а учиться у него, развивать лучшие традиции этого метода, вкладывая в него новое, социалистическое содержание. Мне думается, очень важно понять, что партия направляла развитие литературы и осуществляла перевоспитание писателей не только документами, а главным образом и прежде всего той коренной перестройкой форм жизни, которая шла в стране. И, может быть, историю литературы нужно писать как-то шире, чем как внутрилитературную ее историю. Может быть, надо учитывать большое непосредственное влияние на писателей, на художников да и на лите- стр. 80 -------------------------------------------------------------------------------- ратурные группировки той реальной действительности, которая творилась вокруг них. Это решающее влияние общественной практики на мировоззрение художника, на его идейное развитие слабо, невыразительно освещается в работах, о которых мы говорим. Если мы посмотрим, что писал Ленин, обращаясь к писателям, к Горькому, мы увидим, как мало внимания он уделял внутрилитературной возне и каким-либо литературным манифестам. В партийных документах также нет прямого обращения к каким-то группировкам, за исключением РАППа. Партия обращалась к писателям через головы группировок. Надо попытаться отразить в курсах истории литературы то, что партия доказывала писателям практикой, строительством новых форм жизни правильность своей большевистской линии и этим направляла их. В чем сила партийных документов? В том, что они были обобщением этой Практики, анализом реального соотношения сил. В последнее время очень упирают на то, что партия бережно относилась к писателям, что пафос резолюции ЦК партии от 18 июня 1925 года "О политике партии в области художественной литературы" заключается в бережном отношении. Это верно, но значение этой резолюции было в том, что она раскрывала глаза писателям на то, что происходит в стране. Она прямо говорила: в стране происходит классовая борьба, борьба происходит и в литературных кругах. Партия готова поддержать всех, работающих на советскую власть, но у партии и советской власти такие-то и такие-то задачи. В цитатах из статей Ленина, которые приводит Л. Тимофеев в своей статье в журнале "Вопросы литературы", как раз неоднократно подчеркивается, что мы с интеллигенцией договоримся, но договоримся на своей платформе, "...договоримся как власть". Этот принцип положен и в основу резолюции 1925 года. Если при анализе резолюции учитывать и эту ее сторону, в наших трудах усилится то, чего мы все хотим: конкретный показ направляющего руководства партии. Наличие литературных группировок в 20-е годы свидетельствовало и о том и о другом: о естественном желании вести различные творческие поиски, о попытках художественно освоить новый материал и о классовой борьбе, которая происходила в стране. Статья Л. Тимофеева в журнале "Вопросы литературы" мне меньше понравилась, чем его "Введение" к первому тому "Истории русской советской литературы". В пылу полемики Л. Тимофеев заострил свою точку зрения на роль группировок. Он пишет: "...противоречия основных литературных группировок были противоречиями внутри единого революционного лагеря". ...Внутри единого революционного лагеря?! Мне думается, что он еще не был единым. Признать революцию не означало "плыть в революцию дальше", - вопрос был именно в том, как "плыть дальше". Поскольку в стране существовало пять укладов, постольку были и различные точки зрения. Мы знаем, что только социалистическая революция могла осуществить преобразования буржуазно-демократической революции до конца. Но некоторые ведь и хотели на этом кончить, а дальше идти не хотели. Борьба разгорелась потому, что взгляды на пути дальнейшего развития были различны. Мнения раскололись вокруг вопроса об индустриализации, мнения раскололись вокруг вопроса о коллективизации. Крестьянство должно стр. 81 -------------------------------------------------------------------------------- было стать на новые, социалистические рельсы, усвоить взгляды, которые никак не совпадали с индивидуалистическими взглядами крестьянина-собственника. В наше время иные склонны отрицать, что в конце 20-х годов борьба в литературных кругах обострилась. А она, несомненно, обострилась. И не могла не обостриться, потому что началось социалистическое наступление по всему фронту. И это не могло не вызвать сопротивления мелкобуржуазных элементов, обострения классовой борьбы в деревне, а следовательно, и обострения литературной борьбы. Труднее решить, а почему эта литературная борьба вдруг так быстро и радостно завершилась? Мне кажется, потому, что стали видны реальные результаты-успехи индустриализации, стало видно, что крестьяне пошли за партией в том революционном перевороте, который она совершила в деревне, что труженик победил в крестьянине собственника. Партия доказала свою правоту практикой, результаты которой могли отрицать только закоренелые идейные враги. И тогда партия, понимая, что она одержала победу над всеми колебаниями, сомнениями, заблуждениями в кругах литературной интеллигенции, решила организационно изменить положение в литературной среде, ликвидировав РАПП. Достигнутое путем борьбы идейное единство надо было закрепить и укрепить. Партия всемерно поощряла стремление писателей к изучению нового строения жизни и организовывала их для этого. Литература "стала на колеса". Раньше это были попытки одиночек вроде "хождения в народ" Вячеслава Шишкова, который ходил с котомкой по стране. Вот почему мне кажется" что очень сложная борьба внутри литературы, которая отражала процессы, происходившие в стране, не может быть понята достаточно полно без того, чтобы не учитывать во всех связях, во всех проявлениях организующую роль партии, практику социалистического строительства, которая убеждала ясней ясного, где правда и в чем правота. Одно частное замечание. В статье Л. Тимофеева в журнале "Вопросы литературы" есть одна неточность. Он цитирует параграф резолюции "О политике партии в области художественной литературы", разъясняющий общую директиву по отношению к "попутчикам" так: "...директива тактичного и бережного отношения к ним, т. е. такого подхода, который обеспечивал бы все условия для возможно более быстрого их перехода на сторону коммунистической идеологии. Отсеивая антипролетарские и антиреволюционные элементы (теперь крайне незначительные), борясь с формирующейся идеологией новой буржуазии среди части "попутчиков" сменовеховского толка, партия должна терпимо относиться к промежуточным идеологическим формам, терпеливо помогая эти неизбежные многочисленные формы изживать в процессе все более тесного товарищеского сотрудничества с культурными силами коммунизма... партия должна высказаться за свободное соревнование различных группировок и течений в данной области". Получается, что партия высказывалась за свободное соревнование в области промежуточных идеологических форм. В резолюции 1925 года я этого не вычитал. Л. Тимофеев вырвал кусок из одного места резолюции и затем кусок из другого места. Терпимо относиться и изживать в процессе все более тесного товарищеского сотрудничества - это не значит примирительно относиться. Терпимо, потому что жизненные обстоятельства были таковы, такова была среда, из которой вырастало новое общество. Поэтому нужно было относиться терпимо к промежуточным идеоло- стр. 82 -------------------------------------------------------------------------------- гическим формам, но нельзя было мириться с ними, тем более высказываться за свободное соревнование в данной области. В резолюции вторая часть цитаты о соревновании группировок относится к совершенно другому параграфу, где речь идет о литературных формах. В данной области означает "в области литературной формы". Полагаю, что Л. Тимофеев процитировал так неловко и странно потому, что писал статью в расчете на тех, кто, как и он, помнит всю резолюцию. Но такой способ цитирования может ввести в заблуждение "непосвященных". А. БУШМИН. Социологический подход - не значит вульгарный социологизм В заслушанных выступлениях заметна неравномерность распределения внимания на сильных и слабых сторонах обсуждаемых работ: говорили больше о недостатках книги В. Иванова и мало о ее серьезных достоинствах, акцентировали преимущественно положительные моменты работы Л. Тимофеева и недостаточно касались ее слабых сторон, от которых она, по моему мнению, не свободна и на которых я хочу коротко остановиться. Мне представляется, что, независимо от уровня исполнения, работа Л. Тимофеева и работа В. Иванова выражают две методологические тенденции. Это два различных понимания процесса, который происходил в 20-е годы. Л. Тимофеев полагает, что в литературе 20-х годов значительных идейных расхождений у писателей не было, что борьба сводилась к поискам того нового художественного метода, который соответствовал бы новой действительности, порожденной, революцией, и, следовательно, результаты этой борьбы, дальнейшее сплочение литературных сил находились в прямой зависимости от того, насколько успешно формировался метод отображения новой действительности. В. Иванов считает, что борьбу, проявлявшуюся в декларациях, в столкновениях между отдельными писателями и группировками, нужно рассматривать как идеологическую борьбу, которая находила свое выражение и в литературной форме, в художественных произведениях. Мне кажется, что трактовать расхождения и споры между отдельными писателями и различными группировками 20-х годов преимущественно в литературно-эстетическом плане - это значило бы неправомерно распространять особенности позднейшего этапа литературного движения на более ранний. 20-е годы - время острой идеологической, классовой борьбы, которая не могла не отразиться в литературе. Приведу из работы Л. Тимофеева ("Введение" к первому тому "Истории русской советской литературы") несколько примеров, свидетельствующих о том, как при характеристике литературных явлений необходимые идеологические и социальные критерии порой растворяются в чисто литературных категориях. Возьмем вопрос о формализме. Едва ли кто-либо из нас будет отрицать, что формализм есть выражение буржуазного взгляда на искусство. И поэтому мне представляется совершенно неуместным и только дезориентирующим читателя цитирование Л. Тимофеевым следующего высказывания Б. Эйхенбаума, выступавшего в то время в роли лидера формализма: "Марксизм сам по себе не обеспечивает революционной позиции в астрономии или в искусстве. В пределах литературной науки формализм есть движение рево- стр. 83 -------------------------------------------------------------------------------- люционное, поскольку он освобождает ее от старых изжитых традиций и заставляет заново пересмотреть все основные понятия и схемы". Это суждение относительно "революционности" формализма не было просто теоретическим заблуждением, в качестве которого оно приводится в работе Л. Тимофеева. Оно являлось попыткой завуалировать буржуазную сущность формализма, представить последний в роли поборника передового искусства" что в корне противоречит как исторической истине, так и субъективным намерениям сторонников "формального метода", выраженным в их более откровенных декларациях. И, несомненно, было бы более уместным напомнить позднейшее самокритическое признание другого вождя формализма - В. Шкловского. "Первым теоретическим шагом формализма, - писал он, - была попытка отделиться от жизни и выделить себе "сеттльмент искусства", куда бы не входил социализм" ("Литературная газета"; 15 марта 1936 года). Как известно, в 20-е годы широкое отражение в литературе получила поэтизация стихийного революционного партизанского движения. Одни писатели художественно трактовали стихийность как выражение подлинно революционного пафоса широких народных масс, включающихся в организованную борьбу под руководством партии, другие увлекались мелкобуржуазной стихийностью как таковой, наблюдали и отображали ее преимущественно или исключительно в отрицательном аспекте. Поэтизация анархического толка свидетельствовала о наличии у некоторых наших писателей элементов эсеровских воззрений на природу революционного народного движения. Мы стесняемся об этом сказать, а сказать надо. Л. Тимофеев, характеризуя "Ватагу" В. Шишкова, говорит, что это произведение складывалось как бы под знаком увлечения сенсацией. Я убежден, что здесь чисто литературного объяснения недостаточно, В. Шишков писал, что его интересовали преимущественно уголовные элементы, включившиеся в движение, моменты наибольшего разгула необузданных инстинктов, стихийные явления отрицательного порядка. Почему же В. Шишков, начав писать о революционном движении, преимущественно обращал внимание только на эту грязную пену? Дело тут вовсе не в погоне за сенсацией, а в том, что писатель был не свободен от мелкобуржуазных предрассудков во взгляде на революционное движение народных масс. Желательно, чтобы эти моменты "литературной" увлеченности в работе Л. Тимофеева были прокорректированы, чтобы в анализе художественных произведении нашли свое должное место социальные, идеологические, классовые критерии. Вопрос о И. Бабеле. Л. Тимофеев неоднократно возвращается к нему и, как мне думается, без достаточного основания. Реабилитация И. Бабеля как советского писателя еще не мотивирует его выдвижения в ряд новаторов. Л. Тимофеев полагает, что новый элемент, который вносил в движение Бабель, заключался в его гуманизме, что до этого внимание писателей сосредоточивалось на изображении масс, Бабель же впервые сосредоточил внимание на личности. Доказательство неубедительное. Во-первых, переход от изображения массы к изображению личности не является приоритетом Бабеля. Во-вторых, важно иметь в виду, какова та личность, которая прежде всего заинтересовала писателя. В-третьих, - и это главное - гуманизм писателя определяется не только и не столько объектом изображения (масса или личность), сколько авторским отношением к нему. стр. 84 -------------------------------------------------------------------------------- Гуманизм Бабеля характеризуется как гуманизм расплывчатый. Определение действительно расплывчатое, оно лишено социального содержания. И рядом с этим называется социалистический гуманизм Фурманова. В этом сопоставлении не хватает логик", потому что расплывчатый гуманизм можно сопоставить, скажем, с конкретным гуманизмом, а для сравнения с социалистическим гуманизмом гуманизм Бабеля требует такого определяющего слова, которое делало бы возможным сравнение понятий идеологического характера. Если бы было сказано необходимое в данном случае слово, то вопрос о Бабеле решился бы определеннее. А именно, следовало бы сказать, что мы имеем здесь дело с мелкобуржуазным гуманизмом. Тогда все встало бы на свое место и тогда было бы совершенно ясно соотношение гуманизма Бабеля и социалистического гуманизма. Тогда отпала бы необходимость так часто возвращаться к Бабелю и делать его инициатором гуманистических мотивов в советской литературе. Я убежден, что в 20-е годы в нашей советской литературе происходила и непосредственная идейная борьба, и предварительным условием художественного сплочения было сплочение идейное. Полностью растворить в литературных взглядах идейные взгляды было бы неправомерно. В связи с работой Л. Тимофеева замечу, что не только в изучении, советской литературы, но и вообще в нашем литературоведении наблюдается некоторое забвение социологического критерия. И вот что примечательно: какой бы разговор ни возникал о социологии в связи с художественной литературой, сейчас же это причисляют к вульгарному социологизму. А социологический подход к литературе и вульгарный социологизм - это разные вещи. Марксистский анализ литературы включает непременно социологический подход. Возьмем, например, реализм XIX века. Что получается? Всякая попытка внести элементы дифференциации в этот реализм, выявить внутри его идейные и социальные течения, установить типологические черты, отличающие, например, реализм революционных демократов от реализма Тургенева, Гончарова, Достоевского, - все это нередко квалифицируется как вульгарный социологизм. Недостаток дифференцирующих социально-классовых определений внутри широкого реалистического движения некоторые литературоведы пытаются компенсировать преувеличением роли творческих индивидуальностей, впадая в узкий биографизм и психологизм. В последнее время методологический грех такого рода все более сказывается и на изучении литературного движения 20-х годов. Начинает складываться такая картина, будто бы в 20-е годы все писатели (за исключением Е. Замятина и Б. Пильняка), при некоторых незначительных идейных различиях, занимали одну платформу, все полемизировали главным образом лишь в поисках методов и путей отображения новой действительности. Все стремились как-то выразить, может быть, по-разному, с ошибками, но выразить свое движение к новому, свое понимание нового, все смотрели только вперед, все стояли на советской платформе. Но советская платформа для 20-х годов - понятие достаточно широкое, оно не предопределяет идеологическую однородность, оно предполагает и идейную борьбу, и перевоспитание мелкобуржуазных и даже буржуазных участников литературного движения. И когда мы о мировоззрении, идеологии писателей начинаем судить только по принадлежности к этой широкой платформе" то естественно, что Хлебников и Андрей Белый, Артем Веселый и Бабель оказываются в одном ряду, или по крайней мере стр. 85 -------------------------------------------------------------------------------- в близком соседстве с Брюсовым и Маяковским, Серафимовичем и Д. Бедным и т. д. Разумеется, я говорю о тенденции лишь некоторых работ, о той тенденции, которая своими отдельными чертами восходит к теории "единого потока" и потому требует к себе критического отношения. Л. ТИМОФЕЕВ. Не модернизировать литературный процесс Вопрос о группировках имеет частное значение. После статьи В. Иванова, " которой поддержана вполне правильная, на мой взгляд, оценка их, данная А. Дементьевым в "Литературной газете", существенных оснований для споров уже нет. Задача сейчас в серьезном историко-литературном анализе и оценке работы каждой отдельной группировки. Но дискуссия развернулась в более широком и существенном направлении - в ней поставлен вопрос о самом характере литературного процесса и о том, как подходить к его изучению (рассматривать его исторически, не модернизируя его), как отыскать основные закономерности классовой борьбы в их художественном преломлении в историко-литературном материале. Я не вижу необходимости полемизировать по поводу старой своей работы. Я ее отнюдь не считаю идеальной, она написана давно, и я не склонен во всем ее защищать. У меня были две основные идеи, когда я писал ее. Первая идея состояла в том, чтобы показать 20-е годы как колыбель советской литературы, не дать оторвать 20-е годы от общего историко-литературного процесса. И вторая - в том, чтобы показать органический процесс становления социалистического реализма, показать, как трудно, совершая ряд ошибок, но именно к нему шла советская литература в целом. Я готов принять упрек в том, что развитие группировок, осложнявшее этот процесс, я показал суммарно, хотя в статье и говорилось о нем, но пафос статьи был иной. Однако в тех соображениях, которые высказаны в статьях В. Иванова и А. Метченко, проявляется тенденция, которая не представляется мне положительной: по сути Дела они предлагают рассматривать в отдельности процесс художественно-литературного творчества и процесс идейного роста писателей. Этот отрыв явно неоправдан, он противоречит основному направлению работы нашей современной критики. В искусстве идейные искания выражаются в творчестве, и творчество есть не что иное, как идейное искание. Обособление идейных исканий и творчества отнюдь не способствует углублению изучения литературного процесса. И В. Иванов, и А. Метченко, и А. Бушмин огрубляют понимание литературного процесса, модернизируют анализ литературных явлений, Литературный процесс в их трактовке как бы членится на изолированные элементы, эти элементы сравниваются с современным о них представлением и им выносится соответствующий приговор, оторванный от исторической обстановки. А. Дементьев очень хорошо здесь показал, что, например, в теории "социального заказа" можно увидеть не только отрицательные, но и положительные стороны, если понять реальную историческую обстановку, в которой она вырастала. В книге И. Смирнова "Ленин и советская культура" есть интересная глава, в которой рассказывается, как постепенно, с настойчивым преодолением стр. 86 -------------------------------------------------------------------------------- ошибок, шло привлечение тогдашней Академии наук к работе для советской власти. Это яркий пример не модернизирующего, а исторического подхода' к явлениям. В специфике художественных образов мы должны уметь находить процесс классовой борьбы, а не раскладывать эти проблемы на разные полочки. Пусть мы все умеем это делать еще очень плохо, но мы должны стремиться к изучению литературного процесса в его специфике и в его целостности, чтобы найти реальные исторические закономерности классовой борьбы именно так, как они проявлялись в искусстве. В. ИВАНОВ. За верное освещение идейной борьбы Я думаю, что дискуссия, которая здесь идет, будет полезной и поможет нам всем в дальнейшем изучении истории литературы 20-х годов. Леонид Иванович, как это видно из его выступления, намерен подумать над уточнением своей концепции. Я тоже, разумеется, должен подумать над целым рядом замечаний, которые были сделаны по моей книге на этом обсуждении, с тем, чтобы учесть их. Но я хочу все-таки подчеркнуть, что некоторые товарищи, высказывавшиеся о моей книге, предъявляли к ней требования такого рода, которые можно и нужно предъявлять к книге Института мировой литературы, к книге университета, то есть к книгам, действительно являющимся историей советской литературы и призванным всесторонне отразить литературный процесс. Моя же книга ни в коей мере не претендует быть историей советской литературы. Она берет, как и любая монографическая работа, определенный круг вопросов, которые с точки зрения автора должны найти освещение. Это прежде всего руководящая роль партии в период 20-х годов в области литературы и, во-вторых, процесс той идейной борьбы, которая тогда была. Имеет ли право автор так подойти к вопросу, изучить с этой стороны вопрос и осветить его? Я думаю, да. Высказывались упреки, что автор книги уходит от анализа художественного развития литературы и таким образом отрывает идейность от художественности. Но я должен эти упреки отвести. Если бы я ставил цель анализировать творчество писателей и их произведения тех лет и при этом не характеризовал их художественных особенностей, я бы действительно совершил большой грех. Но моя задача - в другом. Я веду основной разговор не об идейном содержании тех или иных произведений, а об острой идейно-политической борьбе в литературе 20-х годов, которая являлась отражением общей идейно-политической, классовой борьбы тех лет. Всегда ли эта борьба адекватно отражалась в художественном творчестве? Далеко не всегда,, хотя и оказывала на него большое влияние. Однако более отчетливо, она выражена в декларациях различных групп. Естественно поэтому, что я и уделяю им большое внимание. Общая обстановка 20-х годов, та идейная борьба, которая шла не только в литературе, но и прежде всего в политике, требуют, конечно, особого анализа. Отражение идейной борьбы в литературе не только можно, но и нужно показать в таком плане, как я пы- стр. 87 -------------------------------------------------------------------------------- таюсь делать в книге. Ведь в этом сказались конкретно-исторические условия развития литературы тех лет. Некоторые товарищи не учитывают данного обстоятельства. Оно, к сожалению, не учитывается должным образом и в работе Л. Тимофеева. В статье, подготовленной для журнала, я подчеркнул, что, если бы Л, Тимофеев опубликовал свою главу как отдельную работу исследователя, выражающую одну из точек зрения, это было бы закономерно, Но работа оказалась "Введением" к курсу "Истории русской советской литературы", которого ждала десятилетия наша общественность. Было много упреков, что институт долго не выпускает этой "Истории литературы". Естественно, такой курс воспринимают как последнее слово нашей литературоведческой мысли. Так его принимают и у нас, и за рубежом" в первую очередь в странах народной демократии. Когда с этой точки зрения подходишь к работе Л. Тимофеева, оказавшейся методологической главой для большого курса "Истории русской советской литературы", то упущения, которые в ней есть и которые отмечали и А. Макаров и А. Бушмин, которые не отрицал и А. Дементьев, становятся серьезным изъяном. Поэтому я в своей книге - и в предисловии, ив главе о группировках - сделал некоторые критические замечания по поводу "Введения". Если хотите, я свою работу понимаю как некоторое (пусть это не прозвучит нескромно) дополнение к "Истории русской советской литературы", выпущенной ИМЛИ, в том смысле, что моя работа освещает вопросы, которые не нашли достаточного отражения там. У нас есть десятки монографий об отдельных писателях, но назовите мне, кроме статей, хотя бы одну книгу о политике партии в области литературы, кроме "Формирования идейного единства советской литературы". А. Дементьев, несколько утрируя некоторые положения в моей книге, представил дело так, будто В. Иванов хочет выставить себя этаким единственным защитником политики партии в области литературы. Я думаю, что это сказано в полемическом задоре. Претензий на такую роль у меня нет. Но если мы все понимаем значение роли партии, все ее ценим, то ведь работ-то нет! Та, что сделано, - это только первые шаги. Я хочу напомнить здесь выступление Никиты Сергеевича Хрущева в N 7 "Коммуниста" и подчеркнуть одну его формулировку. Н. С. Хрущев говорит о том, что в недавнем прошлом сверкали молнии, гремел гром и очень хорошо, что сейчас нет этого грома и молний, что установилось полное единодушие. Могут спросить, говорит он, по какому праву мы тогда так твердо разговаривали с некоторыми людьми. На это надо ответить: по праву руководства. И дальше товарищ Хрущев говорит, что развитие литературы и искусства у нас происходит не стихийным, не анархическим путем, а планомерно направляется партией. Обратите внимание: не стихийным, не анархическим путем, - а планомерно направляется нашей партией. Поэтому нельзя подходить к анализу советской литературы с теми же критериями, как к литературе буржуазной, развивающейся действительно анархическим путем. Я ценю всяческие попытки проанализировать (то, что делает Л, Тимофеев) художественные искания писателей тех лет, которые, несомненно, были связаны с идейными их исканиями - это неотделимо. Вместе с тем я хочу об- стр. 88 -------------------------------------------------------------------------------- ратить внимание, что если только на это сделать упор, то к какой картине мы придем? Будто литература в наших условиях развивалась имманентно в силу только субъективных особенностей, которые вносили писатели в это развитие. Мы в такой концепции устраним партию от развития литературы. Однако партия планомерно направляла и направляет этот процесс. А что говорить о 20-х годах, когда была такая острая классовая борьба? Никита Сергеевич Хрущев прямо говорит, что откровенный разговор с деятелями литературы и искусства помогает расчищать наносное, открывает перспективы творчества. Такой откровенный разговор партия ведет с советскими Литераторами с первых дней существования Советского государства, а вообще с литераторами - с первых дней работы партии, - откровенный, принципиальный разговор. И это нельзя обходить в наших историко-литературных исследованиях. Я думаю, А. Бушмин правильно сказал, что боязнь говорить об идейной борьбе приводит к тому, что некоторые товарищи вообще снимают социологический подход к литературе. Однако борьба с рецидивами вульгарного социологизма отнюдь не должна приводить к подобным последствиям. Вопрос об идейной борьбе должен ставиться ясно и определенно. Лучшие писатели, которые прошли эту борьбу на своем опыте, не боятся о ней говорить. Вот что говорил К. Федин на Втором съезде советских писателей: "Наше литературоведение разрабатывает сейчас материал к истории советской литературы. Надо уделить много внимания восстановлению и анализу обстановки, в которой зачиналось советское литературное движение. Нужны главы о жестокой борьбе (курсив наш. - В. И.), о противоречиях в жизни искусства периода гражданской войны и начала 20-х годов..." К. Федин не боится слов о жестокой борьбе периода гражданской войны и начала 20-х годов. А почему нам нужно все это сглаживать? Л. Тимофеев говорит, что нам надо посмотреть, как, например, в историческом контексте выглядели установки Лефа. Это все верно. Но верно и то, что партия не принимала таких установок. И не кто иной, как М. В. Фрунзе, заметил на совещании в мае 1924 года, что его уму и сердцу - я примерно воспроизвожу его слова - неприемлема позиция той группы, которую возглавляет Маяковский (он имел в виду Леф), и осудил эту позицию. Это и было отношение партии к тем ошибочным тенденциям, которые были в Лефе. Разумеется, руководство партии нельзя показывать как нечто изолированное от писателей. И во второй главе моей книги говорится, какая общая обстановка жизни была в стране, какие общие задачи решала партия и какое все это оказывало влияние на писателей. По существу в лучшей части творчество писателей тех лет развивалось под прямым влиянием всего этого. Но партия оказывала и непосредственное влияние на литературный процесс. Кроме того, она не только осуждала в своих решениях ошибочные течения и платформы, а развивала позитивную теоретическую платформу. Я согласен с А. Дементьевым, что у нас нет расхождений, которые нужно раздувать, возводить в рамки непримиримости. Мы все заинтересованы в том, чтобы создать историю литературы, всесторонне, объективно, принципиально освещающую ее развитие, в частности - и в 20-е годы. Если кому-то из нас удалось хоть часть вопроса решить, это уже благо, и давайте двигаться дальше впереди стр. 89 -------------------------------------------------------------------------------- В. ЩЕРБИНА. Идеологические и художественные критерии Проблема литературных группировок 20-х годов в последние годы оживленно обсуждается не только у нас в стране, но и за рубежом. Вызвано это рядом причин. Главная из них - потребность более полного осмысления и усвоения опыта истории советской литературы. Во многом 20-е годы не просто история, не прошлое, а начало нашей литературной жизни сегодня, того, чем мы сейчас живем. Многие спорные проблемы наших дней находят начало в 20-х годах. Ведь апологеты "современного стиля", "динамизма", "телеграфкости" лишь повторяют сказанное в 20-х годах. Настоящее обсуждение проблем литературы 20-х годов проходит оживленно. Все же в выступлениях на этой дискуссии наблюдалась некоторая односторонность. Если определить это в общей форме, то нужно сказать, что одни участники дискуссии стараются будто бы защищать группировки, другие, наоборот, стараются подчеркнуть в них лишь отрицательные стороны. По моему мнению, такая по-человечески понятная полемическая увлеченность не всегда приближает к истине. Самое важное, чтобы все частные и общие суждения о литературных группировках, их характере, месте и значении соответствовали фактам истории литературы, ее реальным противоречиям и сложностям, а не "выравнивались" соответственно какой-либо умозрительной схеме, будь то всеобщий "романтический" поток или совокупность сплошь антагонистических, враждебных друг другу, всем и вся группок. Мне кажется, что проблему группировок в литературе 20-х годов можно объективно решить лишь на основе определения общей концепции развития литературы этого периода. Жизнь уже сложила основы двух главных, противостоящих концепций советской литературы 20-х годов. Есть марксистская концепция, и есть устойчивая концепция, развиваемая нашими противниками, она состоит в оттеснении на второй план основного реалистического крыла советской литературы 20-х годов и фальшивой идеализации всех формалистических группировок - имажинистов, конструктивистов, лефовцев и т. д. Думается, место этих группировок в литературе лучше установить, если мы не будем заниматься установлением преимуществ лефовской теории "литературы факта" по сравнению с теорией "непосредственных впечатлений" Вороненого, а сопоставим их с творчеством Горького, Серафимовича, Фурманова, Фадеева, Толстого, Шолохова, с широким процессом развития литературы 20-х годов. Тогда по-настоящему будут видны их сильные и слабые стороны. Тогда мы увидим, что литературные группировки - это явление не однородное, нередко противоречивое. Поэтому в их практике и теории можно найти аргументы и для людей, их идеализирующих, и для людей, их так же неправомерно сплошь отрицающих. Весьма спорно положение, что Главная задача историко-литературного исследования - выявление только общих черт, объединяющих различные явления. Такой общий, всеобъединяющий эквивалент для всех группировок заключен в формуле "романтическая устремленность". Но это схватывает только одну сторону процесса и то в самой общей форме. Реально эта устремленность была дифференцированной. Одно дело романтические устремления Маяковского, другое дело - А. Белого, а третье дело - В. Хлебникова, четвертое - А. Гастева. Самое же главное, нельзя забывать о разви- стр. 90 -------------------------------------------------------------------------------- вающейся реалистической линии, определившей основные достижения советской литературы. Первейшая задача исследования группировок состоит в том, чтобы, стремись к максимальной широте историко-литературных концепций, все-таки еще раз обратиться к материалу. Я недавно перечитывал журналы 20-х годов и, вижу, что некоторые из литературоведов сейчас во многом отошли от ощущения времени, во многом занимаются модернизацией. Одним из наиболее ходких доводов против критического отношения к некоторым группировкам является следующее утверждение: ведь футуристы " конструктивисты и т. д. были за советскую власть. Поэтому они заслуживают только положительной оценки как революционные романтики. На самом деле - довод этот несостоятелен. Не упуская из виду пестроту и сложность группировок, нужно верна определить соотношение между политическим и художественным принципом. Постановка вопроса применительно к художественной литературе: был ли писатель за советскую власть или против, - это только одна сторона проблемы. Ленин, критикуя футуристок, теории Пролеткульта, учитывал своеобразие художественного творчества, - в сложных вопросах культуры он считал совсем недостаточным декларативное, тем более теоретическое, признание революции. И мне кажется, мы должны более внимательно исследовать и продумать ленинское отношение к специфике художественного творчества, к вопросам художественного новаторства и традиций. В нескольких работах последнего времени мы читали, будто бы все литературные группировки 20-х годов возникли на почве пафоса революции и ставили своей целью объединение писателей вокруг задач советской власти. Для создания историко-литературной схемы это очень удобно, но никак не согласуется с фактами. Для выяснения этого первостепенное значение представляет изучение вопроса о происхождении группировок. Как известно, программа футуристов; в основном была определена еще в дореволюционный период и очень туго изменялась после революции. Еще показательней пример с программой имажинистов. Еще в 1915 году она была просто переписана В. Шершеневичем у английских "вортицистов" Льюиса и Паунда. Никакого отношения к революции - эта программа не имела и не могла иметь. Из посторонних модернистских источников была заимствована программа конструктивистов, также совершенна чуждая революционному мировоззрению. Факты - упрямая вещь. Поэтому нельзя согласиться с мнением, что все группировки, без всякой дифференциации, содействовали революционному воспитанию писателей, их объединению вокруг советской власти. Зачастую он" являлись преградой между жизнью и верными общими и эстетическими воззрениями. Воспитывала писателей главным образом сама действительность, партия, традиции и художественные устремления, ведущие к жизни, к передовым идеям современности. Вообще следует избегать всякой схематической однолинейности. Необходимо учитывать реальные противоречия развития истории литературы. При самом критическом отношении к программе ряда литературных группировок в советской литературе 20-х годов их нельзя уравнять с подобными направлениями в дореволюционном русском и новейшем зарубежном искусстве. Попыт- стр. 91 -------------------------------------------------------------------------------- ки такого уравнения, за немногими исключениями, чрезвычайно упрощают картину литературной жизни того времени, дают одностороннее, а иногда прямо искаженное представление о позиции, характере идейно-художественных устремлений и деятельности многих писателей. Было бы неоправданным пренебрежительное отношение к декларациям группировок как к документам времени, Но необосновано также механическое уравнение с ними позиций всех писателей, входивших в ту или иную группировку. В итоге придется, например, отождествить позиции таких крупных поэтов, как М. Герасимов, А. Гастев, В. Александровский, Н. Полетаев, с программой главного теоретика Пролеткульта А. Богданова. Несмотря на общие черты, практика В. Маяковского далеко не совпадает с бескрылой программой лефовцев. Никто не может опровергнуть того факта, что ярко выраженное национально-русское творчество С. Есенина имеет очень мало общего с привозной, подражательной программой имажинистов. Не следует культивировать общие формулы, не учитывающие напряженной борьбы времени, не соответствующие действительности. Все эти группировки отличались тем, что между ними, в них происходила интенсивная борьба старого и нового, и с точки зрения этой реальной сложности и нужно относиться к их освещению. Всякий литературовед, берущийся писать о группировках 20-х годов, обязательно должен знать, что эта проблема давно уже привлекает тенденциозных зарубежных исследователей. Стремясь всячески поддержать антиреалистические направления, эти литературоведы стараются односторонне освещать группировки, представляя их состав монолитным, вне реальных исторических противоречий, без внутренней дифференциации, оправдывая и возвеличивая их декадентско-формалистические слабости. Марксистское литературоведение, напротив, стремится эти группировки изучать в их подлинном облике дифференцированно, в их противоречиях и развитии, раскрывая их положительные и отрицательные стороны, подходя к ним с позиций историзма, с учетом духа времени. В заключение хочется сказать, что было бы неверно, если бы мы ограничились столь детальным и заинтересованным разбором проблем литературы только 20-х годов. Хотелось бы с такой же глубиной и страстностью обсудить также проблемы 30-х годов и последующих периодов истории советской литературы, - и в этих периодах множество интереснейших и актуальнейших вопросов. Л. НОВИЧЕНКО. Консолидация или "евангельское всепрощение"? Работа Л. Тимофеева сильна прежде всего своим проникновением в глубокие эстетические закономерности становления и развития метода социалистического реализма. Кажется, никто еще из ваших историков литературы, анализируя литературный процесс 20-х годов в целом, не сумел этого сделать так, как сделал автор "Введения". Л. Тимофееву удалось во многих случаях превосходно показать, как складывался в нашей литературе центральный образ эпохи - образ нового человека, как в художественных поисках писателей отражались сложные пути формирования новой, социалистической личности. Те, до стр. 92 -------------------------------------------------------------------------------- чего многие из наших исследователей как раз "не доходят" - раскрытие глубокого единства, нового жизненного содержания и новой эстетической природы литературы социалистического реализма, - является самой увлекательной стороной работы Л. Тимофеева. Я уж не говорю о богатстве конкретного материала, о новизне и плодотворности многих отдельных обобщений, сделанных очень "зримо" и убедительно. Поэтому разговор о данном труде, по моему глубокому убеждению, должен вестись с позиции полного уважения и к намерениям автора, и к достигнутым им результатам, которые в ряде вопросов продвигают нашу науку вперед. Но при всем этом обзор литературы 20-х годов, сделанный во "Введении", вызывает серьезные критические замечания, и они - принципиального свойства. Главные упреки А. Метченко и В. Иванова в адрес "Введения" - относительно того, что в нем смягчена острота идейной борьбы в литературе 20-х годов и недостаточно четко освещается роль литературных группировок - нужно признать оправданными. И это относится не только к отдельным суждениям и оценкам автора, но и ко всей его концепции литературного процесса 20-х годов. Нельзя согласиться с Л. Тимофеевым прежде всего методологически, ибо живая сложность, многогранность, противоречивость литературного процесса оказывается у него искусственно подчиненной одной-единственной закономерности - идейно-художественной консолидации писателей, в которой автор и видит главное содержание рассматриваемого периода. Такая абсолютизация одной стороны, одной черты - пусть и крайне важной - сложного исторического процесса неминуемо ведет к нарушению подлинного историзма. И это нарушение, к сожалению, заметно и в самом "Введении", и еще более в попытках его теоретического обоснования, которое содержит в себе статья "Историзм или схема?". Вряд ли прав Л. Тимофеев, когда всю свою обильную цитацию из трудов В. И. Ленина, призванную осветить главное в литературно-политической обстановке 20-х годов, сводит исключительно к тем мыслям и положениям, в которых подчеркивается необходимость воспитания и перевоспитания старой интеллигенции, перевод ее на рельсы коммунистической идеологии. Конечно, это была чрезвычайна важная задача, которую решала и успешно решила Коммунистическая партия. Но, во-первых, только к этому не сводились главные цели и задачи, которыми определялась политика партии в литературе. Во-вторых, - и это наиболее существенно - само идейное перевоспитание определенной части литературной интеллигенции и, следовательно, идейное сплочение всех писателей на основе принципов марксизма-ленинизма было невозможно и немыслимо без упорной и последовательной борьбы со всеми видами и формами буржуазной идеологии, чье влияние в литературе тогда еще было весьма ощутимо. Идейное единство складывалось благодаря не только принципиальному сближению, но и принципиальному размежеванию. Конечно, во "Введении" показана возглавлявшаяся партией идейная борьба советских писателей с носителями враждебных революции взглядов наподобие Е. Замятина, Б. Пильняка и др. Достаточно четко и убедительно вскрываются идейно-художественные слабости, скажем, "стихийнической" прозы, неоднократно подчеркивается - и на отдельных примерах выявляется довольно наглядно - сложность "сживания с революционной действительностью", характерная для творческого пути ряда советских писателей. Но, в общем, как мне стр. 93 -------------------------------------------------------------------------------- кажется, во "Выведении" несколько сглажена острота той борьбы, которая велась за преодоление остатков и пережитков старого именно в сознании советских писателей, их значительной части, принявшей революцию, но лишь постепенно и не без трудностей овладевших идеями и жизненным материалом новой действительности. Отсюда - явное приукрашивание И. Бабеля (за счет стирания различий между гуманизмом социалистическим и гуманизмом абстрактно-созерцательным), отсюда - смущенная скороговорка, когда речь заходит, скажем" об ошибках конструктивистов, отсюда - стремление во многих местах "подравнять", поставить в один ряд явления совершенно различного идейного смысла и идейной направленности (скажем, романтику Н. Тихонова и А. Грина; я уж не говорю о том, что и романы А. Белого в обзоре оказываются стоящими лишь "несколько особняком" в ряду советских исторических романов). Стремление Л. Тимофеева выявить и подчеркнуть жизненную закономерность идейного единства вполне понятно. Но тут встает вопрос о принципиальной сущности этого единства и о том, как оно складывалось. Ведь и сейчас в отношении явлений современной советской литературы нам иногда приходится сталкиваться с таким пониманием консолидации, которое сильно смахивает на "евангельское всепрощение", на принципиальную неразборчивость, на готовность обязательно уравнять и тех, кто идет по главному направлению, и тех, кто путается на обочинах. "История советской литературы" должна вооружать писателей и читателей против подобных тенденций, а не способствовать их появлению некоей "розоватостью" своего колорита... Ведь когда мы говорим об историческом опыте нашей литературы, то мы правомерно включаем в него не только позитивные свершения и достижения, но и опыт, так сказать, "негативный" - опыт многосторонней борьбы против "сил и традиций старого общества", опыт "расставания с прошлым", через которое, каждый по-своему, прошли многие художники старого поколения, опыт революционной критики и самокритики, опыт преодоления ошибок, заблуждений, уклонений... Не секрет, что многие наши исследователи, может быть, вследствие своеобразной психологической реакции на догматические схемы или на долголетнее "отлучение" от советской литературы целого ряда заслуженных писателей, об этой стороне нашего общего исторического опыта стали говорить как-то нерешительно, словно бы вполголоса. Но это также влечет за собой отход от историзма и невозможность для исследователя проникнуть во всю сложную внутреннюю диалектику тех процессов, какими были в действительности процессы той же писательской консолидации. Тесно связан с этим вопрос о роли и сущности литературных группировок. Должен сказать, что несколько внешний "подсчет" ошибок, на который иногда сбивается В. Иванов в своей книге, не является, на мой взгляд, лучшим путем научного решения проблемы. Необходимо, очевидно, более глубокое осмысление исторической правомерности существования группировок на определенном этапе развития страны и литературы (без какого бы то ни было смягчения критики в их адрес), как необходимо и более подробное исследование всех тех сложнейших "взаимодействий", о которых справедливо писал А. Метченко в статье "К изучению литературы 20-х годов". Но тем более серьезных уточнений требует в этом смысле концепция Л. Тимофеева. Конечно, мы не будем ставить знак равенства между программными установками литературных организаций и творческой практикой многих и многих стр. 94 -------------------------------------------------------------------------------- их участников (как не будем, с другой стороны, возводить в некую закономерность и механический отрыв одного от другого). Но если согласиться с Л. Тимофеевым, то придется признать, что и такие группировки, как "Перевал", ВАПЛИТе, "неоклассики", "Голубые рога" и др., тоже помогли "рвать нити", которые связывали писателей с буржуазной идеологией. Принять такое утверждение, разумеется, нельзя. Нельзя потому, что в теоретической проповеди многих "идеологов" этих группировок было как раз обратное стремление - противопоставить партийным ленинским принципам в области литературы и искусства разнообразные модификации враждебных буржуазных взглядов и концепций (каковыми являлись, например, теории А. Воронского или пресловутые "лозунги" М. Хвылевого). Вспомним упорную борьбу советской литературной общественности Украины с буржуазно-националистическими и декадентскими идеями, которые развивались руководителями ВАПЛИТе во главе с тем же М. Хвылевым, - разве это похоже на "противоречия внутри единого революционного лагеря"! И тут дело не в том, чтобы формально исключить подобные группировки из числа "основных"; дело в том, чтобы ясно видеть исторически обусловленную противоречивость литературного процесса данного периода. Силовые же линии, отмечавшие борьбу этих противоречивых тенденций, проходили и между организациями, и внутри них, а нередко и через творчество отдельных писателей. В статье Л. Тимофеева есть очень верная мысль о необходимости сочетания конкретно-исторического подхода к явлениям литературы более ранних периодов и принципиальной оценки их с точки зрения современности. В этом, пожалуй, самое существенное, и в полном осуществлении данного принципа - одно из важнейших условий дальнейших успехов нашей науки в области изучения истории советской литературы. От редакции Закономерно, что дискуссия, посвященная вопросам истории советской литературы 20-х годов, возникла в связи с выходом в свет таких трудов, как курсы истории русской советской литературы, созданные коллективами Института мировой литературы имени А. М. Горького и Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова и монография В. Иванова "Формирование идейного единства советской литературы". Эти работы знаменуют собой, как отмечали участники обсуждения, новое, более глубокое понимание литературного развития 20-х годов, определенный этап в изучении этого периода. Рассмотрение названных трудов, их общей направленности и присущих им недостатков позволяет не только оценить работу авторов, но и поставить ряд общих проблем теории и истории литературы, методологических вопросов исследовательской работы. Вот почему участники дискуссии наряду с обсуждением указанных трудов и статей А. Метченко, Л. Тимофеева, В. Иванова, опубликованных в "Вопросах литературы", задались вопросом, как пойти дальше в осмыслении и трактовке истории советской литературы 20-х годов. Речь шла о методологических стр. 95 -------------------------------------------------------------------------------- принципах изучения литературного процесса, о необходимости более высокого научного уровня наших исследований. А это предполагает глубокое раскрытие общих черт и определяющих особенностей социалистического искусства как нового этапа художественного творчества человечества. Как важнейшая для исследователей, встала проблема широкой, тщательно продуманной концепции всего литературного движения советской эпохи, глубокого изучения основных закономерностей развития искусства в условиях нового общества. Эту проблему предстоит разрабатывать общими усилиями, исследуя ее разные аспекты, но, думается, на совещании правильно подчеркивалась необходимость в первую очередь глубоко изучить такую новую, возникшую в условиях пролетарского государства закономерность литературного движения, как его сознательный, целенаправленный' характер, как постоянное и чуткое партийное руководство литературой. О важности этой задачи говорит и указание в партийном документе "К новым успехам литературы и искусства" о том, что развитие литературы и искусства в социалистическом обществе происходит не стихийно, не анархическим путем, а планомерно направляется партией и рассматривается как важнейшая составная часть общенародного дела. Именно партийное руководство обеспечивает плодотворное развитие советской литературы. С начала 20-х годов шел процесс создания нового творческого метода, консолидации, сплочения всех передовых писательских сил на основе укрепляющихся связей с социалистической новью, с политикой партии. Это единство складывалось в острой классовой и идейно-эстетической борьбе, а осуществлялось оно успешно потому, что в действие были приведены новые силы литературного развития - прежде всего партийное руководство. Неправильно, когда в некоторых работах процесс консолидации писательских сил отрывается от шедшей в тот период идейно-творческой борьбы. Ни в коем случае нельзя заслонять общими словами о "едином пути" остроту идеологической борьбы. Другое дело, что эта борьба должна быть раскрыта в специфических для литературы формах, в перспективе становления единого творческого метода социалистического реализма. Дискуссия наталкивает на вывод о необходимости глубже и органичнее рассматривать проблемы идейности и художественности в их взаимосвязях и взаимопроникновении. На совещании еще раз была продемонстрирована неправильность всякого разъединения этих понятий, попыток односторонне анализировать или идейную борьбу вне специфических форм, в которых она выступает в литературе, или художественные поиски без учета той идейно-эстетической борьбы, которая лежит в их основе. Только повышая методологический уровень нашей исследовательской работы, можно преодолеть эту слабость. Дискуссия подводит и к другим методологическим вопросам. Так, становится еще очевиднее потребность во всестороннем исследовании многообразия искусства социалистического реализма: Сейчас уже совершенно ясно, что отличительная черта нашего литературного развития - многообразие творческих решений, достигаемых писателями на основе идейного единства. Ясно и другое: проявлявшееся на практике стремление ряда литературных группировок навязать искусству свои творческие программы, их куре на единообразие, эстетиче- стр. 96 -------------------------------------------------------------------------------- скую нивелировку: Следовательно, необходимо, опираясь на анализ конкретных фактов, обстоятельно рассмотреть, как партия последовательно проводила линию на связь литературы в многообразной жизнью, на творческую широту и богатство в искусстве. Вообще вопрос о конкретности в исследовании всех затронутых проблем, о строго историческом рассмотрении этапов литературного развития и становления нового творческого метода не случайно с таким постоянством возникает в наших дискуссиях. Высказывая свои соображения о подходе к тем или иным группировкам, участники данной дискуссии в свою очередь верно говорили о том, что каждая из них должна быть рассмотрена в исторической конкретности, - только так можно раскрыть объективное ее значение. Это даст возможность глубоко понять ход литературной борьбы, не преувеличивая той роли, которую в ней играли литературные группировки, и верно оценивая место каждой. В исследовательской работе обязательно строгое соблюдение принципа историзма. И, как справедливо отмечалось на дискуссии, предстоит тщательно продумать и обсудить, к чему этот принцип обязывает сейчас критиков и литературоведов. Дальнейшее изучение истории советской литературы выдвигает как одну из самых неотложных задачу создания работ по истории советской критики и журналистики. Опыт показал, как трудно проследить путь художественных исканий и споров, не проанализировав развитие эстетической мысли, литературоведения, не выяснив, каково было воздействие литературной критики на искусство. Статьи А. Метченко, Л. Тимофеева, В. Иванова, выступления участников обсуждения, публикуемые в этом номере, со всей очевидностью показывают, как много конкретных исследовательских проблем встает сейчас перед историками советской литературы. Само собой разумеется, их невозможно решить ни в дискуссионных выступлениях, ни тем более в кратком редакционном заключении. На обсуждении были интересные, содержательные выступления; кое-что из высказанного содержало неточности, другие мысли требуют дополнительной аргументации, третьи, наверное, станут предметом новых споров. Однако в целом обсуждение демонстрирует стремление его участников общими усилиями, точнее и глубже разрабатывать единую научную концепцию истории советской литературы. Оно помогает определить принципиальное направление исследовательской работы, выявить еще не преодоленные слабости и недостатки, четче обозначить нерешенные проблемы, которые должны быть поставлены и исследованы на конкретном материале. Нужны новые исследовательские работы, в которых с учетом уже сделанного и с пониманием стоящих задач, на конкретном материале разрабатывались бы проблемы истории нашей литературы. стр. 97