Валентин Катаев подготовил к новому изданию цикл своих произведений, который выйдет под общим названием "Волны Черного моря". Сюда войдут книги "Белеет парус одинокий", "Хуторок в степи", "Северный ветер" и "За власть Советов!", которой возвращено ее первоначальное название "Катакомбы". Редакция журнала "Вопросы литературы" попросила В. Катаева, одного из мастеров советской прозы, рассказать о том, как возник и осуществлялся замысел его эпопеи, как он работал над ней и над чем работает сейчас. Низке мы печатаем ответ писателя. Как создается книга? Я считаю, что раньше всего появляется тема. Появляется И начинает мучить писателя. По мере того, как она укрепляется в сознании, возникают и созревают образы людей, вещей, элементы будущего пейзажа. Сначала все это отрывочно, не связано, потом становится компактней, складывается в сумму впечатлений, которые давят на художника, требуют воплощения. И он уж не может ни о чем другом думать, ничем другим заниматься. Это творческое самочувствие - самое главное для художника. Что такое замысел? Как он возникает у писателя? Этого никто не знает. Все совершается почти неощутимо. Масса жизненных фактов проходит мимо вас. Вы что-то прочли, увидели, услышали - все скользит мимо. Но вдруг что-то останавливает ваше внимание, происходит нечто вроде электрической вспышки. Какое-то внутреннее зажигание от внезапного соприкосновения вашего сознания с внешним явлением, в котором есть для вас что-то важное. Вы чувствуете - вот то, что мне надо! И "оно" входит в ваше стр. 130 -------------------------------------------------------------------------------- сознание, словно патрон в обойму, и должно выстрелить. Проходит некоторое время, "оно" созревает и выстреливает - появляется книга. Но может не выстрелить, может залежаться в обойме, - тогда никакой книги не будет. Во мне вечно, и раньше и сейчас, бродит масса сюжетов, которые еще не отстоялись; может быть, они не отстоятся никогда. Я охотно отдаю их другим, как в свое время отдал Ильфу и Петрову сюжет "Двенадцати стульев". Я вижу - тема хорошая, но не моя. А я беру тему только тогда, когда чувствую, что могу писать, движимый чем-то изнутри, без малейшего напряжения. Был ли у меня с самого начала замысел всей тетралогии? Нет, конечно. Прежде всего я не предполагал, что будет четыре книги, - ведь тогда не было Великой Отечественной войны и я не знал, что она будет и что будут катакомбы, куда попадут мои герои. Был ли у меня замысел хотя бы первой книги - "Белеет парус одинокий"? Тоже нет. Ибо первоначально был задуман роман - "Хуторок в степи". Но когда я приступил к работе над ним, я стал думать: что предшествовало в общественной жизни событиям, которые должны были совершиться в книге? Начал копаться в биографиях своих героев, докопался до их детства и написал "Белеет парус одинокий". Так могу ли я сказать - когда, в какой момент, от какой электрической вспышки возник замысел этой книги? Со мной случилось примерно то же, - извините меня за нескромную аналогию, - что случилось с Толстым. Он начал писать роман о декабристах, сделал экспозицию, а когда стал думать о своих героях - кем они были до декабрьского восстания, то дошел до 1812 года и начал писать "Войну и мир". Конечно же, это в известной мере роман и о декабристах, потому что Пьер Безухов, несомненно, был декабристом, Андрей Болконский стал бы им, если бы не был убит, и Николенька, сын Андрея, тоже был бы декабристом. "Белеет парус одинокий" я написал быстро, месяца в четыре, без малейшего напряжения, с тем ощущением внутренней свободы, которое сопутствует работе над своей темой. Может быть, отсюда и возникла уверенность, что книга написана правильно, уверенность, которая была настолько сильна, что я ни разу не возвращался к работе над повестью. Только теперь, после многочисленных русских изданий и семидесяти зарубежных, я впервые как следует, внимательно, от начала до конца перечитал роман и кое-что чуть-чуть в нем подправил. Книга была закончена. Но судьбы героев и их место в событиях внешнего мира не были определены. Хотелось писать дальше. Это желание подогревалось читательскими письмами, которые шли ко мне в громадном количестве. Читатели требовали рассказа о том, что было дальше, что стало с Петей и Гавриком. И я решил писать "Хуторок в степи", то есть вернуться к теме первой задуманной мною книги. Но в это время произошли мировые события, помешавшие моим планам. Началось обострение советско-германских отноше- стр. 131 -------------------------------------------------------------------------------- ний, и хотя еще не было известно, как и чем оно кончится, но в воздухе уже ясно ощущалось дыхание надвигавшейся войны. В те дни я много думал о том, что необходимо написать произведение, которое подняло бы и разожгло в сердцах и умах советских людей патриотические чувства, готовность идти на подвиг в защиту отечества. Но я думал об этом отвлеченно, без какого-либо определенного сюжета, еще не видя перед собой своих персонажей. Я искал. И вот однажды в "Правде" мне дали пачку хранившихся в сейфе материалов об интервенции на Украине и попросили срочно, отложив всякую другую работу, написать об этом. То были приказы генерала Гофмана, командовавшего в 1918 году оккупационной германской армией на юге России, донесения партизанских отрядов того времени, выписки из немецкой прессы. Познакомившись с этими материалами, я вдруг ощутил в себе "магическую вспышку" и написал "Я сын трудового народа" так же стремительно, как "Парус". [ Через полтора года началась война. На первых порах я ничего не мог писать, кроме военных корреспонденции. Позднее написал повести "Жена", "Сын полка". Таким образом, мои прежние планы были отодвинуты временно в сторону, уступив место вещам более созвучным событиям, духу времени, интересам народа. В конце войны я попал в Одессу и узнал о героической борьбе партизан, укрывавшихся в катакомбах. Полный впечатлений от услышанного, от того, что я увидел в городе и в самих катакомбах, я вдруг понял, что в подвигах одесских партизан должны были бы участвовать, конечно, и мои старые герои. По горячим следам впечатлений я написал роман "За власть Советов!". С моей стороны, разумеется, было рискованно после первой повести сразу написать заключительную, не имея даже черновых набросков середины. Но что поделаешь - сама жизнь вмешивалась все время в структуру моей вещи, над которой я в общей сложности работал 25 лет. Только после войны мне удалось вернуться к намеченному, но все еще не осуществленному плану - написать "Хуторок в степи", а вслед за ним "Северный ветер", соединившие начала и концы судеб Пети и Гаврика, разорванные событиями эпохи. Интересно, что у меня всегда, еще с юношеских лет, было ощущение, что я живу в историческое время. Меня не покидало чувство, что в мире происходят большие события, то и дело нарушающие "нормальное" течение жизни. Я остро ощущал историзм эпохи, в которую живу, хотя вначале это чувство было приглушенным, неосознанным. Оно обострилось, когда мне стало семнадцать лет. Я даже писал тогда какой-то "эпохальный" роман с многозначительным и безвкусным названием "Звенья". Полагаю, что не я один так воспринимал тогда окружающее. Мои сверстники тоже ощущали повседневные события как историю, свои записки и юношеские дневники как летопись, а друзей и товарищей не иначе, как современников. На меньшее мы не шли. стр. 132 -------------------------------------------------------------------------------- И действительность в самом деле заслуживала того. Я помню, хоть и смутно, русско-японскую войну, революцию 1905 года, Я помню солдат, возвращавшихся с фронтов первой империалистической войны, участником которой я был; и уж совсем ясно помню февральскую, а затем Великую Октябрьскую революцию, которую видел глазами двадцатилетнего юноши, с первых же дней всем сердцем принявшего ее идеи. То, что происходило вокруг меня в детские и юношеские годы, мне казалось важным, я старался как можно больше вобрать в себя, запомнить, будто знал, что придет время, когда все это станет мне нужно как писателю. Значит ли это, что цикл "Волны Черного моря" или отдельные входящие в него произведения - автобиографичны? Честно говоря, лишь в очень небольшой степени. Был, например, мальчик Гаврик, был его дедушка, была шаланда, в которой они выходили в море. Гаврика я хорошо знал, дружил с ним, его звали Миша Галий, у меня даже есть фотография. Мы вместе играли. Все это автобиографично. Но так, пожалуй, можно утверждать, что и Роже Мартен дю Гар в "Семье Тибо" писал о самом себе. В какой-то мере, конечно, и о себе. Но это отнюдь не биография. Даже Бунин очень определенно заявлял, что "Жизнь Арсеньева" и в особенности "Лика" не автобиографичны, хотя эти повести необыкновенно похожи на жизнь писателя. И позволю себе сказать, что чем больше они похожи на правду, тем больше они выдуманы. Недавно, будучи во Франции, я посетил могилу Ромена Роллана, был в его доме в Бургундии, был в Кламси, где жила его бабушка, к котброй он ходил мальчиком в гости. Это факты его биографии, и они рассказаны в "Жан-Кристофе". Но сколько же к этим фактам добавлено! Так что же, Ромен Роллан - это Жан-Кристоф? Конечно, в нем есть душа Жана, как есть в нем и душа Оливье. В каждом персонаже есть часть души художника, создавшего его. Героя нельзя просто выдумать, писатель должен войти в него. Автор никогда не говорит себе: "Я буду писать про Саньку или Митю", - он должен стать ими, войти в их биографию как в свою, перевоплотиться в воображаемый образ. Это очень трудно. Тут литератор приближается к искусству актера, только актеру много легче - у него есть кем-то написанная роль, и у каждого актера - своя роль. А писатель, создавая образы своих персонажей, сам поочередно перевоплощается в каждого из них. Художнику с хорошо развитой фантазией, с подлинным знанием жизни и людей это дается легче. Но как бы ни была чувствительна его творческая организация, ему все равно приходится непрерывно упражняться - ежедневно, ежесекундно наблюдать, присматриваться к окружающему. Горький рассказывал, что его любимым занятием было определять, глядя на людей, их профессию, угадывать, что они делали раньше, что будут делать в дальнейшем... Без знания, без постоянного внимательного наблюдения действительности невозможно создать в литературе разнообразие образов и характеров. стр. 133 -------------------------------------------------------------------------------- . Когда я писал "Белеет парус одинокий", я видел перед собой живого Гаврика. Но что он делал и как жил в часы, когда мы не были вместе, я не знал. Я фантазировал. Никаких патронов подпольщикам мы, например, не Носили. Их носили другие мальчики - наши товарищи. Значит, это могли бы быть и мы. Поэтому я мог это придумать, как придумывал почти все. Я фантазировал, и все, что я вспоминал, трансформировалось моим сознанием. Сохранялись лишь какие-то основные факты: место жительства, ближайшие родственные связи/дед Гаврика, его мечта купить парус, моя семья, профессия отца. Почти все остальное рождалось заново и рождалось не из фактов, а из впечатлений детства. Я не тащил из действительности в книгу мелкие жизненные эпизоды, я брал краски с палитры живых детских воспоминаний, ощущений тех лет и ими расцвечивал все, что есть хорошего в моей повести да и во всей моей жизни. Так что "Белеет парус одинокий" не столь уж биографичен, как кажется. Многое в нем выдумано. Я не могу не выдумывать не только когда пишу, - это было бы естественно для писателя, - даже когда рассказываю дома о каком-нибудь только что происшедшем со мной случае; тут же невольно я что-то добавляю. Есть поговорка: "Врет как очевидец". Ее произносят обычно иронически, но в ней, собственно говоря, заключен зародыш писательства. Художник не может не выдумывать, не фантазировать - это его профессиональная особенность. Он комбинирует сотни фактов в один сюжетный эпизод, тысячи впечатлений облекает в один художественный образ. Вероятно, поэтому читатели часто узнают себя в персонажах, для которых автор на самом-то деле пользовался совсем другой "натурой". Известно, что трогательная, многолетняя дружба Чехова и Левитана едва не прервалась из-за одного недоразумения. Дело чуть не дошло до дуэли. Когда Чехов написал "Попрыгунью", Левитан посчитал, что это Пасквиль на его знакомую даму и на него, резко упрекал в этом своего друга, а тот уверял, что у него и в мыслях не было ничего подобного и что образ Ольги Ивановны сложился из множества наблюдений за разными людьми, из сочетания впечатлений от различных жизненных встреч. Недавно я получил письмо от неких "сестер А.", возмущенных тем, что я-де опозорил их семью, которую, по их мнению, описал в "Северном ветре". А я единственно, что взял от их семьи - это имена четырех сестер, сохранившиеся в моих юношеских воспоминаниях. Все остальное, вплоть до фамилии, изменено. Ошибка "сестер А." заключается в том, что они, узнав в моих девушках какие-то свои черты, потребовали от меня полной исторической достоверности. Но "Северный ветер", как и весь цикл "Волны Черного моря", не исторический роман, а чисто лирический, на девять десятых "выдуманный". Я бы хотел, чтобы именно так его воспринимали читатели. Историческую окраску придают роману документы, которые в силу ряда обстоятельств мне приходилось вводить в повествова- стр. 134 -------------------------------------------------------------------------------- ние. То было требование времени и, не скрою, некоторых редакторов, более настойчивых, чем автор. Мне говорили: "Вы показали одесских партизан в подполье. А как они вели себя "наверху"?" И я вписал большую часть - порт, который, как я сейчас понял, вписывать не следовало. У меня было сказано как о свершившемся факте, что Одесса взята немцами. Меня спрашивали: "А как это произошло? При каких обстоятельствах?" И я добавлял массу лишних подробностей. Роман "За власть Советов!" был особенно перегружен ненужными деталями, необязательными персонажами. Все это я теперь выбросил. Сокращения составили шестнадцать печатных листов. Было трудно. Сокращать всегда трудно. Но я понимал, что это на пользу роману, - он будет легче читаться, станет компактнее, лаконичнее, зазвучит в едином лирическом ключе. Если "Белеет парус одинокий" и "Хуторок в степи" представлялись мне чем-то "лермонтовоподобным", то "За власть Советов!" был скорее "гюгоподобен"; мне захотелось свести этот неуклюжий, тяжеловесный роман к более изящной маленькой вещи, приблизить его по тональности к трем предыдущим. Необходимо было избавиться от разностильности, возникшей как следствие того, что заключительный том писался, когда двух предшествующих еще не было в помине. Важно было проследить, чтобы во всем цикле сохранилась та стилевая манера, в которой написан "Белеет парус одинокий". Трудно судить объективно о том, как пишешь, но я придаю большое значение этой повести: она стала для меня как бы актом очищения языка. Начиная с "Паруса" я пересмотрел прежнюю свою манеру письма, решительно отбросил всякий декаданс, стал писать яснее, проще. Здесь, в этой повести, мне нужна была определенность, ясность интонаций, прозрачность, внутренняя музыка фразы, которые завещали нам Лермонтов, Чехов, Бунин. Я часто думал, как добиться этого? И мне казалось, что фраза возникает, как стихотворение - из общей интонации вещи. Музыка, которая ее наполняет, звучит не только в тексте, но и в подтексте. Она пронизывает все произведение. Я стал стремиться к этому, ибо чувствовал, что усложненность образов мешает донести до читателя идею и "воздух", которым мне хотелось наполнить повесть. Надо писать просто, без всяких литературных излишеств, - в излишних описаниях всегда есть какое-то жеманство. Молодые авторы этого часто не понимают, они любят говорить вместо "стало темно" - "темнота навалилась", и им кажется, если выбросить из произведения подобные "красоты", то ничего не останется. Это неверно: если ничего не останется, значит ничего и не было. Именно простота позволяет выразить свою мысль наиболее точно, коротко и сильно. Это и есть литература. Не помышляя ни о каких сравнениях в масштабе дарования, я позволю себе напомнить, что примерно такой же процесс пережил Маяковский. От сложных словарных и синтаксических форм стр. 135 -------------------------------------------------------------------------------- он в более позднем своем творчестве пришел к простоте и в рифме и лексике: "Язык мой гол..." - говорил он. Он даже стал писать почти пушкинским ямбом: "Как в наши дни вошел водопровод, сработанный еще рабами Рима". Видимо, и для меня настало время, когда я понял", что перегруженность сложными приемами, художественными образами, метафорами - вредна. Вспомните экономность стиля Чехова. А ведь он был мастер создавать удивительные метафорические описания! Уже зрелым литератором он описал в одном своем рассказе, как на транспорте, идущем с Дальнего Востока, умирает солдат Гусев, его тело зашивают в парусину, бросают в море. И там есть такой пейзаж: "А наверху в это время, в той стороне, где заходит солнце, скучиваются облака; одно облако похоже на триумфальную арку, другое - на льва, третье - на ножницы... Из-за облаков выходит широкий зеленый луч и протягивается до самой середины неба; немного погодя рядом с этим ложится фиолетовый, рядом с этим - золотой, потом - розовый... Небо становится нежно-сиреневым. Глядя на это великолепное очаровательное небо, океан сначала хмурится, но скоро сам приобретает цвета ласковые, радостные, страстные, какие на человеческом языке и назвать трудно..." Как великолепно это написано! Но если бы Чехов все время писал таким насыщенным образностью стилем, это был бы уже не Чехов. Слово нужно ценить на вес золота. В ранние годы Горький тоже увлекался метафорой, но потом стал значительно "скромнее", сдержаннее. Только в самые высокие моменты повествования уместны метафорические описания, например, при описании Толстым бреда раненого Андрея Болконского, - то есть там, где надо передать самые значительные или возвышенные переживания героев. Язык, ритм, прием - это форма мышления писателя. Художники, у которых мы учимся, для каждой вещи искали особые словарные, ритмические, композиционные формы. Это особенно наглядно у Толстого, - он разный во всех своих произведениях. "Анна Каренина" написана совсем не так, как "Война и мир", а "Детство" и "Отрочество" вовсе не похожи на "Хозяина и работника". Когда я решил, работая над новым изданием, свести все четыре вполне самостоятельных произведения как бы в один большой роман "Волны Черного моря", я должен был подумать не только о едином стиле, но и о движении сюжетных линий, о последовательности поступков и поведения основных персонажей. Надо было кое-что доработать и в этом направлении. В частности, пришлось провести от конца к началу линию образа Колесничука и его жены Раечки. Колесничук появился только в последнем романе. Теперь он проходит через все четыре книги. Я вписал небольшой кусочек в "Парус", где Колесничук появляется маленьким школьником. Собственно говоря, он был там и раньше, только не был назван, Помните, там есть сцена: Петя нашел на пустыре стр. 136 -------------------------------------------------------------------------------- пятак, который мальчики считали волшебным. Они стали его "торговать", и один мальчик предложил Пете даже перочинный ножик, но Петя не взял его, и они поссорились. Этот мальчик и стал теперь Жоркой Колесничуком. В небольших эпизодах он появляется и в повести "Хуторок в степи", развит в "Северном ветре", где показано, как складывается его характер, как он, обыкновенный советский человек, становится героем. Его судьба и судьба его жены Раечки вполне органично вошли в ткань произведений, потому что оба они существовали в моей душе, и хотя в "За власть Советов!" я писал о них - уже взрослых людях, я знал о них почти все, и их детство, и юность. Так что теперь все основные персонажи проходят через весь цикл. Я привел произведение к формальному единству: каждый из романов сохранил свое название, за исключением романа "За власть Советов!", который снова называется теперь "Катакомбы"; внутри романов главы идут под номерами и, кроме того, под новыми заголовками. Весь цикл займет два тома, общий объем которых составляет примерно листов шестьдесят. Мне кажется, я полностью исчерпал в них материал и тему и считаю цикл законченным. Сейчас я ушел в другую работу, совсем не похожую на ту, что до сих пор делал. Я пытаюсь написать о Ленине. Это не повесть. Это воспоминания современников Ленина, рассуждения и домыслы, какие-то цитаты, описания Парижа вчерашнего, сегодняшнего, всегда разного, Парижа, впечатления о котором откладывались в моей памяти в течение тридцати лет. Это также мысли от постоянного чтения Ленина - моего любимого чтения, от изучения его биографии. Я прочел, должно быть, все, что написано о нем в мемуарах, часами беседовал с людьми, которые его знали. Мне хочется постичь: каким же он был, этот великий человек? У меня целый чемодан воспоминаний о Ленине, в них масса интересных подробностей, но они тонут в толстых кипах бумаги, а я хочу вытащить из них самые яркие, самые теплые, живые штрихи. Мне хотелось бы выбрать лучшее, процитировать и прокомментировать тут же своими рассуждениями. Я затрудняюсь определить жанр этой будущей книги. Французы, пожалуй, назвали бы ее "эссе". Но это и не "эссе". Что же? Не знаю. Я хочу восстановить период жизни Ленина в 1910 - 1911 годах во Франции. Представить себе и описать его внешность, его жизнь в Париже, и самый Париж тех лет. Город тоже нельзя описывать вообще, его нужно описывать с какой-то определенной точки зрения. Я хочу дать Париж, в котором жил Ленин. Париж - тогда самый революционный город мира, город I Интернационала, город Великой Французской революции и революции 1848 года, Парижской коммуны, город Лафарга и Жореса и, наконец, город Барбюса, Кашена, "Юманите". В нем сохранились митральезы Коммуны и камни, по которым ходил Ленин. В 1931 году, когда я впервые попал в Париж, я видел холмы, откуда стреляли коммунары, стр. 137 -------------------------------------------------------------------------------- видел мельницы, ходил в "Консьержери" (это описано в одной из глав книги "Время, вперед!"). Тогда же я познакомился с Шарлем Раппопортом, Вайяном-Кутюрье, Марселем Кашеном, Анри Барбюсом. Почти все они знали Ленина. Они мне говорили: вот кафе, где он бывал, вот кабаре "Бобино", в котором он смотрел представление, слушал шансонье. Три года назад известный французский поэт Пьер Эмануэль спросил меня: - Каким вы видите Париж? Я бы дорого дал, чтобы понять, почему он вам так нравится. Я не смог тогда ответить ему, но сам задал себе вопрос: что же, в самом деле, так меня здесь пленяет? Хорошая кухня? Веселые театры? Музеи? Импрессионисты? Витрины "Труа картье"? Изящные парижанки? Моды? Оживленная толпа? Да, все это очень хорошо. Но что главное? И я понял: город, первый совершивший революцию. Город французского пролетариата. Он сегодня как вулкан под пеплом. В этом году я был дважды во Франции; эти поездки воскресили мои давние чувства и воспоминания. Вернули меня к теме - Ленин и Париж, которая жила во мне всегда. И мне кажется, она созрела, чтобы стать книгой. Я даже уже кое-что сделал, набросал несколько глав. Это будет небольшая вещь. Я не знаю, получится она или нет. Знаю только, что я ничего подобного еще не писал. стр. 138