В 1959 году в пражском издательстве "Чехословацкий писатель" вышла книга К. Чапека "Заметки о творчестве", В своих статьях, заметках, интервью автор "Войны с саламандрами", широко известных пьес "Белая болезнь", "Мать" и др. рассказывает о том, как он стал писателем, как создавались им те или иные произведения. Ниже публикуются некоторые высказывания Чапека, помещенные в этой книге. О ЛИТЕРАТУРЕ Простите, но я начну с чего-то совершенно не относящегося к делу, а именно - с детства. Мальчишка, выросший в большом городе, - всем мальчишкам мальчишка; он - скептик от рождения и хозяин улицы; вполне естественно, он обливает презрением всех этих "лопухов", "шляп", "зайцев", "ушастых", иными словами - деревенских ребят. А деревенский мальчик полон безграничного и заслуженного презрения к городским ребятам: ведь он владеет лесами и полями, знает толк в лошадях и скотине, умеет щелкать кнутом, у него под рукой все сокровища мира - от ивовых прутьев до зрелых зерен мака. Но мальчуган из небольшого провинциального городишки - тоже не последний среди этих владык, - ведь в своей округе он видит больше, чем иные, он близко знаком с разнообразнейшими ремеслами. Вот и я провел детство в небольшом городе; дома видел ремесло доктора, у дедушки - ремесло мельника и пекаря, необыкновенно увлекательное и прекрасное, а у дяди - ремесло земледельца; я мог бы без конца рассказывать о том, как я учился этим ремеслам и что из них усвоил. стр. 156 -------------------------------------------------------------------------------- Ближайшим нашим соседом был маляр, а это чрезвычайно интересная профессия, один раз он позволил мне размешать краску в горшочках, а потом, задыхаясь от гордости, я осмелился помазать кистью один шаблон. Получилось криво, но, в общем, вполне прилично. Я никогда не забуду, как поднимался маляр по складным лесенкам и пел; чудно забрызганный разноцветными капельками красок, он малевал завидно ровненькие линии, а иногда что-нибудь другое, ну, скажем, на редкость круглые розы на потолке - розы невообразимого печеночного цвета. Это было мое первое знакомство с живописью, и с той поры я болен ею. Изо дня в день я ходил любоваться на ремесло трактирщика, - смотрел, как он катит в погреб бочки, как качает пиво и сдувает пену, как умно беседует с посетителями, тыльной стороною руки стирающими с усов пену. Каждый день ходил я к соседу-сапожнику и молча наблюдал, как он кроит и прибивает на колодку кожу, как крепит ее к подметкам и бог весть что еще проделывает с нею; ведь искусство это сложное, тонкое, и тот, кто не видел кожи в руках сапожника, не имеет о ней ни малейшего представления. Даже если носил туфли из кожи лани. Недалеко от нас жил кларнетист, пан Ганоушек, к нему я тоже захаживал, когда ему случалось быть дома, и недоумевал, отчего это он не играет на кларнете, а сидит, уставившись куда-то в угол, так что мне делается страшно. Потом был у меня молчаливый каменотес, - он тесал на крыльце кресты и кротких, но грузных ангелов из камня; он стучал целый день, не проронив ни словечка, а я часами смотрел, как выбивает он невидящее око скорбящего ангела. А еще - да! - еще жил у нас колесник, владелец пахучего, крепкого дерева, во дворе у него было полно "мчащихся колес" - по выражению Гомера. Что за чудо были эти колеса, друзья! А за колесником - кузнец в закопченной кузнице; я лопался от гордости, если мне разрешалось раздуть мехи, а тем временем он, черный Циклоп, разогревал темную наковальню и бил по ней так, что искры сыпались в разные стороны. Когда он подковывал лошадей, в конюшне пахло паленым копытом, а конь косился на кузнеца умным глазом, словно говоря: "Ничего, делай, я выдержу". Немного подальше жила Тонча, проститутка; ее ремесло мне было не совсем понятно, и когда я смущенно проходил мимо ее дома, горло у меня отчего-то перехватывала спазма; как-то раз я заглянул к ней в окошко, но в комнате никого не было, только полосатые одеяла, а над постелью - освященные вербочки. Я видел ремесло заводчиков, видел, как они бегают по кабинету; я выбирал из их мусорных корзин почтовые марки и наблюдал за рабочими: прядильщиками, опутанными куделью, ткачами у таинственных станков Жаккарда; я проникал в душный ад джутовых сушилен и пекся с кочегарами у топок, восхищаясь их стр. 157 -------------------------------------------------------------------------------- длинными лопатами, которые сам поднимал с трудом. Я забегал в лавку к мяснику и трепетал, опасаясь, как бы он не отмахнул себе палец; я торчал около лавочников, запоминая, как они отмеряют и взвешивают товар, пропадал у жестянщика, забирался во двор к столяру, где свистело и громыхало само Усердие; бегал я в богоугодные заведения - смотреть на ремесло нищих, и в пятницу ходил с ними по городу, я хотел знать, как собирают милостыню. Теперь у меня есть свое собственное ремесло, и я тружусь, не покладая рук. Но когда я сижу на пороге дома, мне бывает страшно: а вдруг появится откуда-нибудь мальчишка и, стоя на одной босой ноге и почесывая ее другой, примется разглядывать мои пальцы - чтобы научиться писательству. Я не могу сказать, что это плохое и неполезное ремесло; но - увы! - смотреть на него не очень интересно; материал, с которым я имею дело, так странен, что его нельзя увидеть; но я хотел бы, чтобы в моей работе было все, что видел я: звучная ковка кузнеца и краски маляра, распевающего песни, терпение портного и точный удар каменотеса, живость пекаря, покорность нищих и вся та сила, и все то мастерство, которые эти великие люди вкладывали в свою работу перед пораженным и очарованным ребенком. 1924 г. КАК Я ПРИШЕЛ К ЭТОМУ Когда меня попросили рассказать о своей работе, я прежде всего спросил себя: а как случилось, что я стал писателем? Папа, сам врач, с детства приучал меня к мысли, что я тоже буду врачом, да и сам я, отбросив некоторые иные планы (например, учиться на кондуктора), тоже предполагал, что стану доктором. Я не хочу сваливать на других ответственность за то, что жизнь моя пошла иным путем, но - ей-богу - больше всех в этом повинны дом и семья. Итак, рядом был отец, провинциальный доктор, а кроме него - целое поколение будителей1 - пример, достойный подражания в былые времена, а теперь уже несколько старомодный. Был он страстный книголюб и с ранних лет снабжал нас детскими книжками, что не мешало нам потихоньку перечитать всю его библиотеку - от Гавличека и Неруды до судебной медицины. Кроме того, старик увлекался политикой, произносил речи на митингах, читал лекции для рабочих, возглавлял местных театралов, писал стихи, - я и сейчас живо представляю, как он вечерами, в тихой, пахнущей карболкой приемной слагает торжест- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Будители - просветители, прогрессивные деятели чешского национального Возрождения (конец XVIII - начало XIX века). стр. 158 -------------------------------------------------------------------------------- венные речи и потом взволнованно читает их семье. Он был большой, сильный, и мы, ребята, с восторгом подражали ему. Уже с восьми лет - или около того - мы сами сочиняли вирши к семейным праздникам. Отец был рад этому и поощрял нас. Тогда же - это было время этнографической выставки1 - наша мама записывала народные песни, сказки и предания; откуда-то с края света, из Бабушкиной долины2, к нам приходили старики и старухи и пели и рассказывали, усердствуя над горшком похлебки; а папа собирал тогда национальные вышивки, сундуки, керамику: он брал их вместо гонорара, - кое-что из его коллекции и сейчас находится в этнографическом музее; наверное, где-нибудь там же хранятся и мамины записи народных песен и сказок. Была у нас еще бабушка - мельничиха из Гронова, набожная, мудрая и веселая, словно жаворонок; у нее в запасе всегда было много песенок, присловий, пословиц, поговорок и народного юмора; она являла собой живое воплощение духа и языка нашего края. Чем больше я работаю и тружусь в области чешского языка, тем отчетливее сознаю, сколь многому я от нее научился и учусь до сих пор. Мать моя была романтическим элементом в семье; восторженная, эмоциональная, одаренная - и совершенно неделовая; в молодости она увлекалась романсами и хорошо писала, я унаследовал от нее эту романтическую настроенность и склонность к фантазиям, без которых все написанное мной выглядело бы совершенно иначе. Отец мой олицетворял собой не только гуманизм будителей; это был типичный представитель века науки; стихийный материалист, он вечно бился над разрешением загадок природы; его интересовали доистория и история, философия и естествознание, характер развития и его особенности, тайны неизведанных стран; библиотека его представляла собой дилетантское собрание всевозможных наук, - он во всем слегка разбирался. Он садовничал и плотничал, занимался пчеловодством и скрещивал розы, писал картины и заботился об общественном благе. Это был многогранный и простой человек, совершенно непредубежденный и открытый всему доброму, он никогда не копался в своем "я" - он жил своим делом и был хорошим доктором. И я понимаю, как много его души в моих занятиях. Ко всему этому еще в детстве прибавился восторженный музыкальный мир моей сестры и необычайная зоркость моего брата - художника. Ну и, конечно, обстановка, характер которой был определен профессией отца, мир страданий, посещение бедняцких домов и сумрачных покоев миллионеров, мелких торговцев и ремесленников, богаделен и фабрик, рабочих, спиритов и ветхозаветных кре- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Этнографическая выставка была организована в Праге в 1898 году. 2 Бабушкина долина - живописная местность в Северной Чехии, названная так в честь героини известной повести Божены Немцовой - бабушки. стр. 159 -------------------------------------------------------------------------------- стьян, сельских немцев и коренного фабричного люда. Контрасты социальные и национальные - как на ладони. По моему мнению, я изо всего извлек пользу. Я знаю, это лишь часть того, что я взял и еще надеюсь взять у жизни, но, думается мне, что это основа" и ничем иным, кроме нее, я не могу объяснить тот факт, что кое-что уже создано мною. И когда я размышляю над этим, мне кажется, что я не изменил своему призванию, что я по-своему, как могу, предостерегаю людей, помогаю им в несчастьях. Я не хирург, скорее терапевт - такой, какими бывают провинциальные практики, я прописываю капли и кладу компрессы - обычные в повседневной работе, и мне очень хотелось бы быть хорошим, полезным людям доктором. О СЕБЕ Многоуважаемый господин, вы просили меня написать кое-что о себе; я настойчиво сопротивлялся этому и сдался лишь после того, как стало ясно, что иначе от вас не отделаешься1. Итак, я делаю это, но с большой неохотой; во-первых, я достаточно написал о себе, если принимать во внимание все изданное, а во-вторых, мне просто нечего больше рассказывать, разве только о второстепенном, в нем, я до известной степени разбираюсь лучше тех, чьей профессией стало критиковать меня. Я работаю довольно медленно, с напряжением, и хотя пишу обо всем, что взбредет на ум, но стремлюсь передать это предельно точно; только когда мысль получает точное выражение, становится ясно - правда это или ложь, умно или глупо, хорошо или плохо. Пишу я отнюдь не с наслаждением, скорее со злостью, упрямо; грызу при этом ручку; я вообще не представляю, как можно диктовать произведение на машинку, разве что кусая при этом зубами машинистку или машинку. Самая большая моя слабость - абсолютная неспособность размышлять. Я почти не могу думать без пера в руке, так же как портной не может шить без иглы; я почти ничего не обдумываю заранее, мысль моя есть одновременно слово; лишившись возможности говорить или писать, я становлюсь тупым, как природа, и растрепанным, как воробей. Кроме того, я очень ленив, и если много работаю, то лишь потому, чтобы не скучать. У меня нет особых пристрастий ни в литературе, ни в театре; я очень мало читаю беллетристики и много - ученостей; в театре бываю крайне редко. Очевидно, это потому, что я не в состоянии вынести бездеятельного сидения и бессознательно сопротивляюсь чужому влиянию. Лучше всего писать самому, - без этого лите- -------------------------------------------------------------------------------- 1 Письмо адресовано издателю О. Шторху-Мариену, который в 1925 году обратился к ведущим чешским писателям с просьбой ответить на предложенную им анкету. стр. 160 -------------------------------------------------------------------------------- ратура казалась бы мне несносной. Что же касается взглядов на жизнь и философию, я не помню, задумывался ли я над ними, очевидно, они появились у меня, как появляются зубы, их ощущаешь по мере необходимости, так же как о зубах (все ли в порядке?) воспоминаешь лишь во время еды. Познание - великая и неутолимая страсть; по-моему, я пишу только для того, чтобы познавать. Наверное, я мог бы стать неплохим специалистом (какая упущена возможность!), если бы я сумел ограничиться одной специальностью; но меня, к сожалению, интересует все; поэтому ничего путного, кроме писателя, из меня не вышло. Познавать - во-первых; выражать - во-вторых. Не столько выражать себя самого, сколько выражать суть окружающих явлений. На мой взгляд, о многих вещах мне удалось сказать коротко и почти точно; кажется, и в драме, заботясь о языке сценическом, а не литературном, я тоже достиг некоторых успехов. Поставлять чтение - ремесло писателя; я бы сказал, за это ему и платят деньги. Но вырабатывать речь, совершенствовать язык, отдать все его ценности народу - это особая миссия, национальная и социальная, и только в этом случае ты приносишь незримый дар людям. 1925 г. Влияния, влияния - это меня выводит из равновесия; признаваться ли мне в них? Это embarras de richesse1. По-моему, самое большое влияние оказали на меня книги, прочитанные в детстве, народная речь и латинская проза; потом все хорошее и плохое, что я когда-либо читал. Конечно, я мог бы упомянуть трех-четырех авторов, которые не имели на меня влияния. Вообще же я готов извлекать уроки из всего, что попадет в руки; я не разделяю общего мнения об оригинальности. В литературе, как в жизни: богатые люди откровенно живут за счет труда многих других; я же принадлежу к тем, кто накапливает богатства для грядущего, и я был бы признателен тем, кто сумеет найти им применение. Я хлопочу не о себе. А все, что не относится к литературе, это уже частности. 1922 г. ЖУРНАЛИСТИКА Свою работу в газете я считаю большой удачей; она вынуждает меня интересоваться всем на свете: политикой, экономикой, спортом, злобой дня и т. д.; это очень тесная связь с жизнью, и она полезна человеку, обреченному ежедневно просиживать за письменным столом шесть - восемь часов. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Затруднение от избытка (франц.). стр. 161 -------------------------------------------------------------------------------- Я ценю в журналистике ее способность постоянно быть начеку, не зависеть от вдохновения, от хорошего расположения духа и разных неприятных обстоятельств, - ты попросту обязан писать, и писать наилучшим образом, даже если у тебя нет ни малейшего желания делать это. Великолепная обязанность, друзья! 1937 г. Я считаю себя журналистом. И для меня журналистика - не второстепенное дело, я занимаюсь ею так же серьезно, как и литературой. Я советовал бы писателям пройти школу газетчика, чтобы научиться интересоваться всем. В литературе меня угнетает то, что автор зачастую погрязает в своем замкнутом мирке, а писатель должен жить в мире, принадлежащем всем. Быть журналистом - значит попытаться стать универсалом. Идти за всеми, быть любознательным, объемля весь мир, а не его отдельную часть. ТЕАТР Для меня театр - трибуна, платформа, кафедра, откуда произносят проповеди те, у кого есть что сказать о жизни и мире. И потому почти все, написанное мною для театра, своего рода "Проповедь". Современность - такая, какова она есть, - настолько полна драматических свершений, что мне трудно себе представить, как могут драматурги ходить возле и заниматься вопросами, порой сугубо личными. Пока мир таков, каков он есть, - театр будет жить. Человеку приятнее всего видеть, что кто-то другой дышит, живет и говорит так, как говорил бы, дышал, действовал и мечтал он сам. Дело тут в физической близости, в контакте с актером, чем кино не располагает. Очевидно, то же самое можно выразить иначе: пока люди - актеры, а актеры -люди, театр умереть не может. КАК Я РАБОТАЮ Я пишу только днем и никогда - ночью. При этом много курю и всегда - вот видите - выкуриваю сигарету лишь до половины. Думаю, только берясь за перо, и грызу ручку, как сладкое дерево. А разве смог бы я грызть машинку? Или почесываю ручкой в волосах. А разве я смог бы... Ну, вы же видите, что пишущая машинка - не для меня. Работаю ежедневно по шесть часов не отрываясь. И когда стр. 162 -------------------------------------------------------------------------------- пишу, живу только героями романа, - мир выпадает из моего поля зрения, отступает от меня... Ни о чем больше не думаю. В это время я не пишу даже для "Лидовых новин", где мне в таких случаях дают отпуск. Лучше всего мне работается в деревне, где я не так рассеян, как в городе. Ни телефонных звонков, ни посетителей, ни волнений. В процессе работы курю. Непрестанно. И все-таки куренье мне так надоело! Я могу работать только над чем-нибудь одним и отделываю сразу. В рукописи много черкаю, так что потом некоторые страницы непонятны даже для меня... А летом! Бог мой! Дышать чистым воздухом, которого так недостает в Праге! Да, так недостает... Работая, я включаю радио. Музыку. Из практических соображений. Я называю это "звуковой кулисой". Музыка заглушает остальные звуки. А то я все время отрывался бы от работы и бегал к окну - смотреть, где какая птица щебечет. Я часто просматриваю уже написанное, вновь перечитываю страниц по двадцать, вписываю, переписываю, черкаю, меняю, просто кошмар какой-то. Но зато потом я доволен; все сделано так, как надо. 1937 г. РАССКАЗЫ ИЗ ОДНОГО КАРМАНА, РАССКАЗЫ ИЗ ДРУГОГО КАРМАНА Когда надоедает писать статьи, эссе и фельетоны, перед автором возникает настоящая проблема: как написать рассказ для газеты? Представьте себе неведомых, таинственных читателей, - вы с ними не знакомы, но хотите поговорить. Мой изначальный интерес к жанру детективного рассказа связан с проблемой познания, - мне было любопытно проследить, как познается и проявляется сущность (явления, вещи). И в этом смысле "Рассказы из одного кармана" - рассказы философские. А как только я столкнулся с миром преступлений - меня невольно увлекла проблема права и справедливости. Поэтому где-то в середине книги вы обнаружите перелом. Вместо вопроса: как происходит процесс познания, во второй половине рассказов преобладает вопрос другой: как и за что следует наказывать. Вот и получается, что рассказы из одного кармана - рассказы и философские и правовые; правовые, по-моему, лучше. В "Рассказах из другого кармана" меня привлекала проблема литературная, проблема разговорной речи; мне хотелось испытать "носкость" разговорного языка, который выражал бы всевозможные оттенки мысли и чувства. Это в книге подметил только профессор Мукаржовский. Я рассказал в сборниках о том комплексе вопросов, которые мучили меня. Мне необходимо было сбросить накопленный опыт. стр. 163 -------------------------------------------------------------------------------- В этих двух книжках куда больше жизни, действительных происшествий, чем можно предположить. Я не жалуюсь на то, что они были плохо приняты - отнюдь нет. Эти рассказы ни в малейшей мере не "отщепенцы", я считаю их столь же серьезными, как и все прочие мои произведения. И потом - в обоих сборниках я старался решить проблему короткой новеллы. У нас мало размышляют над структурой короткого рассказа. А для пишущих 8 - 10- 12-страничный рассказ - тот же сонет или любая иная, столь же совершенная поэтическая форма. По-моему, англичане научились писать на коротких рассказах... 1931 г. * * * Прежде чем начать писать, я очень глубоко продумал свою задачу. Я понял, что такое наш массовый читатель и почему я обязан писать иначе, не так, как пишут художественные произведения для двух тысяч избранных; я понял, что передо мной шестьдесят тысяч подписчиков газет, и среди этих шестидесяти есть и дети и молодежь, что на мои плечи ложится разрешение трудной этической задачи и большая ответственность, умноженная на число читателей. Материала у меня было достаточно, - я собирал его на протяжении всех двадцати лет работы в газете. За день я успевал написать по одному рассказу. Я обдумывал его, едучи на передней площадке трамвая в редакцию, а заканчивал в конце дня. Потом я сложил все рассказы и написал "Рассказы из одного кармана" и "Рассказы из другого кармана". Я хотел назвать Их "Рассказами вслух", потому что, пытаясь донести слово во всей его непосредственности, я читал рассказы и тогда же корректировал их. Но потом я передумал. В рассказах нет ничего вымышленного. Все это происходило на самом деле. Только одна история - та, где речь идет о Подкарпатской Руси, - в действительности разыгралась в Словакии. Но товарищи, бывавшие в Подкарпатье, подтвердили, что тамошние отношения именно таковы, какими я их описал. Различные казусы и детали? О них мне рассказывали коллеги-журналисты, которые были очевидцами того или иного происшествия. Очень часто на интересные сюжеты наталкивал меня коллега Гел, ну, и, кроме того, это результат моей долголетней работы в газете. 1930 г. ДЕВЯТЬ СКАЗОК ...Когда я встречаю детей лет четырех, пяти и старше, меня изумляет их восторженное отношение к языку. Как они любят слова, как счастливы, когда находят новое выражение! По-моему, стр. 164 -------------------------------------------------------------------------------- детская литература должна обладать самым гибким и самым богатым языком. Если в детстве ребенок усвоит мало слов, его язык будет беден всю жизнь. По-моему, в этом - основная проблема всей детской литературы. Дайте детям как можно больше слов, образов и возможностей высказать себя. Помните: слова - это мысли, наш душевный фонд. 1931. ВОЙНА С САЛАМАНДРАМИ Меня спросили, как была задумана и написана "Война с саламандрами" и почему я выбрал саламандр, сделав их носителями своей так называемой "утопии" о гибели человеческой цивилизации. Если я обязан откровенно и по порядку рассказать о том, как мне пришла в голову этакая затея, я сразу же должен признаться, что и не думал писать никаких утопий. Они мне не по душе; приступая к "Саламандрам", я имел в виду совершенно иной роман, мне рисовался образ вполне достойного человека, чем-то напоминавшего моего покойного отца, провинциального доктора, и его пациентов; в романе должна была быть изображена деревенская идиллия и в какой-то мере патология общества. Я увлекался предстоящей работой, неделями и месяцами обдумывал ее, но как-то не мог целиком отдаться ей. Меня тревожило неясное сомнение: а найдется ли дело для моего добряка доктора в такой неустойчивой жизни, какой была и до сих пор остается наша жизнь? Да, он умел лечить людей и ИХ болезни, но он был слишком безразличен к тем болезням и той боли, от которых страдает весь мир. Я думал о хорошем, добром докторе, в то время как весь свет твердил об экономическом кризисе, национальных экспансиях и грядущей войне. И я не мог отождествить себя с моим доктором, поскольку и меня - хотя, конечно, писателей никто об этом не просит - волновало и волнует все, что угрожает людям. Да, правда, я не мог быть абсолютно безразличен к тому, что ставит под угрозу цивилизацию; но я, слава богу, не могу и думать об этом почти беспрестанно. В то время - это случилось в прошлом году весной, когда экономические дела в мире обстояли прескверно, а политические и того хуже, - я по какому-то поводу написал одну фразу: "Вы не должны думать, что развитие, в результате которого возникла наша жизнь, было единственно возможным на нашей планете". Вот с этого и началось. Эта фраза повинна в том, что я написал "Войну с саламандрами". Подумайте, ведь не исключено, что при благоприятных обстоятельствах "венцом творенья" мог стать иной тип жизни, скажем - иной зоологический вид, а не человек. Человек со всей своей цивилизацией и культурой, со всей своей историей развился из класса млекопитающих, из отряда приматов; вполне можно предположить, что эволюционная энергия, подобная нашей, могла стр. 165 -------------------------------------------------------------------------------- дать толчок бурному развитию иным представителям животного мира. Не исключено, что при определенных условиях пчелы или муравьи могли бы развиться в высоко интеллектуальных существ, чьи способности к цивилизации не уступали бы нашим. Не исключено это и для других организмов. При благоприятных биологических условиях совершенно иной тип цивилизации - не ниже нашей - мог бы возникнуть и в водных глубинах. То была моя первая идея. Вторая состояла вот в чем. Если бы иной зоологический вид достиг той ступени в своем развитии, которую мы именуем цивилизацией, - как вы думаете, совершал бы он те же глупости, что и человечество? Вел бы он войны? Совершал бы перевороты в истории? И как бы мы относились к империализму ящеров, к национализму термитов, экономической экспансии чаек или сельдей? Что бы мы сказали, если бы какой-либо иной род животных, а не человек, утверждал, что превосходство умственное и физическое дает ему право захватить весь мир и распоряжаться всеми жизнями? Вот такое сопоставление с нашей историей, с самыми актуальными событиями современности и стало той силой, которая приковала меня к письменному столу для того, чтобы написать "Войну с саламандрами". Критика определила его как роман утопический. Я протестую против этого определения. Роман - не утопия, это современность. Это не спекуляция на будущем, "то отражение того, что есть, что окружает нас. Здесь не могло быть речи о фантазии, фантазии я могу писать когда угодно"... 1937 г. Перевод с чешского В. Мартемьяновой стр. 166