В N 2 "Вопросов литературы" за 1961 год напечатана реплика Д. Николаева "В защиту специфики сатиры". Стремление Д. Николаева внести ясность в вопрос о специфике сатиры можно только приветствовать. Тем более, что статья его пронизана боевым духом полемики, а конкретные замечания во многом верны. Интересны, в частности, рассуждения Д. Николаева о положительном герое в сатире. Вполне оправданным представляется нам также его протест против расширительного толкования объекта сатиры, против проскальзывающей в иных критических статьях тенденции навязать писателю-сатирику советы, осуществление которых противоречит обличительной по преимуществу направленности сатирического искусства. Реплика "В защиту специфики сатиры" могла бы стать началом полезного и плодотворного разговора об особенностях этого рода литературы, о состоянии современного сатирического искусства и путях его дальнейшего развития, если бы автор ее не выдвинул ряд положений, совершенно не соответствующих практике сатирического искусства и довольно односторонне ориентирующих нашу сатиру в ее художественных исканиях. Так, вряд ли может быть принята точка зрения Д. Николаева на соотношение героики и сатиры, которую о" развивает, полемизируя с тем, что пишет в своей статье "Сатира и героика" Л. Ершов ("Звезда", 1960, N 9). На вопрос о возможности воплощения "героического"1 в сатире Л. Ершов отвечает утвердительно, справедливо считая, что мотивы высокой нравственности, героическая устремленность писателя не могут не воплотиться в художественном образе, даже если он по своей природе и является сатирическим. -------------------------------------------------------------------------------- 1 Термин этот употребляется в статьях, собственно говоря, в двух значениях. В одних случаях под ним подразумевается определенный круг представлений и взглядов автора; в других случаях - о "героическом", точнее, о "героике" говорят как о художественной форме, которая с наибольшей полнотой выражает идеал писателя, его отношение к героическому в жизни, его понимание героизма. стр. 197 -------------------------------------------------------------------------------- "...хотя сатирик, - пишет Л. Ершов, - изображает по преимуществу негативные стороны действительности, пламя героического воодушевления не оставляет его. Идеал, героическое - это крылья сатиры". "Пламя героического воодушевления" не остается "вещью в себе", а оплодотворяет художественный образ, сказываясь на самом характере сатирического изображения, проявляясь в пафосе произведений, их интонационном строе и т. д. Бывает, что героические представления, героическое воодушевление писателя выражаются в сатире не негативно и опосредствованно, а прямо, в позитивной форме, в форме героики, которая, переплетаясь с критическими мотивами, органически входит в общий план изображения. Правда, этот способ типизации абсолютизируется Л. Ершовым; он придает ему в известной мере нормативный характер, полагая, что без соединения героики с сатирой вряд ли может быть создано подлинно значительное сатирическое произведение. Стремление Л. Ершова утвердить один из способов типизации, одну из форм выражения героического в сатире в качестве своеобразного эталона, чуть ли не определяющего критерия в оценке сатирического искусства вызвало у Д. Николаева ряд справедливых критических замечаний. При всем этом ему не удается наметить правильное решение вопроса, - его точка зрения на соотношение героики и сатиры нуждается в весьма серьезных коррективах. Если Л. Ершов рассматривает слияние сатиры и героики как некую панацею чуть ли не от всех бед и слабостей в развитии сатирического искусства, то Д. Николаев впадает в другую крайность, начисто отвергая даже саму возможность проявления в сатире героических мотивов. По его мнению, "героическое" может быть воплощено лишь в особой художественной форме, лишь в особых, отнюдь не сатирических жанрах и видах литературы. "...идеал, - пишет он, - отчетливо выражается в лучших (почему только в лучших? - А. У.) сатирических произведениях, но выражается прежде всего и главным образом негативно - путем отрицания того, что ему не соответствует. Нередко (особенно в советской сатире) он находит и позитивное воплощение, однако не в форме героики..." (курсив мой. - А. У.). И еще: "Сатира действительно не противоречит героике, если иметь под этим в виду, что в классической и нашей советской литературе существуют и развиваются обе литературные тенденции, оба вида литературы: и героический эпос, героическая драма и - сатирический эпос, сатирическая (выделено автором) драма. Но это все же различные виды, жанры литературы" (курсив мой, - А. У.). В чем же усматривает Д. Николаев причину, делающую невозможным объединение в пределах одного жанра, в рамках одного произведения героики и сатиры? Причина эта якобы в том, что героика противоречит природе сатирического изображения. Критику представляется, что сатиру следует всячески оберегать от вторжения в нее "инородных тел", а то она потеряет свое лицо, да еще чего доброго из искусства, бичующего пороки и язвы общества, превратится в мадригал. Какое же теоретическое обоснование получает в статье Д. Николаева мысль о том, что героика несовместима с самой спецификой сатиры? По существу никакого. И это не случайно. Потому что в пользу подобного умозаключения трудно найти какие-либо мало-мальски серьезные доводы. В частности, высказывания такого крупнейшего представителя сатирического искусства, как Щедрин, намечают иное решение вопроса о соотношении героики и сатиры. По мысли Щедрина, создание истинно значительного сатири- стр. 198 -------------------------------------------------------------------------------- ческого произведения немыслимо без того, чтобы в нем не получил своего художественного выражения идеал писателя. "Чтоб сатира была действительною сатирою и достигала своей цели, - писал великий сатирик, - надобно, во-первых, чтоб она давала почувствовать читателю тот идеал, из которого отправляется творец ее..." (курсив мой. - Л. У.). Если же исходить из того, что идеал - широкая и многогранная категория, вбирающая в себя и представления героического порядка, то нельзя не прийти к выводу о том, что сатира не отделена от "героического" китайской стеной, как это пытается доказать в своей статье Д. Николаев. Корень ошибки Д. Николаева - в слишком узком понимании специфики сатиры, которая по существу сводится им только к объекту и целям сатирического изображения. В своей статье критик не делает различия между объектом сатиры и содержанием сатирического произведения, которое в известном смысле шире, богаче, многограннее. Как известно, в рамки сатирического произведения порой оказываются включенными не только изжившие себя явления, но и другие стороны жизни, выражающие прогрессивные тенденции общества, что не может не отразиться на общем ходе повествования, на образной структуре произведения. Но дело не только в этом. Статья Д. Николаева вообще страдает известной недооценкой субъективной стороны художественного образа в сатире. Ведь своеобразие сатирического произведения, идейно-эмоциональная атмосфера повествования, особенности сюжетного развития зависят не только от того конкретного жизненного материала, который положен в основу отрицательного образа, но и от авторского к нему отношения, от исходных позиций писателя. И если в писательском мироощущении наличествуют героические представления и он в своем стремлении как можно резче обнажить уродливость осмеиваемых им отрицательных явлений сталкивает их с передовыми, героическими по своей природе силами, - героика, героические мотивы не могут не получить своего художественного воплощения, не могут не прозвучать в сатирическом произведении. Будучи весьма уязвимой в теоретическом плане, точка зрения Д. Николаева на соотношение героики и сатиры не подтверждается и практикой сатирического искусства. Далеко не случайным представляется нам то обстоятельство, что большой и многообразный опыт советской сатирической литературы не нашел в статье почти никакого отражения. Из всех выдающихся мастеров советской сатиры в ней оказались упомянутыми лишь И. Ильф с Е. Петровым и Маяковский, произведения которого, по мнению Д. Николаева, якобы подтверждают его мысль о противопоказанности героики сатире. Но сатирическое творчество великого поэта революции свидетельствует как раз об обратном, оно является прекрасным примером органического слияния, сочетания в рамках одного произведения критицизма с утверждающим пафосом, с героическими мотивами. Итак, какую же трактовку получает в статье Д. Николаева сатира Маяковского? "В творчестве Маяковского, - пишет критик, - действительно наряду с сатирическими комедиями и стихотворениями есть и произведения, раскрывающие и прославляющие героику нашего времени. Но это... разные произведения, разные (курсив мой. - Л. У.) жанры. Правда, в "Мистерии-буфф" поэт стремился совместить "героическое, эпическое и сатирическое изображение нашей эпохи", но ведь, давая "Мистерии-буфф" этот подзаголовок, Маяковский стр. 199 -------------------------------------------------------------------------------- тем самым и подчеркивал, что это произведение несет на себе явные черты "контаминации" жанров". "Но, может быть, - спрашивает далее Д. Николаев, - концепцию Л. Ершова подкрепляют такие произведения Маяковского, как "Баня" и "Клоп"?" И, не утруждая себя даже самым кратким разбором этих пьес, отвечает: "...и эти примеры... бьют мимо цели". Так ли это? Увы, не так. У Маяковского действительно есть произведения, в которых раскрытие героического характера революционной эпохи является не только ведущей, но порой и единственной темой. Таково, например, лирическое стихотворение "Товарищу Нетте - пароходу и человеку", повествующее о красоте и величии подвига советского дипкурьера. Что же касается сатирических произведений поэта, то среди них встречаются стихотворения, написанные с остро критическим авторским отношением к изображаемым отрицательным явлениям и вместе с тем с чувством большой жизнеутверждающей силы и оптимизма, в которых, однако, отсутствует прямое выражение героических мотивов - "Бюрократиада", "О "фиасках", "апогеях" и других неведомых вещах", "О том, как у Керзона с обедом разрасталась аппетитов зона", "Протекция", "Общее руководство для начинающих подхалим", "Сплетник" и др. Такой характер решения сатирической темы, разумеется, нисколько не преуменьшает идейной силы и художественного значения этих стихотворений. Во многих случаях Маяковский избирает такой способ изображения, который приводит к позитивному воплощению "героического" в художественной ткани сатирического произведения. Причем зачастую героика раскрывается исключительно лирическими средствами. Вот как заканчивается одно из таких сатирических стихотворений - "Две культуры". Нарисовав злую сатирическую картинку времяпровождения "культурнейшего общества", собирающегося у "мадам", которая, "как горилла, орет, от гнева розовая", на кухарку Пелагею: "Снова суп переварила, некультурное рыло, дура стоеросовая!", поэт завершает свой рассказ следующими призывными строками: В Париже теперь мадам и родня, а новый советский быт ведет работницу к новым дням от примусов и от плит. Культура у нас - не роман да балы, не те танцевальные пары. Мы будем варить и мыть полы, стр. 200 -------------------------------------------------------------------------------- но только совсем не для барынь. Работа не знает ни баб, ни мужчин, ни белый труд и ни черный. Ткачихе с ткачом одинаковый чин на фабрике раскрепощенной. Вглубь, революция! Здесь прежде всего важно отметить, что заключительные строки стихотворения органически вытекают из предшествующего повествования, что сатирическая тема естественно перерастает в авторский монолог, в страстный лирический призыв. В этом своем призыве поэт, как мы видим, вдохновлен самыми высокими понятиями, самой высокой моралью - принципами и нравственностью социалистического общества, величием той грандиозной перестройки, которая происходит в стране, иными словами - героизмом революционной эпохи. И это стихотворение - отнюдь не исключение в сатирической практике Маяковского; напротив, именно в нем, в произведениях такого типа с наибольшей силой и полнотой раскрывается своеобразие сатирического дарования великого поэта революции, проявляются общие особенности его сатиры послеоктябрьского периода, развитие которой столь блистательно завершилось в конце 20-х годов пьесами "Клоп" и "Баня". При рассмотрении этих пьес, вобравших в себя все то лучшее, что было характерно для предшествующего пути Маяковского-сатирика, несостоятельность позиции Д. Николаева становится особенно очевидной. По мнению критика, в этих пьесах, и в частности в "Бане", отсутствует героическая тема; в ней, как ему представляется, действуют лишь "персонажи положительные", признать которых "героическими невозможно". Собственно говоря, ответ на вопрос: нашли ли в этой сатирической комедии выражение героические мотивы? - не сводится к характеристике образов Велосипедкина и Чудакова. Дело в ином, более существенном - в раскрытии своеобразия авторского замысла и основного конфликта пьесы. Высказывания самого Маяковского по поводу постановки "Бани" не оставляют сомнений в том, что он, работая над пьесой, ставил перед собой несравненно более широкую задачу, нежели только разоблачение бюрократизма. Поэт неоднократно подчеркивал, что "Баня" не только "бьет по бюрократизму", но и "агитирует за горизонт, за изобретательскую инициативу", "защищает... энтузиазм". Это две взаимосвязанные между собой стороны одной идеи, одной мысли, которую Маяковский сформулировал следующим образом: "...борьба с узостью, с делячеством, с бюрократизмом, за героизм, за темп, за социалистические перспективы" (курсив мой. - Л. У.) Сатирическое осмеяние "совбюрократов" занимает в пьесе центральное место, сцены, в которых Маяковский зло издевается над Победоносиковым, Оптимистенко и др., написаны с большим блеском. Но сатирик не ограничивается только критикой, обличением "совбюрократов". На это "зло" жизни он смотрит с точки зрения исторической перспективы стр. 201 -------------------------------------------------------------------------------- и героических усилий трудящихся масс, с энтузиазмом строящих социализм. Биение этой - настоящей, советской жизни, красота подвига людей, устремившихся в своем дерзновенном труде к будущему, чувствуются на протяжении всей пьесы. Тема будущего коммунистического общества, основы которого закладываются героическим трудом строителей социализма, играет исключительно важную роль в разрешении центрального конфликта комедии. Вот что говорит в пятом действии "Бани" Фосфорическая женщина - "делегатка 2030 года", прибывшая установить связь времен, будущего и настоящего, и "отобрать лучших... для переброски в "коммунистический век": "Вы сами не видите всей грандиозности ваших дел. Нам виднее: мы знаем, что вошло в жизнь. Я с удивлением оглядывала квартирки, исчезнувшие у нас и тщательно реставрируемые музеями, и я смотрела гиганты стали и земли, благодарная память о которых, опыт которых и сейчас высятся у "ас образцом коммунистической стройки и жизни. Я разглядывала незаметных вам засаленных юношей, имена которых горят на плитах аннулированного золота. Только сегодня из своего краткого облета я оглядела и поняла мощь вашей воли и грохот вашей бури, выросшей так быстро в счастие наше и в радость всей планеты". В этих словах прекрасно выражен один из основных мотивов пьесы - ее героическая приподнятость, устремленность в будущее. Его нельзя, конечно, рассматривать изолированно от других сюжетных линий комедии и, разумеется, прежде всего от центральной темы пьесы - темы разоблачения бюрократизма. Развитие сюжета приводит к тому, что Машина Времени уносит в "коммунистическое завтра", которое, по словам Фосфорической женщины, "примет всех, у кого найдется хотя бы одна черта, роднящая с коллективом коммуны, - радость работать, жажда жертвовать, неутомимость изобретать, выгода отдавать гордость человечностью", подлинных героев труда, сбрасывая, как хлам, столпов бюрократизма. Таким образом, мы видим, что ссылка Д. Николаева на произведения Маяковского с целью подкрепить реальными фактами истории литературы выдвинутый им тезис о якобы несовместимости сатиры с героикой, неосновательна. Что же касается И. Ильфа и Е. Петрова, которые в статье лишь упомянуты, то их творческий опыт и, в частности, знаменитые романы также свидетельствуют против взгляда Д. Николаева на соотношение героики и сатиры. Ведь "Двенадцать стульев" и - особенно - "Золотой теленок" при всем том, что в центре их - разоблачение мира стяжательства и наживы, написаны с ощущением иной жизни, органически враждебной всем этим Корейко, Полыхаевым, Дядьевым и Ко, глубоко чуждой' приобретательской деятельности великого комбинатора. И хотя этот мир "золотого тельца" и стремится упрочить свои позиции в жизни, его попытки "задать тон" обречены на неудачу, выглядят комически, потому что все эти разных статей и оттенков рыцари наживы - только лишь "островки прошлого" в океане того всеобщего энтузиазма, который охватил всю страну, делающую рывок к социализму. В этом отношении достаточно сослаться на одну из завершающих все повествование глав "Золотого теленка", рассказывающую о том, как, заполучивший, наконец, свой заветный миллион, Остап решил показать Корейко "злачные места" Багдада, познакомить его с той самой "восточной экзотикой", кото- стр. 202 -------------------------------------------------------------------------------- рой так славился недавно этот край. Вот эта исключительно важная для понимания идейного смысла книги и очень точно передающая ее общий пафос, ее идейно-эмоциональную настроенность сцена: "Я считаю первейшей своей обязанностью, - сказал Бендер хвастливо, - познакомить вас с волшебным погребком. Он называется "Под луной". Я тут был лет пять тому назад... Какой погребок! Полутьма, прохлада, хозяин из Тифлиса, местный оркестр, холодная водка, танцовщицы с бубнами и кимвалами. Закатимся туда на весь день... Однако погребка "Под луной" уже не было. К удивлению Остапа, не было даже той улицы, "а которой звучали его бубны и кимвалы. Здесь шла прямая европейская улица, которая обстраивалась сразу во всю длину. Стояли заборы, висела алебастровая пыль, и грузовики раскаляли и без того горячий воздух". Выяснилось, что на месте другого "злачного местечка" расположился "городской музей изящных искусств"; заведующий музеем - "юноша в ковровой бухарской тюбетейке на бритой голове", показывая достопримечательности своего города, говорит: "- Что здесь будет через год! Асфальт! Автобус! Институт по ирригации! Тропический институт!.. - А как у вас с такими... с казачками в азиатском роде, знаете, с тимпанами и флейтами? - нетерпеливо спросил великий комбинатор. - Изжили, - равнодушно ответил юноша, - давно уже надо было истребить эту заразу, рассадник эпидемий. Весною как раз последний вертеп придушили... - Придушили? - ахнул Корейко. - Честное слово! Но зато открыта фабрика-кухня. Европейский стол. Тарелки моются и сушатся при помощи электричества. Кривая желудочных заболеваний резко пошла вниз... По дороге в гостиницу молодой человек неожиданно остановил возницу, высадил миллионеров, взял их за руки и, подымаясь от распиравшего его восторга на цыпочки, подвел к маленькому камню, отгороженному решеточкой. - Здесь будет стоять обелиск! - сказал он значительно. - Колонна марксизма! Заканчивается эта сцена следующим чрезвычайно знаменательным разговором: "-Я на вокзал, - сказал Корейко, оставшись наедине с Бендером. - Поедем в другой город кутить? - спросил Остап... - С меня хватит, - ответил Александр Иванович, - я поеду на вокзал сдавать чемодан на хранение, буду здесь служить где-нибудь в конторщиках. Подожду капитализма. Тогда и повеселюсь. - Ну, и ждите, - сказал Остап довольно грубо, - а я поеду. Сегодняшний день - это досадное недоразумение, перегибы на местах. Золотой теленочек в нашей стране еще имеет кое-какую власть!" Но Остап напрасно тешил себя мыслью о прочности власти "золотого теленочка". Оказалось, что все увиденное им с Корейко в далеком среднеазиатском городе - не исключение, а естественное течение жизни. И на последних страницах романа даже самый живучий представитель старого мира, самый предприимчивый из рыцарей наживы оказался вынужденным признать свое поражение. Графа Монте-Кристо из него не вышло - потому что та жизнь, к которой он стремился, окончательно и бесповоротно похоронена, потому что стр. 203 -------------------------------------------------------------------------------- деньги потеряли ту магическую силу, которую они имели, потому что страна живет героической трудовой жизнью. Думается, что вряд ли требуются еще какие-либо доказательства ошибочности точки зрения Д. Николаева на соотношение героики и сатиры. Эта точка зрения, возможно, и не заслуживала бы столь подробного разговора, если бы все многообразие этого рода литературы не укладывалось Д. Николаевым в прокрустово ложе надуманной схемы, если бы он, как уже отмечалось, некоторыми своими утверждениями не ориентировал бы весьма односторонне нашу сатирическую литературу. стр. 204